June 16th, 2016

последнее желание набожного злодея

(грузинский князь Сулхан Орбелиани, в монашестве - Саба, поведал некогда такую притчу)
жил злодей, творивший всякие преступления. Но был он набожен - и совершив грех, раскаивался и молился. А потом невыдерживал и злодействовал снова.
Когда пришел его час и привели его ангелы на Суд, сказал Бог:
- Ты молился Мне - но все творил злые дела. Потому проси чего хочешь, только не рая: место твое в аду. И это последнее твое желание.
И сказала душа злодея:
- Раз так, сделай меня, Боже, таким великаном, чтоб кроме меня никому не было места в аду. Или сделай маленьким ад. - Пусть только я буду там.
Тут даже ангелы изумились.
- Ладно, - сказал Бог. - Твоя взяла. Иди в рай.

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XVI серия

КРАСНОЕ СОЛНЫШКО
великокняжеская гридница гремела сотнями голосов. Заново отстроенная и значительно расширенная она представляла огромную каменную залу в два этажа. Архитектор византиец снял низкие давящие своды, и сени наверху «повисли в воздухе». По этому поводу в Киеве ходила загадка: «Где гридница без потолка, а сени без пола?» Отгадку знал каждый — в великокняжеских хоромах. Грек пробил наверху стрельчатые окна, заставил их кусками желтого, синего и червонного, как кровь, стекла. Выписанные из Царьграда мастера намалевали по стенам разные виды: великий князь на охоте пронзил длинным копьем тура, великий князь на войне впереди своих дружинников, великий князь с многочисленными сыновьями и женою Анной. Только на одной стене осталась мозаика, сделанная еще при Игоре Старом,— князь Бож поражает склоненных перед ним обров. Мозаику подновили, протерли мылом, выпавшие смальты заменили другими, и теперь она сияла, как новая. Все висевшее здесь ржавое оружие снесли в камору; на бронзовых крючьях развесили франкские мечи и щиты алеманов — огромные, гнутые, расписанные драконами и шашешницами, тяжелые римские копья — фрамеи глядели, как змеиные головы. В одном углу — железный истукан — доспехи, подаренные Владимиру польским королем Болеславом Храбрым. Княжеское место осталось под мозаикой, но раньше, при Святославе, здесь стояло дубовое кресло с изрезанными ножом подлокотниками (князь делал памятные зарубки), а теперь — настоящий трон из черного дерева, отделанный слоновой костью. Он возвышался, осененный бархатным балдахином, по которому, как гусиные лапы, чернели трезубцы. Свисали увесистые золотые кисти... Трон был пуст. Подле него сидел на ступеньке младший сын Владимира, Глеб, и, не обращая внимания на невообразимый гвалт, лязг железа и взрывы хохота, играл с боярином в шахматы.
Гридница была переполнена дружинниками. Они устроились на лавках, крытых коврами, и просто на полу. Шли ристания. Посередине медного звонкого пола головешкой от факела был начерчен широкий круг, в котором ходили поединщики. Они были в панцирях, шеломах с опущенными переносьями, в налокотниках и поножах. Каждый держал медный щит, древко копья со снятым наконечником и обмотанным тряпками и ремнями концом (весьма гуманно - и я бы сказал, современно. - germiones_muzh.). Один шаг за черту — и поединщик считался побежденным. Разрешалось выбить из круга (- а вот правила практичней чанбары! Тут хвалю. - germiones_muzh.) любого из противников, и поэтому в нем непрерывно двигались, уходя друг от друга и неожиданно нападая. Сражались сразу три пары, стенка на стенку.
Зрители шумно выражали свои восторги и недовольства. Это были большею частью дружинники из старейшей дружины — богатые воины, бояре и боярские дети. Многие из них участвовали в дальних походах великого князя. Помнили они песчаные берега Волги — владения серебряных булгар, и вязкие болота дреговичей, и стены разрушенного Корсуня. Это был народ крепкий, ядреный, с обветренными шитыми-перешитыми лицами, с перекатывающимися под рубахами буграми мускулов, цвет и надежда молодой Руси. Были здесь и старики, ходившие со Святославом в Болгарию и на Царьград, евшие с ним конину на голодном Белом берегу, свидетели его смерти, когда пронзили его каленые печенежские стрелы. Одеты были в кафтаны и шелковые рубахи, подхваченные расшитыми кушаками.
В одной тройке бились лучшие копейщики дружины — Дунай, Чурило и Гремислав, в другой — Ратибор, Несда и Святополк, сын великого князя. Дунай и Чурило, рослые, закованные в железо, ходили рядом с маленьким юрким Гремиславом. Ратибор и Несда не уступали им в росте, а Святополк даже превышал. Тонкий, гибкий, он хладнокровно выжидал случая, чтобы ударить наверняка. Копья тупо стучали о щиты.
— Дунай, нападай, коли Несду! Ратибор слева! Славный удар! Держишься еще, Гремислав-горошек? Катись под ноги ему! Бей! Святополк, чего пятишься, не рак, чай! Ступнул! За черту ступнул. Кто ступнул? Чурило ступнул, святой крест! Не видели! Продолжай, Чурило, коли Святополка, чего он кружится; не в хороводе ты, Святополк! — неслось со всех сторон.
Крики горячили поединщиков, они все чаще и чаще нападали, высовывались из-за щитов. Метались по кругу, нанося беспорядочные удары. Только Святополк, казалось, не слышал насмешек. Не сводя глаз с конца копья, крепко прижав его к бедру, он ходил, нанося точные удары. Вот перед ним встал Чурило — первый киевский щеголь: епанча белоснежная, усы стрелкой, волосы подвиты, даже копье держит как-то особенно, будто на конце его птица.
Сделали несколько ложных выпадов — вправо, влево, вниз. Святополк открылся на секунду, и Чурило ткнул его в грудь. Святополк тотчас же отскочил, закрылся, еще крепче сжалась серая полоска рта. Вдруг гридница взметнулась и заревела, заплескала в ладоши — из круга вылетел и растянулся во всю длину, так что зазвенел медный пол, Несда. Сильным ударом в лицо сбил его Дунай — силач, каких мало было в дружине, широкоплечий, с черной гривой волос по самые плечи, в кольчуге с подзором из синих вороненых колец, с прикрепленных к груди златником (вообще златая монета – «златница», «златник». Но могла быть дана, как награда. – germiones_muzh.) Владимира аа буйство и храбрость, проявленные при взятии Корсуни. Ратибор и Святополк мгновенно перебежали в середину крута, стали спинами друг к другу; положение их стало безнадежным. Вдвоем они вряд ля могли выстоять против таких опытных соперников.
— Проси пощады, Святополк? Ратибор, сдавайся! — слышались выкрики, и гридница дрожала от голосов.
Святополк рванулся на Чурилу, укрывшись щитом, и пошел напролом. Копье Чурилы скользнуло по бедру Святополка, а сам Чурило стал пятиться, он не ожидал от противника подобной прыти и ступил за черту. Как взревела гридница! Закричали, затопали ногами.
— Нечестно, не копьем, щитом выдавил!
— Честно, честно? В битве не скажешь «нечестно»! Вышиб за буй Чурилу!
Тот снял шелом и спокойно отошел в сторону. Снова силы уравнялась, но ненадолго — Дунай навалился на Ратибора, навес ему сокрушающей удар в грудь. Ратибор пошел на отчаянный шаг — бросил свое копье и схватился за древко противника. Они постояли друг против друга и вышли оба сразу — их подтолкнул Святополк. Он придавил щитом Ратибора, тот потянул за собой Дуная.
Снова заревела гридница.
— Нечестно! Нечестно? — кричали уже многие.
— На своего напал! Остановить ристание! Святополк Ратибора выжал.
Кричали чуть ли не в самое ухо Святополку, поднялись с мест в возмущении. Но воевода Свенельд, дряхлый столетний старик, кому доверили решать споры, сделал знак продолжать поединок. Волнение не унималось, но оно мало беспокоило Святополка. Он застыл в боевой позе, выставив колено и подавшись туловищем, используя свой рост, намного превосходящий рост Гремислава. Тот чувствовал себя довольно-таки неуверенно, суетился, перебирал руками древко. Святополк перешел в наступление, следа не осталось от его сдержанности, он сам искал встречи с противником. Гремислав только однажды ткнул его в плечо и потом забегал по кругу, уходя от схватки, бежал все быстрей и быстрей. Свенельд недовольно нахмурил брови. Дружина хохотала:
— Покатился горошек, не поймаешь! Под ноги гляди! Гоняй его, Святополк, до вечера, а мы прочь пойдем!
Но Гремислав вдруг остановился и ударил княжича в живот. Святополк согнулся, движения его снова стали размеренными.
— Так его! Так! Наседай, Гремислав!
Подбодренный криками, тот яростно бросился на княжича.
Несколько минут казалось, что Гремислав побеждает, уже перешел в защиту Святополк, шагнул к роковой черте. Но это был хитрый прием. Гремислав не разгадал его, Святополк выиграл расстояние и вдруг обрушился, погнал противника к середине круга, потом близко и черте и, наконец, мощным ударом опрокинул его. Это было уже по всем правилам и так великолепно, что все даже рты открыли от изумления.
— Отменный удар! Удар витязя! Слава! Слава! Слава! — воскликнули дружинники в один голос.— Святополку-княжичу слава! Победил! Забила дуб осина!
Святополк стоял в центре круга, сняв шелом и держа его под мышкою. Маслянистые волосы взъерошились, торчали в разные стороны, серые, с зелеными точками глаза чуть мерцали. Он ждал, что скажет старый воевода. Не поднимаясь, тот важно изрек: «Победил Святополк», и протянул ему красную стрелу с серебряным наконечником. «Кий резал»,— было написано на ее древке рукою первого князя. Святополк поклонился и принял стрелу. В это время вошел великий князь Владимир Святославич. При его появлении все встали и замолчали. Владимир остановился в дверях — высокий, в летах уже человек, но крепкий и стройный, как кипарис, что растет в достопамятной Тавриде. Чистый лоб, каштановые с проседью волосы, отливающие бронзой, тонкий, с едва заметной горбинкой нос, красиво загнутые дуги смоляных бровей. Лицом он походил на свою мать — рабыню Малушу. Только глаза, как у Святослава,— светлые, строгие. Коротко подстриженная клином бородка и тонкие усы моложавили его, придавали лицу что-то юношеское. Одет он был по-византийски: в малиновый хитон с переброшенным через плечо и подхваченным рукою лором — богато украшенным платом из багряницы, на котором сиял золотой трезубец.
Князь окинул гридницу взглядом, ощупал каждого глазами, и никто не вынес его светлого взора, все опустили головы. Только Свенельд кивнул и остался сидеть, да Глеб сидел, погруженный в раздумье. Он ничего не замечал — его ладью бил ферзь боярина. По тому, как долго молчал Владимир, все поняли, что надвигается гроза. Князь тихо, но внушительно позвал:
— Дунай! Чурило! Несда! И ты, Ратибор! Наденьте насадки на копья!
Пронзительным взглядом смерил Святополка:
— Пропасть тебе, как молодому месяцу!
Приблизился тяжелыми шагами, стараясь сдержать клокочущее в груди негодование:
— Подай твое копье, Святополк!
Отец и сын стояли и смотрели друг на друга. Даже как будто Владимир больше нервничал, у него дергалось веко правого глаза. Святополк минуту помедлил и протянул копье. Князь принял его.
— И стрелу! — властно протянул раскрытую ладонь великий князь.
По рядам дружинников прошел легкий шепот — никто, даже сам князь, не смел дотронуться до красной стрелы победителя. Святополк знал это, чуть усмехнувшись уголком рта, он вложил стрелу в руку отца. Тот сейчас же сломал ее. Дружинники ахнули, а Святополк побледнел.
— Что, Дунай, насадил железо на ратище? — не оборачиваясь, спросил Владимир.— Берите княжича и ведите его в поруб у Ворон-грай-терема! Он изменил мне, крамолу ковал вместе с епискупом Рейнберном, прелагатаем (прелагатай - шпион) короля Болеслава!
Все похолодели от этой новости, настолько она была неожиданной; кто-то ахнул, кто-то присвистнул... Святополк стоял невозмутимо-спокойный, не отрываясь, глядел в лицо князя.
— Что, Святополк,— продолжал Владимир, нимало не смущаясь, — признаешь за собой крамолу али все это наветы врагов твоих? Знаешь вину за собой? Ответствуй, черная немочь!
Святополк гордо выпрямился:
— Знаю! — сипло, с ненавистью, выдавил он.
— Ага! — воскликнул великий князь удовлетворенно.— Он знает! В поруб его, злодея... Что стали, витязи? Ведите его в поруб! Во мрак! Да просветит господь его заблудшую душу — пристанище злодейских умыслов и порока.
Названные дружинники окружили недавнего их победителя и повели к выходу.
— Стражу поставить крепкую! — бросил им вслед Владимир. — Да покарает всевышний поднявшего десницу на государя и отца.
Владимир широко перекрестился, а за ним и все присутствующие в гриднице христиане.
— Урок великий нам, витязи!.. Никто безнаказанным не останется,— проходя к трону, объявил князь. —Все схвачены — Рейнберн и его пособники.
Владимир сел прямо, словно сокол на ветке, расправил складки одежды:
— А теперь совет держать будем. Эй, сдвиньте столы — распотешились, как мужичье на лугу, нет у вас почтения к князю.
Столы вынесли па середину, придвинули к трону.
— Садитесь! А ты, Глеб, — обратился он к младшему сыну, — иди!
Глеб, на которого удручающе подействовал увод Святополка, неловко поклонился и направился к выходу, зажав в руке ферзя.
— Шашешницу захвати! — крикнул ему вслед Владимир и, когда тот возвратился, добавил мягче: — Негоже ей тут у ног моих быть. Эх ты, тихоня! — ласково потрепал Владимир по щеке Глеба. — А ты что на отца своего замыслил? Ладно, ступай — знаю твое золотое сердце. Иди, разумник.
Глеб, стыдливо прижав к груди шашешницу, пошел к выходу.
— Вот какое дело, бояре,— начал Владимир, не дав никому опомниться,— гонец ко мне летит за гонцом. Отовсюду — с Десны и с Побужья, из Тмутаракани и из-за Сулы. Печенежские орды пожгли Васильков, чуть не взяли Белгород. Чернигов осажден уже другую неделю, жители изнемогают гладом. Разбои творятся повсюду, вы сами-то знаете, и наших немало вотчин разорено. Смерды бегут в леса, прячутся, и никакими судьбами их оттуда не вызволишь! Хозяйства-усадьбы нищают, дань идет малая, в три раза меньше прошлогодней. А что мы возьмем в полюдье? Кругом только полынь да кузнечики. Одни головешки на месте сел. Не принесем же мы их в скотницу (скотница – казна) княжества! Страну нашу нурманы Гардарикой величают — страной городов, а как будут величать потомки? Проклянут нас внуки и правнуки, проклятье призовут на наши тени, и не будет нам места в другом мире!
Речь Владимира звучала все грознее, все круче взлетали его слова, и потупились дружинники.
— Гнев и презрение потомков! Слышите, витязи? — поднял указательный перст Владимир.— Песьеголовый хакан уже на подступах. Не сегодня-завтра он будет в Киеве. Погибнет Русь, и вороны полетят там, где был город в злате и зелени, где стояло великое царство — Гардарика!
Владимир посмотрел в одну, в другую сторону и, пристукивая кулаком по трону, продолжал:
— Надо двинуть дружины на наши границы по Сейму и Суле, и по Роси, и по Стугне! Это ворота, настежь открытые, оттуда валят кочевники. Мы закроем эти ворота! Поставим кругом заставы и срубим городки. Укрепим границы, и процветут новые города. С вами, витязи, пойдут в степи греческие мастера и новгородские плотники, искусные в градостроительстве. Они же будут рубить лес и выносить засеки. Не хватит леса — с севера спустим плотами. На золото и новые земли я не поскуплюсь.
— Князь, почему не объявишь поход (- дальний – в Степь. – germiones_muzh.)? — вырвалось у пожилого, с пепельной тучей волос боярина.
— Да, да! — поддержали его несколько голосов. — Нарубить войска и объявить поход!
— Нет, витязи,— ответил Владимир, величественным жестом останавливая слишком горячих. — Войско теперь собрать трудно — много сел погорело, кругом смуты, смерды бегут, а тут еще разбойники на дорогах... И что сделает войско? Печенеги избегают сражений, волчьими стаями рыщут они. Что сделает войско? Оно никого не найдет в степи и будет топтать ковыли. Кони печенегов выносливые и в быстроте не уступают угрской породе. Пошлем дружины.
Дружинники зашумели, слова князя не нашли сочувствия. Не стесняясь, переговаривались друг с другом, шептались. Поднялся боярин Михайло Потык — владетель многих земель вокруг Киева, мужчина высокий, статный, с тонким нервным лицом.
— Великий князь,— начал он, и голос его дрожал от обиды,— что ты надумал такое недоброе? Боярство не может идти в степи и нести службу, которая под стать простым воинам, смерду и наемнику. Валяться на голой земле, жариться под солнцем, стрелять куропаток и ждать печенега? И он придет! Не сдержат его заставы — всю степь не отгородишь от Руси. Придут и перебьют людишек.
— А что без нас будешь делать? — зло выкрикнул кто-то.
— Никак нельзя покидать нам Русь,— продолжал Михайло Потык увещевать князя,— Ты сам говоришь — нет порядка в стране! Как же бросить вотчину, усадьбы, села и веси наши? На кого оставить? Разворуют, растянут добро!
— Об этом я позабочусь! — перебил его Владимир.
— Что «позабочусь»! Не хотим в степь! Не пойдем! Пусть войско идет туда и наемники, щиты за спину — ноги в руки! Им все равно где быть, лишь бы жалованье! Смерды должны защищать нас — своих господ, а не мы смердов!
— А кто ты без смерда? — спросил князь...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

о лунных красках

...оба раза в ясное полнолуние, при свете которого вдали мерцали закругленные вершины Шварцвальда. Замечательны краски в подобные ночи — лунные краски, запечатлевшиеся на всем, словно предчувствия красок. Видишь их лишь тогда, когда ищешь их. Так, в мире есть много вещей, которые воспринимаешь только тогда, когда знаешь о них. И есть другие, какие не видишь никогда.

ЭРНСТ ЮНГЕР (1895 - 1998). САДЫ И ДОРОГИ

ПРОСПЕР МЕРИМЕ

МАТТЕО ФАЛЬКОНЕ (корсиканская история. – germiones_muzh.)

если пойти на северо-запад от Порто-Веккьо, в глубь острова, то местность начнет довольно круто подниматься, и после трехчасовой ходьбы по извилистым тропкам, загроможденным большими обломками скал и кое-где пересеченным оврагами, выйдешь к обширным зарослям маки. Маки – родина корсиканских пастухов и всех, кто не в ладах с правосудием. Надо сказать, что корсиканский земледелец, не желая брать на себя труд унавоживать свое поле, выжигает часть леса: не его забота, если огонь распространится дальше, чем это нужно; что бы там ни было, он уверен, что получит хороший урожай на земле, удобренной золой сожженных деревьев. После того как колосья собраны (солому оставляют, так как ее трудно убирать), корни деревьев, оставшиеся в земле нетронутыми, пускают на следующую весну частые побеги; через несколько лет они достигают высоты в семь-восемь футов. Вот эта-то густая поросль и называется маки. Она состоит из самых разнообразных деревьев и кустарников, перепутанных как попало. Только с топором в руке человек может проложить в них путь; а бывают маки такие густые и непроходимые, что даже муфлоны не могут пробраться сквозь них.
Если вы убили человека, бегите в маки Порто-Веккьо, и вы проживете там в безопасности, имея при себе доброе оружье, порох и пули; не забудьте прихватить с собой коричневый плащ с капюшоном – он заменит вам и одеяло и подстилку. Пастухи дадут вам молока, сыра и каштанов, и вам нечего бояться правосудия или родственников убитого, если только не появится необходимость спуститься в город, чтобы пополнить запасы пороха.
Когда в 18… году я посетил Корсику, дом Маттео Фальконе находился в полумиле от этого маки. Маттео Фальконе был довольно богатый человек по тамошним местам; он жил честно, то есть ничего не делая, на доходы от своих многочисленных стад, которые пастухи-кочевники пасли в горах, перегоняя с места на место. Когда я увидел его два года спустя после того происшествия, о котором я намереваюсь рассказать, ему нельзя было дать более пятидесяти лет. Представьте себе человека небольшого роста, но крепкого, с вьющимися черными, как смоль, волосами, орлиным носом, тонкими губами, большими живыми глазами и лицом цвета невыделанной кожи. Меткость, с которой он стрелял из ружья, была необычной даже для этого края, где столько хороших стрелков. Маттео, например, никогда не стрелял в муфлона дробью (- имеется в виду: картечью. – germiones_muzh.), но на расстоянии ста двадцати шагов убивал его наповал выстрелом в голову или в лопатку – по своему выбору. Ночью он владел оружием так же свободно, как и днем. Мне рассказывали о таком примере его ловкости, который мог бы показаться неправдоподобным тому, кто не бывал на Корсике. В восьмидесяти шагах от него ставили зажженную свечу за листом прозрачной бумаги величиной с тарелку. Он прицеливался, затем свечу тушили, и спустя минуту в полной темноте он стрелял и три раза из четырех пробивал бумагу.
Такое необыкновенно высокое искусство доставило Маттео Фальконе большую известность. Его считали таким же хорошим другом, как и опасным врагом; впрочем, услужливый для друзей и щедрый к бедным, он жил в мире со всеми в округе Порто-Веккьо. Но о нем рассказывали, что в Корте, откуда он взял себе жену, он жестоко расправился с соперником, который слыл за человека опасного, как на войне, так и в любви; по крайней мере, Маттео приписывали выстрел из ружья, который настиг соперника в ту минуту, когда тот брился перед зеркальцем, висевшим у окна. Когда эту историю замяли, Маттео женился. Его жена Джузеппа родила ему сначала трех дочерей (что приводило его в ярость) и наконец сына, которому он дал имя Фортунато, – надежду семьи и продолжателя рода. Дочери были удачно выданы замуж: в случае чего отец мог рассчитывать на кинжалы и карабины зятьев. Сыну исполнилось только десять лет, но он подавал уже большие надежды.
Однажды ранним осенним утром Маттео с женой отправились в маки поглядеть на свои стада, которые паслись на прогалине. Маленький Фортунато хотел идти с ними, но пастбище было слишком далеко, кому-нибудь надо было остаться стеречь дом, и отец не взял его с собой. Из дальнейшего будет видно, как ему пришлось в том раскаяться.
Прошло уже несколько часов, как они ушли; маленький Фортунато спокойно лежал на самом солнцепеке и, глядя на голубые горы, думал, что в будущее воскресенье он пойдет обедать в город к своему дяде caporale (капрал – унтер-офицер французской армии. Корсика тогда уже была французским владением. – germiones_muzh.), как вдруг его размышления были прерваны ружейным выстрелом. Он вскочил и повернулся в сторону равнины, откуда донесся этот звук. Снова через неравные промежутки времени послышались выстрелы, все ближе и ближе; наконец на тропинке, ведущей от равнины к дому Маттео, показался человек, покрытый лохмотьями, обросший бородой, в остроконечной шапке, какие носят горцы. Он с трудом передвигал ноги, опираясь на ружье. Его только что ранили в бедро.
Это был бандит, который, отправившись ночью в город за порохом, попал в засаду корсиканских вольтижеров (- легкая пехота. Строевая тяжелая пехота называлась "линейной". - germiones_muzh.). Он яростно отстреливался и в конце концов сумел спастись от погони, прячась за уступы скал. Но он не намного опередил солдат: рана не позволила ему добежать до маки.
Он подошел к Фортунато и спросил:
– Ты сын Маттео Фальконе?
– Да.
– Я Джаннетто Санпьеро. За мной гонятся желтые воротники. Спрячь меня, я не могу больше идти.
– А что скажет отец, если я спрячу тебя без его разрешения?
– Он скажет, что ты хорошо сделал.
– Как знать!
– Спрячь меня скорей, они идут сюда!
– Подожди, пока вернется отец.
– Ждать? Проклятье! Да они будут здесь через пять минут. Ну же, спрячь меня скорей, а не то я убью тебя!
Фортунато ответил ему с полным хладнокровием:
– Ружье твое разряжено, а в твоей carchera нет больше патронов.
– При мне кинжал.
– Где тебе угнаться за мной!
Одним прыжком он очутился вне опасности.
– Нет, ты не сын Маттео Фальконе! Неужели ты позволишь, чтобы меня схватили возле твоего дома?
Это, видимо, подействовало на мальчика.
– А что ты мне дашь, если я спрячу тебя? – спросил он, приближаясь.
Бандит пошарил в кожаной сумке, висевшей у него на поясе, и вынул оттуда пятифранковую монету, которую он, вероятно, припрятал, чтобы купить пороху. Фортунато улыбнулся при виде серебряной монеты; он схватил ее и сказал Джаннетто:
– Не бойся ничего.
Тотчас же он сделал большое углубление в копне сена, стоявшей возле дома. Джаннетто свернулся в нем клубком, и мальчик прикрыл его сеном так, чтобы воздух проникал туда и ему было чем дышать. Никому бы и в голову не пришло, что в копне кто-то спрятан. Кроме того, с хитростью дикаря он придумал еще одну уловку. Он притащил кошку с котятами и положил ее на сено, чтобы казалось, будто его давно уже не ворошили. Потом, заметив следы крови на тропинке у дома, он тщательно засыпал их землей и снова как ни в чем не бывало растянулся на солнцепеке.
Несколько минут спустя шестеро стрелков в коричневой форме с желтыми воротниками под командой сержанта уже стояли перед домом Маттео. Этот сержант приходился дальним родственником Фальконе. (Известно, что на Корсике более чем где-либо считаются родством.) Его звали Теодоро Гамба. Это был очень деятельный человек, гроза бандитов, которых он переловил немало.
– Здорово, племянничек! – сказал он, подходя к Фортунато. – Как ты вырос! Не проходил ли тут кто-нибудь сейчас?
– Ну, дядя, я еще не такой большой, как вы! – ответил мальчик с простодушным видом.
– Подрастешь! Ну, говори же: тут никто не проходил?
– Проходил ли здесь кто-нибудь?
– Да, человек в остроконечной бархатной шапке и в куртке, расшитой красным и желтым.
– Человек в остроконечной бархатной шапке и куртке, расшитой красным и желтым?
– Да. Отвечай скорей и не повторяй моих вопросов.
– Сегодня утром мимо нас проехал священник на своей лошади Пьеро. Он спросил, как поживает отец, и я ответил ему…
– Ах, шельмец! Ты хитришь! Отвечай скорей, куда девался Джаннетто, мы его ищем. Он прошел по этой тропинке, я в этом уверен.
– Почем я знаю?
– Почем ты знаешь? А я вот знаю, что ты его видел.
– Разве видишь прохожих, когда спишь?
– Ты не спал, плут! Выстрелы разбудили тебя.
– Вы думаете, дядюшка, что ваши ружья так громко стреляют? Отцовский карабин стреляет куда громче.
– Черт бы тебя побрал, проклятое отродье! Я уверен, что ты видел Джаннетто. Может быть, даже спрятал его. Ребята! Входите в дом, поищите там нашего беглеца. Он ковылял на одной лапе, а у этого мерзавца слишком много здравого смысла, чтобы попытаться дойти до маки хромая. Да и следы крови кончаются здесь.
– А что скажет отец? – спросил Фортунато насмешливо. – Что он скажет, когда узнает, что без него входили в наш дом?
– Мошенник! – сказал Гамба, хватая его за ухо. – Стоит мне только захотеть, и ты запоешь по-иному! Следует, пожалуй, дать тебе десятка два ударов саблей плашмя, чтобы ты наконец заговорил.
А Фортунато продолжал посмеиваться.
– Мой отец – Маттео Фальконе! – сказал он значительно.
– Знаешь ли ты, плутишка, что я могу увезти тебя в Корте или в Бастию, бросить в тюрьму на солому, заковать в кандалы и отрубить голову, если ты не скажешь, где Джаннетто Санпьеро?
Мальчик расхохотался, услышав такую смешную угрозу. Он повторил:
– Мой отец – Маттео Фальконе.
– Сержант! – тихо сказал один из вольтижеров. – Не надо ссориться с Маттео.
Гамба был явно в затруднении. Он вполголоса переговаривался с солдатами, которые успели уже осмотреть весь дом. Это заняло не так много времени, потому что жилище корсиканца состоит из одной квадратной комнаты. Стол, скамейки, сундук, домашняя утварь и охотничьи принадлежности – вот и вся его обстановка. Маленький Фортунато гладил тем временем кошку и, казалось, ехидствовал над замешательством вольтижеров и дядюшки.
Один из солдат подошел к копне сена. Он увидел кошку и, небрежно ткнув штыком в сено, пожал плечами, как бы сознавая, что такая предосторожность нелепа. Ничто не пошевелилось, лицо мальчика не выразило ни малейшего волнения.
Сержант и его отряд теряли терпение; они уже поглядывали на равнину, как бы собираясь вернуться туда, откуда пришли, но тут их начальник, убедившись, что угрозы не производят никакого впечатления на сына Фальконе, решил сделать последнюю попытку и испытать силу ласки и подкупа.
– Племянник! – проговорил он. – Ты, кажется, славный мальчик. Ты пойдешь далеко. Но, черт побери, ты ведешь со мной дурную игру, и, если б не боязнь огорчить моего брата Маттео, я увел бы тебя с собой.
– Еще чего!
– Но когда Маттео вернется, я расскажу ему все, как было, и за твою ложь он хорошенько выпорет тебя.
– Посмотрим!
– Вот увидишь… Но слушай: будь умником, и я тебе что-то дам.
– А я, дядюшка, дам вам совет: если вы будете медлить, Джаннетто уйдет в маки, и тогда потребуется еще несколько таких молодчиков, как вы, чтобы его догнать.
Сержант вытащил из кармана серебряные часы, которые стоили добрых десять экю, и, заметив, что глаза маленького Фортунато загорелись при виде их, сказал ему, держа часы на весу за конец стальной цепочки:
– Плутишка! Тебе бы, наверно, хотелось носить на груди такие часы, ты прогуливался бы по улицам Порто-Веккьо гордо, как павлин, и когда прохожие спрашивали бы у тебя: «Который час?» – ты отвечал бы: «Поглядите на мои часы».
– Когда я вырасту, мой дядя капрал подарит мне часы.
– Да, но у сына твоего дяди уже есть часы… правда, не такие красивые, как эти… а ведь он моложе тебя.
Мальчик вздохнул.
– Ну что ж, хочешь ты получить эти часы, племянничек?
Фортунато, искоса поглядывавший на часы, походил на кота, которому подносят целого цыпленка. Чувствуя, что его дразнят, он не решается запустить в него когти, время от времени отводит глаза, чтобы устоять против соблазна, поминутно облизывается и всем своим видом словно говорит хозяину: «Как жестока ваша шутка!»
Однако сержант Гамба, казалось, и впрямь решил подарить ему часы. Фортунато не протянул руки за ними, но сказал ему с горькой усмешкой:
– Зачем вы смеетесь надо мной?
– Ей-богу, не смеюсь. Скажи только, где Джаннетто, и часы твои.
Фортунато недоверчиво улыбнулся, его черные глаза впились в глаза сержанта, он старался прочесть в них, насколько можно верить его словам.
– Пусть с меня снимут эполеты, – вскричал сержант, – если ты не получишь за это часы! Солдаты будут свидетелями, что я не откажусь от своих слов.
Говоря так, он все ближе и ближе подносил часы к Фортунато, почти касаясь ими бледной щеки мальчика. Лицо Фортунато явно отражало вспыхнувшую в его душе борьбу между страстным желанием получить часы и долгом гостеприимства. Его голая грудь тяжело вздымалась – казалось, он сейчас задохнется. А часы покачивались перед ним, вертелись, то и дело задевая кончик его носа. Наконец Фортунато нерешительно потянулся к часам, пальцы правой руки коснулись их, часы легли на его ладонь, хотя сержант все еще не выпускал из рук цепочку… Голубой циферблат… Ярко начищенная крышка… Она огнем горит на солнце… Искушение было слишком велико.
Фортунато поднял левую руку и указал большим пальцем через плечо на копну сена, к которой он прислонился. Сержант сразу понял его. Он отпустил конец цепочки, и Фортунато почувствовал себя единственным обладателем часов. Он вскочил стремительнее лани и отбежал на десять шагов от копны, которую вольтижеры принялись тотчас же раскидывать.
Сено зашевелилось, и окровавленный человек с кинжалом в руке вылез из копны; он попытался стать на ноги, но запекшаяся рана не позволила ему этого. Он упал. Сержант бросился на него и вырвал кинжал. Его сейчас же связали по рукам и ногам, несмотря на сопротивление.
Лежа на земле, скрученный, как вязанка хвороста, Джаннетто повернул голову к Фортунато, который подошел к нему.
– …сын! – сказал он скорее презрительно, чем гневно.
Мальчик бросил ему серебряную монету, которую получил от него, – он сознавал, что уже не имеет на нее права, – но преступник, казалось, не обратил на это никакого внимания. С полным хладнокровием он сказал сержанту:
– Дорогой Гамба! Я не могу идти; вам придется нести меня до города.
– Ты только что бежал быстрее козы, – возразил жестокий победитель. – Но будь спокоен: от радости, что ты наконец попался мне в руки, я бы пронес тебя на собственной спине целую милю, не чувствуя усталости. Впрочем, приятель, мы сделаем для тебя носилки из веток и твоего плаща, а на ферме Кресполи найдем лошадей.
– Ладно, – молвил пленник, – прибавьте только немного соломы на носилки, чтобы мне было удобнее.
Пока вольтижеры были заняты – кто приготовлением носилок из ветвей каштана, кто перевязкой раны Джаннетто, – на повороте тропинки, ведшей в маки, вдруг появились Маттео Фальконе и его жена. Женщина с трудом шла, согнувшись под тяжестью огромного мешка с каштанами, в то время как муж шагал налегке с одним ружьем в руках, а другим – за спиной, ибо никакая ноша, кроме оружия, недостойна мужчины.
При виде солдат Маттео прежде всего подумал, что они пришли его арестовать. Откуда такая мысль? Разве у Маттео были какие-нибудь нелады с властями? Нет, имя его пользовалось доброй славой. Он был, что называется, благонамеренным обывателем, но в то же время корсиканцем и горцем, а кто из корсиканцев-горцев, хорошенько порывшись в памяти, не найдет у себя в прошлом какого-нибудь грешка: ружейного выстрела, удара кинжалом или тому подобного пустячка? Совесть Маттео была чище, чем у кого-либо, ибо вот уже десять лет, как он не направлял дула своего ружья на человека, но все же он был настороже и приготовился стойко защищаться, если это понадобится.
– Жена! – сказал он Джузеппе. – Положи мешок и будь наготове.
Она тотчас же повиновалась. Он передал ей ружье, которое висело у него за спиной и могло ему помешать. Второе ружье он взял на прицел и стал медленно приближаться к дому, держась ближе к деревьям, окаймлявшим дорогу, готовый при малейшем враждебном действии укрыться за самый толстый ствол, откуда он мог бы стрелять из-за прикрытия. Джузеппа шла за ним следом, держа второе ружье и патронташ. Долг хорошей жены – во время боя заряжать ружье для своего мужа.
Сержанту тоже стало как-то не по себе, когда он увидел медленно приближавшегося Маттео с ружьем наготове и пальцем на курке.
«А что, – подумал он, – если Маттео – родственник или друг Джаннетто и захочет его защищать? Тогда двое из нас наверняка получат пули его ружей, как письма с почты. Ну, а если он прицелится в меня, несмотря на наше родство?..»
Наконец он принял смелое решение – пойти навстречу Маттео и, как старому знакомому, рассказать ему обо всем случившемся. Однако короткое расстояние, отделявшее его от Маттео, показалось ему ужасно длинным.
– Эй, приятель! – закричал он. – Как поживаешь, дружище? Это я, Гамба, твой родственник!
Маттео, не говоря ни слова, остановился; пока сержант говорил, он медленно поднимал дуло ружья так, что оно оказалось направленным в небо в тот момент, когда сержант приблизился.
– Добрый день, брат! – сказал сержант, протягивая ему руку. – Давненько мы не виделись.
– Добрый день, брат!
– Я зашел мимоходом поздороваться с тобой и сестрицей Пеппой. Сегодня мы сделали изрядный конец, но у нас слишком знатная добыча, и мы не можем жаловаться на усталость. Мы только что накрыли Джаннетто Санпьеро.
– Слава богу! – вскричала Джузеппа. – На прошлой неделе он увел у нас дойную козу.
Эти слова обрадовали Гамбу.
– Бедняга! – отозвался Маттео. – Он был голоден!
– Этот негодяй защищался, как лев, – продолжал сержант, слегка раздосадованный. – Он убил одного моего стрелка и раздробил руку капралу Шардону; ну, да это беда невелика: ведь Шардон – француз (то есть – некорсиканец. – germiones_muzh.)… А потом он так хорошо спрятался, что сам дьявол не сыскал бы его. Если бы не мой племянник Фортунато, я никогда бы его не нашел.
– Фортунато? – вскричал Маттео.
– Фортунато? – повторила Джузеппа.
– Да! Джаннетто спрятался вон в той копне сена, но племянник раскрыл его хитрость. Я расскажу об этом его дяде капралу, и тот пришлет ему в награду хороший подарок. А я упомяну и его и тебя в донесении на имя прокурора.
– Проклятье! – чуть слышно произнес Маттео.
Они подошли к отряду. Джаннетто лежал на носилках, его собирались унести. Увидев Маттео рядом с Гамбой, он как-то странно усмехнулся, а потом, повернувшись лицом к дому, плюнул на порог и сказал:
– Дом предателя!
Только человек, обреченный на смерть, мог осмелиться назвать Фальконе предателем. Удар кинжала немедленно отплатил бы за оскорбление, и такой удар не пришлось бы повторять.
Однако Маттео поднес только руку ко лбу, как человек, убитый горем.
Фортунато, увидев отца, ушел в дом. Вскоре он снова появился с миской молока в руках и, опустив глаза, протянул ее Джаннетто.
– Прочь от меня! – громовым голосом закричал арестованный.
Затем, обернувшись к одному из вольтижеров, он промолвил:
– Товарищ! Дай мне напиться.
Солдат подал ему флягу, и бандит отпил воду, поднесенную рукой человека, с которым он только что обменялся выстрелами. Потом он попросил не скручивать ему руки за спиной, а связать их крестом на груди.
– Я люблю лежать удобно, – сказал он.
Его просьбу с готовностью исполнили; затем сержант подал знак к выступлению, простился с Маттео и, не получив ответа, быстрым шагом двинулся к равнине.
Прошло около десяти минут, а Маттео все молчал. Мальчик тревожно поглядывал то на мать, то на отца, который, опираясь на ружье, смотрел на сына с выражением сдержанного гнева.
– Хорошо начинаешь! – сказал наконец Маттео голосом спокойным, но страшным для тех, кто знал этого человека.
– Отец! – вскричал мальчик; глаза его наполнились слезами, он сделал шаг вперед, как бы собираясь упасть перед ним на колени.
Но Маттео закричал:
– Прочь!
И мальчик, рыдая, остановился неподвижно в нескольких шагах от отца.
Подошла Джузеппа. Ей бросилась в глаза цепочка от часов, конец которой торчал из-под рубашки Фортунато.
– Кто дал тебе эти часы? – спросила она строго.
– Дядя сержант.
Фальконе выхватил часы и, с силой швырнув о камень, разбил их вдребезги.
– Жена! – сказал он. – Мой ли это ребенок?
Смуглые щеки Джузеппы стали краснее кирпича.
– Опомнись, Маттео! Подумай, кому ты это говоришь!
– Значит, этот ребенок первый в нашем роду стал предателем.
Рыдания и всхлипывания Фортунато усилились, а Фальконе по-прежнему не сводил с него своих рысьих глаз. Наконец он стукнул прикладом о землю и, вскинув ружье на плечо, пошел по дороге в маки, приказав Фортунато следовать за ним. Мальчик повиновался.
Джузеппа бросилась к Маттео и схватила его за руку.
– Ведь это твой сын! – вскрикнула она дрожащим голосом, впиваясь черными глазами в глаза мужа и словно пытаясь прочесть то, что творилось в его душе.
– Оставь меня, – сказал Маттео. – Я его отец!
Джузеппа поцеловала сына и, плача, вернулась в дом. Она бросилась на колени перед образом богоматери и стала горячо молиться. Между тем Фальконе, пройдя шагов двести по тропинке, спустился в небольшой овраг. Попробовав землю прикладом, он убедился, что земля рыхлая и что копать ее будет легко. Место показалось ему пригодным для исполнения его замысла.
– Фортунато! Стань у того большого камня.
Исполнив его приказание, Фортунато упал на колени.
– Молись!
– Отец! Отец! Не убивай меня!
– Молись! – повторил Маттео грозно.
Запинаясь и плача, мальчик прочитал «Отче наш» и «Верую». Отец в конце каждой молитвы твердо произносил «аминь».
– Больше ты не знаешь молитв?
– Отец! Я знаю еще «Богородицу» и литанию, которой научила меня тетя.
– Она очень длинная… Ну все равно, читай.
Литанию мальчик договорил совсем беззвучно.
– Ты кончил?
– Отец, пощади! Прости меня! Я никогда больше не буду! Я попрошу дядю капрала, чтобы Джаннетто помиловали!
Он лепетал еще что-то; Маттео вскинул ружье и, прицелившись, сказал:
– Да простит тебя бог!
Фортунато сделал отчаянное усилие, чтобы встать и припасть к ногам отца, но не успел. Маттео выстрелил, и мальчик упал мертвый.
Даже не взглянув на труп, Маттео пошел по тропинке к дому за лопатой, чтобы закопать сына. Не успел он пройти и нескольких шагов, как увидел Джузеппу: она бежала, встревоженная выстрелом.
– Что ты сделал? – воскликнула она.
– Совершил правосудие.
– Где он?
– В овраге. Я сейчас похороню его. Он умер христианином. Я закажу по нем панихиду. Надо сказать зятю, Теодору Бьянки, чтобы он переехал к нам жить.