June 13th, 2016

беспризорники и арбузы (1920-е. где-то близко Херсона)

...Алеша с Матросом, взявшись руками за шеи, вышли со двора через дыру в заднем заборе и оказались на глухой улице.
- Знаешь что, - сказал Матрос. - Пойдем, знаешь куда?
- А куда?
- Пойдем сегодня в порт. Ты никогда не был? Там есть такие пароходы...
- Здоровые?
- Если бы ты знал... Вот ты увидишь, там чего только нет... Потом там арбузов, как навоза. Можно будет украсть.
- Не поймают?
- Меня? - Матрос засмеялся, гордо покрутив головой. - Молодые они еще поймать меня. Пойдем.
Солнце наверстывало перед близким концом лета. Оно разливалось по брусчатке горячей пленкой, словно по большой ухабистой сковороде. От порта шел сладкий густой дух арбузных скорлуп, растопленной смолы и свежей краски. На темных водах табуном гигантских селезней стояли незыблемые глазастые пароходы, купая свои животы в густой, как деготь, воде. В бескрайнюю синь небес протянули они стройные мачты, а между ними, словно между соснового леса, чернели столетними дубами толстенные, угрожающие в своей силе трубы. На концах канатов обвисло качался горячий, душный покой. Только у дубков (плоскодонки на Днепре, перевозили до 250 пудов = 4 тонн. - germiones_muzh.), что пришли от щедрого Херсона и от обильных Алешек (Алешки тож в херсонской губернии – но не на море, а на брегу Днипра, чудного при тихой погоде. А точней на его рукаве – речке Конке. Теперь Алешки зовутся Цюрупинск. – germiones_muzh.), хрипло перекликались загорелые люди, перебрасывали на берег невероятные пирамиды арбузов. Крепкие, как колокол, "туманы", целомудренные "рябчики", нежные "монастыри" и длинные белые "астрахани" тысячами летели из дубков на руки ближайшего рабочего, потом снова упруго подскакивали в воздух, летели на вторые руки, пока не падали до своих товарищей, что горой росли на берегу. Очень редко который из них, выскользнувши из этой почти механической дороги к берегу, стукался о дерево причала и, крякнувши, словно от наслаждения, пускал густой красный сок из разбитой стороны.
Ребята прошли между привлекательными пирамидами. Ни один мускул на Матросовом лице не дрогнул и не выдаваа его желание.
- Не смотри на арбузы, - прошептал Матрос, бросая в ту сторону молниеносный, лихорадочный взгляд. - Не смотри, Алёшко, будто они тебе без надобности...
Алеша действительно не смотрел. Его взгляд блуждал между удивительной сетью островерхих мачт и черных высоких элеваторов, что стояли над гаванью грозными призраками с разинутыми пастями, собираясь проглотить этих людей, что так легкомысленно возятся под ними. Вдруг среди этого величественного покоя заскрежетала, забрязгала, закричала цепь. Одинокая лебедка страшным железным пауком с добычей на черном крюке повисла в воздухе над палубой парохода.
Алеша вскрикнул и крепко запустил ногти в Матросову руку.
- Матрос, Матрос, смотри!
- Цыц, - ответил беззвучным шепотом Матрос. - Цыц, я котю арбуза. Не засыпь (- в смысле: «не выдай, не обрати внимания на меня». Категорически отказываюсь переводить с украинского "котЮ". Именно "котю" кавуна - и никак иначе! – germiones_muzh.).
Алеша перевел на него глаза, но Матрос шел ровно, задрав голову и ни на кого не обращая малейшего внимания.
Только путал слегка ногами и беззаботно посвистывал, даже безразлично. Алеша глянул ему под ноги и задрожал со смеху.
- С-с-с, - сделал страшные глаза Матрос, - ти-ти, не смотри под ноги, чудак.
Между драными лохмотьями его широких штанин послушно катился круглый большой "туман". То одна, то вторая Матросова нога подправляла его с замечательным талантом. Алеша умирал со смеху, но должен был делать вид, что он смеется так себе.
- Смейся так, словно от хорошей погоды, когда не выдерживаешь, - наставил его Матрос. И они быстро отошли от той баржи, где Матросу сам "подкатился" под ноги арбуз.
- Теперь наш, - сказал тут Матрос, поднимая на руку арбуза, к которому пристала в дороге баклажанная пленка, песок, кусочек грязной бумаги и прочие мелочи. - Сейчас мы его бахнем. Пойдем до ближе до той лодки, там спокойно.
Они сели под старой шаландою. Матрос торжественно замахнул арбузом и ударил им о свое острое ободранное колено. Арбуз хрустнул и раскололся зигзагами на две равные половинки.
- Какую берешь?
- Мне все равно, - сказал Алеша.
- Бери вот эту, она с бараном (со сладким «бугром» отнятым у второй половины. – germiones_muzh.).
И они, как в тарелки, утопили свои веселые морды в полные хрупких сладких лакомств скорлупы.
Матрос, надув губы, стрелял блестящими арбузными семенами, словно дробью из ружья.
- Ха! А ты говоришь - поймают, - говорил он.
- Я не говорю, только спросил. Меня раз поп уловил на яблоне.
- Ну? А ты как?
- Ничего. А вот поп, так, пожалуй, неочень...
- Что же ты сделал?
- Немного ему прищипнул палец зубами, так сразу и выпустил.
- Ха-ха-ха! А прищипнул как? Сурьёзно?
- Кто знает. Наверно, сурьёзно, потому что поп даже выругался. А им же нельзя так ругаться.
- Попам? Как прищипнут хорошо, то можно…

ИВАН МИКИТЕНКО (1934—1937). «УРКАГАНЫ»

РОСПИСЬ О ПРИДАНОМ (XVII веку)

вначале 8 дворов крестьянских
промеж Лебедяни, на Старой Резани, не доезжая Казани,
где пьяных вязали,
меж неба и земли, поверх лесу и воды.
Да 8 дворов бобыльских (бессемейных. - germiones_muzh.),
в них полтора человека с четвертью,
3 человека деловых людей, 4 человека в бегах да 2 человека в бедах,
один в тюрьме, а другой в воде.
Да в тех же дворех стоить горница о трех углах
над жилым подклетом <...>
третий московский двор загородной
на Воронцовском поле, позади Тверской дороги.
Во оном дворе хоромнаго строения:
два столба вбиты в землю, третьим покрыто <...>
Да с тех же дворов сходитца на всякой год насыпного хлеба
8 анбаров без задних стен;
в одном анбаре 10 окороков капусты, 8 полтей (пол-туш. - germiones_muzh.) тараканьих да 8 стягов (туш безголов и безног. - germiones_muzh.) комарьих, 4 пуда каменнаго масла.
Да в тех же дворех сделано:
конюшня, в ней 4 журавля стоялых,
один конь гнед, а шерсти на нем нет,
передом сечет, а задом волочет
да 2 кошки дойных,
8 ульев неделаных пчел, а кто меду изопьет [тому, мягко говоря, капец придет. - germiones_muzh.]
2 ворона гончих, 8 сафьянов турецких.
2 пустоши поверх лесу и воды.
Да с тех же дворов
сходится на всякий год всякаго запасу по 40 шестов собачьих хвостов,
да по 40 кадушек соленых лягушек,
киса штей (мешок щей. - germiones_muzh.) да заход (угол. - germiones_muzh.) сухарей,
да дубовой чекмень (татарский кафтан. Дубовый кафтан - понятно, гроб. - germiones_muzh.) рубцов, да маленькая поточка (сумочка. - germiones_muzh.) молочка,
да овин киселя.
А как хозяин станет есть, так не за чем сесть,
жена в стол, а муж под стол,
жена не ела, а муж не обедал.

Д а о п р и д а н о м п л а т ь е:
шуба соболья, а другая сомовья,
крыто сосновою корою, кора снимана в межень,
в Филиппов пост, подымя хвост.
Три опашня (верхняя одежда. - germiones_muzh.) сукна мимозеленаго, драно по три напасти локоть.
Да однорядка (тоже верхняя одежда. - germiones_muzh.) не тем цветом, калита (кошелка. - germiones_muzh.) вязовых лык,
драно на Брынском лесу в шестом часу.
Крашенинные (из крашеного домотканого полотна. - germiones_muzh.) сапоги, ежевая шапка <...>
400 зерен зеленаго жемчугу
да ожерелье пристяжное в три молота стёгано, серпуховскаго дела.
7 кокошников шитые заяузским золотом (золота там ненаходили пока. - germiones_muzh.)...
8 перстней железных золоченые укладом (сталью. - germiones_muzh.),
каменья в них лалы (драг.камень красного цвета. - germiones_muzh.), на Неглинной бралы (то есть камни из реки Неглинки. - germiones_muzh.).
Телогрея мимокамчатая, круживо берестеное.
300 искр из Москвы-реки браны <...>
И всего приданаго будет на 300 пусто, на 500 ни кола.

А у записи сидели: сват Еремей да жених Тимофей,
кот да кошка, да поп Тимошка, да сторож Филимошка.
А запись писали в серую суботу, в рябой четверток, в соловую пятницу.
Тому честь и слава, а попу каравай сала да обратина пива.
Прочитальщику чарка вина, а слушальникам бадья меду да 100 рублев в мошну.
А которые добрые люди, сидя при беседе и вышеписанной росписи не слушали, тем всем по головне [кое-куда. - germiones_muzh.]

АФАНАСИЙ ФЕТ (1820 - 1892)

ЛАСТОЧКИ

Природы праздный соглядатай,
Люблю, забывши все кругом,
Следить за ласточкой стрельчатой
Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила -
И страшно, чтобы гладь стекла
Стихией чуждой не схватила
Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье
И та же темная струя,-
Не таково ли вдохновенье
И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной,
Стремясь хоть каплю зачерпнуть?