June 11th, 2016

ХАФИЗ (1325 - 1390)

Любовью верною к тебе у дев я знаюсь, как свеча.
Меж риндов (безумцев. – germiones_muzh.) ночи коротать я приучаюсь, как свеча.

Ни днем, ни ночью сон нейдет к очам облюбовавшим боль,
Слезами в горе без тебя я обливаюсь, как свеча.

Ах, ножницами лютых мук разрезана терпенья нить,
В огне любви моей дотла уничтожаюсь, как свеча.

Когда б я розоцветных слез потоки бурные не лил -
Откуда б миру знать недуг, каким сжигаюсь, как свеча?

Ах, сердце бедное мое всегда меж влагой и огнем
Горит и плачет - по тебе томлюсь и маюсь, как свеча.

В ночи разлуки ты пришли мне мотылька - о встрече весть;
Смотри, тебя ища, весь мир сжечь порываюсь, как свеча.

Без солнца красоты твоей мой в полночь обратился день.
В зенит взошла любовь к тебе, я ж умаляюсь, как свеча.

Скалу терпенья моего мнет, словно воск, рука тоски
С тех пор, как в пламени любви я расплавляюсь, как свеча...

Что утро таю, без тебя мне жизни остается миг,
Явись, мой свет, и с бытием я распрощаюсь, как свеча.

Ты ныне, нежная, меня ночным свиданьем осчастливь!
Мой озарится дом - мечтой воспламеняюсь, как свеча.

О, как любви к тебе огонь Хафиза голову объял -
Зря пламя сердца влагой слез гасить пытаюсь, как свеча!

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XIV серия

О ЧЁМ ПЕЛ СОЛОВЕЙ
утро наступило холодное, промозглое. Туман заполнял каждую низинку. каждую выбоину. Несколько раз за ночь принимался идти дождь, шуршал по листьям, будто кто продвигался в чащобе, а теперь только холодная мжичка покалывала лицо. Прошелестел ветерок, запахло грибами. Илейка поднялся на ноги, прислушался к звукам пробуждающегося леса — беззаботно, радостно кричала какая-то птица, заканчивая песню коротким скрипучим росчерком, и ее голос показался Илейке во сто крат милее хмельной соловьиной трели. Срывалась тяжелая дождевая капля, падала на широкий лист лопуха и скользила, дробясь живыми маленькими шариками. Жук в своем бронзовом панцире сидел под сухой веткой, похожий на воина в засаде. Сидел и шевелил усами.
Всё тело ныло, ломило кости. Соловей со связанными руками лежал неподвижно, тяжело припав к земле грузным мускулистым телом.
Как давно это случилось, сколько времени они лежали — Илейка не мог определить. Может быть, он сам спал, может, терял сознание... Да, ему что-то мерещилось: что-то черное и мохнатое пряталось в кустах.
Илейка ткнул носком сапога в плечо разбойника, тот не пошевелился. Тогда перевернул его на спину... и отшатнулся. Правый глаз Соловья вытек: зияла кровавая рана. Вот почему он не мог прицелиться. Вот что помешало ему сделать последний выстрел. Илейка смотрел на побежденного врага — бритая голова на короткой шее, только чуб ржавым полумесяцем, черты лица тяжелые, лицо изрыто оспою, усы жесткие, рыжие, с проседью, полуоткрытый рот обнажает желтые зубы. Одет в черную рубаху, старательно вышитую на груди васильками, в темные из грубой вотолы портки. На кожаном узком поясе висят серебряные ножны кинжала, усыпанные красными, похожими на кизил, зернами коралла. Так вот он какой Соловей-разбойник, столько лет наводивший ужас на все большое пространство от города Карачева до Чернигова! Если бы не вытекший глаз, нельзя было бы отличить его от какого-нибудь бродника, побывавшего на широких приморских просторах, обрившего голову в знак того, что не признает над собою никакой власти. А сколько таких суровых лиц встречал Илейка среди толп рабов, которых гнали на торги. Илейка потянулся так, что хрустнули кости, сорвал с куста пучок мокрой листвы и протер им рану, послюнявил дубовый лист, прилепил к плечу. Куда он забрался? Где теперь Алеша и где конь?
— Бур! Бур! Бур! — сложив ладони у рта, закричал Муромец.
Где-то далеко послышалось конское ржание, треск ломающихся веток.
— Бур! Бур! — повторил Илейка, и было слышно, как конь растерянно затоптался на месте.
Потом Бур заржал громче, высунулась из кустов его узкая голова. Осмотрелся, запрядал ушами и как-то виновато подошел к Илейке. Муромец обнял его за шею, поцеловал, а конь положил голову на раненое плечо, но осторожно, ласково. Соловей заворочался, застонал.
— Невея, пить... О, мое воловье счастье! — хрипло выдавил он и сел.
Страшно глянул на Илью большим желтым глазом, как спелый желудь, промычал что-то невнятиое. Сознание медленно возвращалось к нему.
— Вставай! — коротко приказал Муромец.— Отлютовал...
Разбойник грузно поднялся. Судорога передернула его лицо. Закрыл глаз.
— Темень! — бросил равнодушно.— Да-а... Трещит вместилище разума с похмелья.
Илейка молча привязал разбойника за руки к хвосту коня. Забрался в седло.
— Куда ты меня?..— угрюмо спросил Соловей, сдувая с глаза свесившийся чуб.
— Поглядим,— ответил Илейка,— теперь я с тобой не расстанусь до самого Киева. На праведный княжеский суд поведу.
Соловей упал на колени:
— Заклинаю тебя Стрибогом, вольным ветром, не води ты меня на полянскую землю, пореши теперь же, не води на поповское позорище, на посмешище боярское! Отруби мне голову, смилуйся!
Что-то жалкое, беспомощное было во всей его фигуре с поднятыми руками, с кровоточащей ямой вместо глаза. Илейка отвернулся.
— Не проси, не тщись! Будут судить тебя по русскому закону, по правде русской...
— Убей, убей! — затвердил Соловей.— Что тебе возиться со мной, в лесу останусь, пока муравьи не разберут до косточек; нельзя мне к полянам, никак нельзя... Рабом я был там у князя, а прежде волхвом под Ростовом в сельце Ангелово капище Велесово (- однако, тематичная должно быть местина! - germiones_muzh.)... Убей меня, витязь! Узнал я тебя — Муромец ты. Силою хотел помериться. Никто по дороге не едет в мою вотчину, а ты отважился... Как тут было стерпеть обиду. Каюсь — мыслил тебя погубить.
— Ах ты, волчья сыть! — взъярился Илейка.— Головою моею хотел похвастать, за волосы ее принести! Из чащобы твоей дремучей на свет божий выволоку на поглядки людям.
Муромец хлестнул коня, и Соловей, спотыкаясь, падая, потрусил за ним. Илейка ехал наугад; чаща просветлела, и показалась дорога. Выехал, остановился, не зная куда теперь... Где-то должен был ждать Алеша, но станет ли ждать он?.. Видно, расстались они...
— Прямо езжай, — словно угадав его мысли, сказал Соловей,— изба у меня здесь срублена недалеко. Невейка — дочь моя младшая осталась там одинешенька... И более никого.
Далеко вилась в непроходимых чащобах Брынского леса дорога. Поросла сорной травою — репеем, бросавшим на ветер белые пучки семян, медвежьим ухом, поднимавшим золотые скипетры цветенья. Кое-где уже встали тощие деревца. Близко подошли дубы и вязы, сомкнули густые кроны. Валялась опрокинутая телега, распавшаяся под дождями, в досках засели почерневшие стрелы. В другом месте, где протекал ручеек, лежала груда тряпья и ржавая кольчуга. А дальше смотрел на Илейку желтый череп. Из глазниц буйно завился, развесил зеленые бубенцы дикий хмель. То сума переметная попадалась под ноги коню, то литая, позеленевшая от времени пуговица, то ворот чьей-то рубахи. Перелетали дорогу, сверкая радужными крыльями, сизоворонки, мелкие птахи стайками проносились, будто выпущенные из пращи камни.
У трухлявого вяза Соловей забеспокоился, мотнул головой:
— Вправо бери, вправо... тут есть тропинка к моему Девятидубью.
Илейка решительно повернул вправо, только меч чуть выдвинул из ножен и лук за спиной поправил. Встретилось разрушенное капище — круг из каменных валунов, ушедших в землю — красные доски кровли на земле, только идол еще стоял — почернел, покрылся охристыми лишайниками.
Едва приметная тропинка привела на небольшую поляну, плотно укрытую со всех сторон деревьями. Туман здесь еще не рассеялся. Илейка остановил коня.
— Тихо стой... — приказал Соловью.— Ежели голос подашь — конец всему твоему логову.
Спешился и, крадучись, направился к избе. Она стояла на четырех больших пнях, подавшись вперед, глухая, подслеповатая. Избу окружал частокол из широких заостренных тесин. На трех колах, вбитых между ними, торчали высохшие человеческие головы. Мраком повеяло в душу Илейке. Сырое дубье, колоды на дворе, ворох разбросанного хвороста, ни собаки, ни петуха, ни навозной кучи — все мертво и жутко было здесь. Только чуть покачивались на крепких ремнях огромные сани — качели. Вдруг Илейка услышал тонкий девический голосок, напевающий какую-то песню. Прошел несколько шагов и увидел в закутке белую, как лен, голову девочки с торчащим хвостиком-косичкой. Девочка поливала из лубяного ведерка чахлые, вытянувшиеся нитками белые маки и напевала:
Я Невейка, я Невея,
Ветерком не веяна.
Стебелек, стебелек,
Зеленые листочки,
Белые цветочки...
Я Невейка, я Невея,
Помолюсь ветерку,
Поклонюсь Стрибогу:
— Дай отцу, дай отцу
Легкую дорогу...

Она была низкоросла и худа, в выцветшем летнике сама походила на выросший в тени цветок — большие глуповатые глаза, облупленный острый носик, на мочке уха родинка, что сережка, а в волосах кокошник из бересты, крашенный давленой черникой. Холодная струйка воды проливалась на ее босые ноги, и она зябко ежилась. Потом стала что-то быстро-быстро лопотать, обращаясь к цветам:
— Пятеро вас... будьте моими братцами... Все вы прятались в земле, а там темно... Землица-матушка холодна... А тут светло. Я вас водою напою... Пейте воду, братики-цветочки... Нету батюшки домой, пошел на косьбу, траву косить... Я вас в обиду не дам, водой напою...
Я Невейка, я Невея,
Ветерком не веяна.
Стебелек, стебелек...

Нехорошо стало Илейке, пока он стоял и смотрел на играющую девочку. Свистнул коня. Бур ответил ржанием, девочка испуганно выронила ведерко:
— Ах, батюшка приехал! Батюшка! Ушел пешком, а вернулся верхом,— оправившись от испуга, запрыгала девочка.
Конь подошел к Муромцу, а за ним и Соловей. Мелко дрожали его губы, из глаза вытекла липкая слеза.
— Принимай гостей, Невейка! — крикнул Илья.
Девочка поспешно стала отворять ворота, приговаривая:
— Батюшка идет, кого-то ведет...
Она проворно оттащила створку ворот, но, увидев привязанного к коню отца, замерла, вытаращив глаза и открыв рот.
— Ой! — только и вскрикнула девочка.— Кто-то идет, батюшку ведет.
Подбежала к Соловью, обхватила ноги тонкими руками:
— Ба-а-тюшка, миленький! Где твое зыркало? Зыркало где?
— Пусти! — грубо оттолкнул ее разбойник,— В лесу выронил, на пеньке осталось...
— Ой, ба-а-тюшка! Ой, миленький! — заплакала Невейка тоненьким голоском.— Побегу в лес, найду твое зыркало, принесу тебе.
— Не ходи,— строго приказал Соловей,— вороны расклевали его, пропало оно до века.
— Брешешь, батюшка, брешешь! — замахала на него руками девочка.— Побегу я в лес, побегу. Найду тот пенек... Мигом обернусь.
Не успели опомниться, как девочка, подобрав подол летника, скользнула в ворота и исчезла.
— Слаба умишком, дождь идет — плачет,— прохрипел Соловей и. помедлив, продолжил: — Да и не дочь она мне совсем. Дело было под Карачевом... Ее пожалел... И кашу сварить и тесто замесить может, только вот глупа совсем... Это у нее от испуга, должно... Люблю ее... мухи не обидит.
Илейка молча отвязал разбойника от коня, руки, однако, не освободил.
— Где у тебя сено?
Соловей кивнул головой на закрытую дверь конюшни. Илейка отворил дверь и в полутьме разглядел рослого черного коня с белой звездой во лбу. Подошел, протянул руку, но конь шарахнулся, оскалил зубы. Илья взял мешок с овсом, вынес Буру. Тот, жадно посапывая, ткнул нос в мешок, стал жевать.
Странно все здесь глядело — ветхие строения, прогнивший порог, из-под которого несло крепким запахом плесени, на стене висела забытая, источенная жуками вязанка грибов. Вошли в избу. Пусто, голо было в сенях, да и в горнице не лучше. Старые половицы покрыты рогожей. Дубовый, грубо сколоченный стол, две грязные лавки с брошенным овчинным тулупом и шелковой, с золотыми кистями подушкой. Щербатая секира заткнута под крышу. Скудный свет пробивал в оконце. Когда пообвыклись глаза, увидел на столе долбленную из дерева чашку, полную каши, заправленной старым салом, круглую хлебину. Илейка загреб каши, вывалил на край стола, чашку двинул на другой конец.
Стал есть, отломив себе добрую половину хлеба. Чувствовал, что изрядно проголодался. Соловей сидел затаясь. Единственный совиный глаз его смотрел в упор на Илейку, словно изучал. Когда Муромец насытился и обтер усы, разбойник вдруг наклонился над столом, зашептал:
— Гляжу на тебя — какой бы мне товарищ был! Какие бы дела с тобой вершили! Другую б дорогу избрали, поближе к Киеву... Засели бы в лесу на вечные времена...
— Нишкни! — хлопнул ладонью по столу Муромец.— Вырву язык твой пакостный!
— Вырви, Муромец, вырви! — еще горячей зашептал Соловей, словно гвоздь вбивал в темя.— Потому — дело доброе, не хуже никакого другого. Потрошили бы мы с тобой и конного и пешего. Что тебе в них? Откачнись, Муромец!
Соловей говорил шепотом, словно боялся, что остановит его Илейка. Спешил выговориться. Лицо разгорелось, рассыпался по нему чуб.
— Уйдем на киевскую дорогу, погуляем с тобой, попируем. Буйство во мне, ненависть лютая,— придавил локтем край стола Соловей.— Разудалый я человек, со мной, Муромец, не пропадешь — в ближнем селе есть пособники: Струна, Стрела и Сатуля! До самого Киева и княжить будем, сами себе вольные люди!
— Нишкни! — вдруг ударил кулаком о стол Илейка, и Соловей замолчал.— Выслушал я тебя... Села поруганы, города рушатся, детей в полон ведут! Вот она — обида русской земли! Вот она — правда русская, и по ней судить тебя будет великий князь Владимир Красное Солнышко, заступник земли нашей.
— Заступник? — даже подскочил Соловей.— Погоди, узнаешь еще, каков он, заступник! И правду русскую узнаешь!..

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

лицевое и травное древнерусское шитье

                                    Три девицы под окном
                                        Пряли поздно вечерком.
                                        Говорит одна девица:
                                        «Кабы я была царица…
                                    Александр Пушкин «Сказка о царе Салтане»

- три девицы из «Сказки» определенно не были царицами. И боярышнями, и дворянскими дочерьми тоже не были – потому что пряли. А в хозяйствах знатных и владетельных людей на древней Руси пряли крепостные и дворовые люди: девки-чернавки.
Боярышни да княжны с дворянками тоже не сидели сложа руки. Но их рукоделье было другое – художественное: они вышивали. По готовым, чаще дорогим тканям. Золотом, жемчугом скатным, самоцветными камнями - топазами, яхонтами, смарагдами, сафирами - и шелком. Платочек для жениха суженого; кафтан «большова наряду» для батюшки или света-мужа благоверного; покров, плащаницу, «воздУх» для храма по обещанью.
Могли и себе что украсить - поясок, шапочку-волосник, обувь: туфли, сапожок.
Так и сидели в светелках, низали на иглу стукливые скользкие белые зерна, мерили долину-ширину для узоров, петельки метали. Припоминали старые прикрасы, воображали новые. Рассыпали, разбирали жемчужины по черному бархату, смотрели мотки шелка на свет… И думали думы долгие, неспешные. Пели.
Шитье древнерусское было двух родов: «травное» (растительные и геометрические узоры), либо «лицевое» - с фигурами и лицами. Лицевое, понятно, сложней. И выше.
Вы можете смеяться, но думаю, что такое рукоделье было сродни духовному созерцанью, умному проникновению в суть незримых и зримых вещей. Вот как летает Ангел? – Я незнаю:). Знаю, как пикирует смелый сокол с риском разбиться припромахе обземь, как стрижет ножницами крыл синеву стриж, как перебирает солнечный свет в воздухе жавронок, шмыгает воробей, парит орел и гребет белыми веслами широкими вветре лебедь… А как пересекает пространства и держится в них второй свет бестелесный, посланник Божий – незнаю. И Забава Путятишна, и Ирина Годунова, и безымянная для нас дочерь какого-нито воеводы тобольского незнала. – Но смотрела в красное окошко, но зрила да зрила внутрь сердечным оком – и вплывал по вишневому шелку в светлицу к Деве Марии золотой Гавриил… По всем несусветным законам неземного полета. И был он убедителен, и кроток, и грозен, и прекрасен. Разрешал, и избавлял. И предвещал счастье.
Конечно, приходили-садились рядом черницы-сёстры-монашки, смотрели-подсказывали. Подсобляли-продолжали ближние дворовые девки-мастерицы. - Но решает ведь всегда сердце. Само одно.
(В иконописи все определяет строгий канон изображенья. - Но лицевое шитье не икона. Хоть и смотрит на икону. Как очень верно сказал один современный знаток, лицевое шитье - это скорее молитва).
Много было технических хытростей: как подобрать цвет к цвету, гладь к ворсу; делать шов «враскол», в цепочку либо в елочку; как притянуть вприкреп к ткани петлями золотую канитель; как шитьем изобразить на холсте дорогой бархат-аксамит (итак делалось). Как вышить «клопчик», «копытечко», «городок простой», «ягодку с крестиком», «черенок с ягодкой»…
И вот раскидывают по полю атласному листья, раскрывают цвет, роняют самоцветные семена растенья; садятся на ветви птицы-Сирины, сверлят-роют твердь бархата рогом могУщие инороги, стоят сложив руки как на духу средь этой красы высокие стройные мужья да жены – и благословляет все это с воздусей Христос милостивый.
Сидит у окна с иглой в перстах царица-княгиня-боярышня. Устраивает, украшает нитью мир.

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН

В ХАТЕ

Пахнет рыхлыми драчёнами;
У порога в дежке (кадушка. – germiones_muzh.) квас,
Над печурками точеными
Тараканы лезут в паз.

Вьется сажа над заслонкою,
В печке нитки попелиц,
А на лавке за солонкою —
Шелуха сырых яиц.

Мать с ухватами не сладится,
Нагибается низко,
Старый кот к махотке (горшочек. – germiones_muzh.) крадется
На парное молоко.

Квохчут куры беспокойные
Над оглоблями сохи,
На дворе обедню стройную
Запевают петухи.

А в окне на сени скатые,
От пугливой шумоты
Из углов щенки кудлатые
Заползают в хомуты.

1914

доители китих: дельфин - и «тормоз»; киты его неприглашали; проблемы перевода; и Великий vs большие

...доят маток китов два раза в сутки — в семь часов утра и в пять вечера. Со сторожевой башни подается ультразвуковой сигнал, и стадо с пастбища движется в лагуну, сопровождаемое дельфинами-пастухами. Сигнал можно и не подавать, киты и дельфины удивительно точно определяют время в любую погоду, да о сигнале, кажется, все забыли. Он работает автоматически уже много лет.
Каждая матка идет к своему «стойлу» — причалу — и останавливается метрах в пяти. Она не прочь почесаться боком о шершавый базальт, хотя после нескольких несчастных случаев — киты сдирали себе кожу — им было запрещено прикасаться к стенке, за этим зорко следят дельфины.
Наша Матильда похожа на субмарину одной из последних конструкций. Она относится к виду синих китов и весит двести десять тонн. Прежде, в давние времена, когда киты беспощадно уничтожались, редкие экземпляры синих китов едва достигали ста тридцати — ста пятидесяти тонн. Мало кто из этих исполинов доживал до зрелого возраста. Теперь же, после всеобщего закона, запрещающего охоту на китов, и особенно после перевода их на «пастбища», киты прибавили в весе на одну четверть. В нашем стаде есть китиха Малютка, достигающая чудовищного веса в двести восемьдесят пять тонн!
К ласту нашей Матильды жмется ее сын Гектор. В сутки малыш выпивает несколько десятков литров молока, и все же у матери еще остается его достаточно.
У нас с Костей маски Робба из кремнийорганической резины. Пленка толщиной в десять микрон, обтягивающая каркас маски, выполняет работу искусственных легких, через нее свободно поступает кислород, растворенный в воде, а углекислый газ уходит в воду, но этот процесс идет несколько медленней, и потому в маске есть еще специальный клапан для удаления водяных паров и углекислого газа. Маски Робба рассчитаны на плавание в пределах верхних горизонтов, не глубже двадцати метров. Пока они у нас сдвинуты на затылок. Сегодня у китов санитарный день. Мы расхаживаем по широкой спине Матильды с электрическими щетками и пластмассовыми лопаточками и очищаем ее необъятную спину от пленки диатомовых водорослей. Матильде эта операция, видимо, доставляет огромное удовольствие: она замерла и тихонько чуть поводит плавниками, время от времени из ее дыхала раздается мощный хлопок, как из клапана компрессора. На спине Матильды стоит тавро: Нептун с трезубцем и номер. В то время как мы с Костей расхаживаем по ее спине, Петя Самойлов и вьетнамец Као Ки занимаются дойкой.
По прозрачным шлангам доильной машины бежит тугая желтоватая струя китового молока. Счетчик на стенке причала отсчитывает декалитры. Молоко уходит в недра острова, где подвергается стерилизации и упаковывается в портативные контейнеры из прессованной бумаги (- ух ты! И тогда еще будут тетрапаки!! – germiones_muzh.). На земле мало продуктов питания, которые могли бы приблизиться по своим удивительным свойствам к этому концентрату энергии.
Трудно поверить, что было время, когда китов убивали, чтобы получить мясо, жир и кости. Мало того, что это было антигуманно, но и нецелесообразно. Уничтожалась даже по представлениям древних целая фабрика «эликсира здоровья», которая может работать десятилетия, требуя самой минимальной заботы со стороны человека. Когда я думаю об этом, то всегда вспоминаю любимую фразу Павла Мефодьевича: «Целесообразность — есть высшая справедливость»…
Но сколько потребовалось усилий всего человечества, чтобы эта простая истина, направленная на добро, стала законом жизни! Надо было изменить социальный строй на всей планете, осуществить в грандиозных масштабах все великие открытия последнего столетия, утвердить коммунистическую мораль (- ладно-ладно! Профессор Мюллер на Новой Земле в 1906 году доил китих и без коммунистической морали. – germiones_muzh.)…
Костя уселся на спинной плавник Матильды, как на причальную тумбу, и стал учить Протея песенке «Веселых рыбаков». Отчаянно фальшивя, он насвистывает задорный мотив. Протей внимательно слушает, высунув голову из воды.
Кожа у Матильды упругая, как резина, синевато-серого цвета. Спина почти чистая. Работая щеткой, я тоже добираюсь к плавнику. Костя хохочет, слушая, как Протей довольно верно повторяет мотив песенки.
Голос у дельфина скрипучий, резкий, по тембру напоминает читающие автоматы старых конструкций. Протею нравится песенка, глаза его блестят, лукавая физиономия выражает полное довольство своими необыкновенными музыкальными способностями.
Но музицировать некогда. Надеваем маски и прыгаем в воду — надо еще пройтись щетками по бокам и животу Матильды.
Сквозь очки льется голубоватый свет. Бок кита в мраморных бликах. Ниже ватерлинии кожа у Матильды почти в идеальном порядке. Я проплываю не спеша и работаю только лопаточкой, отправляя на дно небольшие гроздья «желудей» (морских. – germiones_muzh.). Над головой огромный серповидный плавник. Он нервно вздрагивает, когда я прикасаюсь к белому пятну под ним.
Наверное, в это время Матильда прищурила глаза, как кошка, у которой чешут за ухом.
Ко мне подплыл Петя Самойлов в сопровождении двух дельфинов. В гидрофоне раздался его искаженный пискливый голос:
— Сегодня рекордный удой — тысяча восемьсот литров! Ты чего спрятался под плавником, как сосунок? Займись косметикой ее личика. Руководить этой ответственной операцией будет Тави. Обмениваться информацией с ним можешь телеграфным кодом, но не забывай, что твой руководитель воспринимает и зрительные образы вперемежку со звуковыми сигналами.
Я самонадеянно сказал, что меня больше устраивает телепатический обмен информацией.
Петя насмешливо пискнул и уплыл вместе с другим дельфином.
Я висел в воде, разглядывая Тави. Меня поразил его выпуклый лоб, иронический блеск глаз. Он тоже рассматривал меня, застыв в неподвижной позе. Кажется, он чего-то ждал от меня и, не дождавшись, сказал шелестящим шепотом длинную-предлинную фразу. Не поняв ни звука, я, в свою очередь, попытался мысленно передать ему, что рад знакомству, и выразить готовность выполнять его указания, и тут же понял, что мне не под силу все это довести до его сведения путем образной телепатемы. Мои потуги войти с ним в контакт Тави воспринял несколько неожиданным образом. Внезапно он издал серию звуков такой силы, будто у меня над ухом открыли канонаду из порохового ружья. Видно, поняв, какое впечатление произвела на меня эта громкая «фраза», он снова сказал что-то нежным шелестящим шепотом. Я опять ничего не понял, но почувствовал его расположение ко мне. (- неприятно, должно быть, ощущать себя недоумком. – germiones_muzh.) Пришлось перейти на примитивный код и выстукать пальцами на его спине:
«Мое имя — Иван».
В ответ он так быстро прощелкал серию точек и тире, что они слились в длинный трескучий звук. Я помотал головой.
Он понял и внятно прощелкал:
«Плыви за мной, Ив».
Так началось наше знакомство, очень скоро перешедшее в дружбу. Через много дней я спросил его, почему он при первом знакомстве назвал меня Ивом, а не Иваном.
«Потому что тебе приятнее первая половина слова, обозначающая тебя…»
Мы плыли рядом, обмениваясь незамысловатой информацией, вполне довольные друг другом. (- навряд ли. Общаться с тормозом и дельфину нехалва. – germiones_muzh.) Тави находил колонии желудей, я подплывал и аккуратно счищал их скребком.
С четверть часа мы прихорашивали Матильду. За это время Тави только один раз поднялся на поверхность набрать воздуха. Моя маска действовала безотказно, забирая из воды нужное для дыхания количество кислорода.
Вода была слегка прохладной, очень прозрачной, непередаваемых голубовато-сизых тонов. Под ногами смутно темнела бездна, при взгляде в глубину делалось жутковато и тянуло опуститься туда, в таинственный сумрак, но стоило поднять взгляд, и спокойные, радостные краски живого моря прогоняли это навязчивое желание.
«Все!» — прощелкал Тави.
Я не стал всплывать. Мне хотелось еще побыть под водой. Я плыл, едва двигая ластами. В гидрофоне послышался голос Кости:
— Я уверен, что наша Мотя возьмет первую премию на конкурсе красоты.
Ему ответил кто-то, но я не разобрал слов, так как звуковой сигнал был направлен в противоположную сторону. К тому же мешали неясные шумы, как будто что-то поскрипывало, кто-то тяжко вздыхал, булькал, мягко хлопал в ладоши.
Тави держался возле моего правого плеча, без усилий скользя в толще воды.
«Что это за шумы?» — выстукал я по его спине. Он сразу же ответил:
«Разговаривают киты. Нет в океане никого болтливее китов».
«Ты знаешь их язык?»
«Язык не главное, надо видеть разговор».
«Киты далеко, как же ты их видишь?»
«Вижу. Не глазами. Вижу, о чем они говорят. Вижу предметы разговора».
«Угадываешь мысли?»
«Вижу мысли!» — Тави смотрел на меня, и мне показалось, что он удивляется моему тупоумию.
«О чем же они говорят?»
«О разном. Матери хвалятся своими детьми. Передают новости».
«Какие же новости они сообщают? Что ты видишь сейчас?»
«Наш остров издали. Синих китов. Косаток. Киты боятся за своих детей. Вижу еще людей на „ракетах“ и моих братьев. Косатки уплывают, люди и братья моря гонятся за ними. Говорить молча совсем легко, просто». — Тави глядел на меня, глаза его поощрительно улыбались.
Я постарался сосредоточиться, и мне стало казаться, будто и перед моими глазами проплывают смутные образы. Это только показалось. Причудливые светотени, непривычная, цветовая гамма и усталость на мгновение создали у меня иллюзию восприятия «зрительного языка» китов.
Тави сказал:
«Теперь они говорят о Великом Кальмаре, их…» — Не окончив фразы, Тави взлетел к поверхности, чтобы сменить воздух в легких.
Я тоже всплыл и, откинув маску, впервые посмотрел на гигантских китов совершенно другими глазами. И все-таки в сознании как-то не укладывалось, что эти живые глыбы сейчас ведут неторопливые беседы о своих делах, может быть, злословят, тревожатся за участь детей. Мне надо было сделать немалое усилие, чтобы поверить Тави и потом еще долго утверждаться в этом революционном мнении. До сих пор усатые киты считались животными, стоящими ниже обезьян. В нас невероятно сильно держатся атавистические представления об исключительности человека — заблуждение, в течение тысячелетий оправдывавшее преступления людей против своих меньших братьев.
Пока мы с Тави беседовали под водой, на поверхности произошло событие, взбудоражившее все население нашего острова.
Когда я вынырнул, то в уши мне ударил мощный голос, усиленный мегафоном. Дежурный говорил, стараясь сохранить хладнокровие:
— Стажер Федоров! Опускайся на двадцать метров и выходи из зоны, занятой китами. Избегай «малышей». Слушайся во всем Протея… Еще рано, разве ты не видишь, что возле тебя три «подростка»!
Я быстро взобрался на причал и увидел такую картину. Стадо китов уходило из лагуны на пастбище. Важно плыли матки, делая не более четырех узлов. Молодые киты резвились вокруг родителей… «Малыши» до половины выпрыгивали из воды и плюхались в зеленую воду, поднимая каскады брызг, ныряли. Доносилось характерное пыхтение старых китов. Над стадом стояла радуга (- еще бы! Столько пара от фонтанов. – germiones_muzh.). Напрягая зрение, я старался разглядеть Костю в воде, думая, как его угораздило затесаться в стадо китов. Вдруг я увидел моего друга стоящим в пене и брызгах на голове Матильды. Голова ее была выше над водой, чем у других китов. Неужели и она понимала опасность, угрожающую Косте?
— Прыгай! — рявкнул вахтенный в мегафон. Вынырнув далеко от стада, Костя взобрался верхом на Протея и поплыл на нем к острову. Снова над океаном послышался мощный голос. Теперь дежурный язвительно отчитывал Костю за нарушение этики в отношении приматов моря. В заключение он сказал:
— Нельзя, молодой человек, злоупотреблять дружбой морских братьев.
Костя, красный, запыхавшийся, вылез из воды и в первую очередь набросился на меня:
— Ну чего ты смеешься? Весело, что нашелся объект для плоского остроумия?
— Мне нисколько не смешно…
— Ах, ты сожалеешь, что я компрометирую тебя? Да?
Скоро он успокоился и перенес огонь с меня на остальное население острова:
— Куда мы попали? Сплошные пай-мальчики! Здесь хуже, чем в школе для детей с задатками нравственных пороков. Нет, с меня хватит! Улечу с первой же попутной ракетой! Прощай! — И он быстро зашагал к практикантам, вытянувшим электроталями драгу со дна лагуны.
В сетку попались лангуст, рак-отшельник, несколько морских звезд и множество мелкой живности.
Тави плавал возле стенки. Он прощелкал:
«Войди в прозрачную раковину».
Я стоял недалеко от кабины из сероватого пластика. В ней находилось электронное устройство старого образца для прямого обмена информацией с дельфинами.
Здесь я привожу наш разговор в отредактированном виде, так как очень часто кибер путал понятия или объяснял их чрезмерно сложно. Например, слово «небо» в переводе звучало так: «Там, выше головы, где сияет шар, похожий на круглую рыбу». У старого кибера была слабость к витиеватости. Его скоро заменили «ЛК-8006».
— Так лучше задавать вопросы и слушать, — прозвучал жестковатый голос машины, переводившей слова Тави.
Я согласился с ним и спросил:
— Так что говорили киты о кальмаре?
— О Великом Кальмаре! — поправил Тави.
— Чем их интересует кальмар, да еще великий? Ведь они не едят кальмаров.
Послышалось что-то похожее на смех.
— Великого Кальмара нельзя есть.
Я согласился, что великого кальмара съесть трудновато и что справиться с такой нелегкой задачей могут только кашалоты.
— Нет, кашалоты едят просто кальмаров. Великого Кальмара есть никто не может. Он хозяин бездны. Человек — хозяин неба и света. Великий Кальмар — хозяин бездны и ночи.
Запахло романтикой. Великий Кальмар был похож на таинственное морское божество из древней легенды.
Тави продолжал:
— Великий Кальмар намеревался сегодня ночью взять маленького кита.
— Какого маленького?
— Что родился вчера. Великий все знает.
— Ему это, надеюсь, не удалось?
— Братья моря заметили его. Большие киты пошли ему навстречу.
— И намяли бока?
— Не понимаю.
— Побили его?
— Его нельзя побить. Он Великий Кальмар.
Я спросил, почему Тави относится с таким почтением к кальмару, а киты не спускают ему в его разбойничьих замашках.
— Он не хочет встречаться с большими китами, — ответил Тави. — Все другие жители моря не хотят встречаться с Великим Кальмаром.
— Ну, это понятно. Скажи, очень велик твой Великий Кальмар?
— Мне непонятно.
— Каких он размеров? Больше кита?
— Он не больше, он Великий Кальмар!
Я долго допытывался, каким образом они узнавали о его приближении. Почему киты бросились навстречу кальмару, защищая своего детеныша, не видя врага?
Или Тави давал путаные объяснения, или кибер не справлялся с переводом, но прошло с четверть часа, пока наконец мне удалось догадаться, что Тави говорит о втором зрении — локации — и совсем непонятном чувстве, что-то вроде телепатической связи. Но так или иначе, приближение Великого Кальмара не оставалось незамеченным, и, видно, одни живые существа вставали на свою защиту, а другие покорно становились жертвами чудовища.
И еще одну новость сообщил мне Тави. Киты знали о появлении Черного Джека и его очередном убийстве. Новости в океане распространяются очень быстро. Тави удивил меня, сообщив, что вчера вечером к нашим силовым заграждениям подходили разведчики Черного Джека и скрылись, напоровшись на «звуковой бич». А я-то записал в вахтенном журнале о появлении в наших водах мирных косаток!..

СЕРГЕЙ ЖЕМАЙТИС (1908 – 1987. наш литвин: советский морпех ВОВ, дальневосточник). «ВЕЧНЫЙ ВЕТЕР»