June 9th, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XII серия

БРЫНСКИЙ ЛЕС
шумно в городе Чернигове. Давно уже опустилась ночь, прохладой повеяло с реки, засвистали свои короткие песни перепела, но никто и не думал о сне. Толпами ходили по городу; откуда-то появились брага и мед, чокались деревянными кружками, пили, стучали в донышки. Каждый наколол на свое копье свечку или повесил лампаду. Клубки мотыльков разматывались над ними и никак не могли размотаться. Ворота заперли, на заборолах (помосты для стрелков на крепостных стенах) ходила стража. Всюду слышалась крепкая забористая брань, не злая, а веселая — с шуткой да прибауткой. В соборе служили молебен богатые черниговские купцы. Втащили туда и Илейку с Алешей, выставили вперед на почетные места; там было так душно, что Илейка едва не задохнулся. К тому же на него в упор смотрели вытянутые желтые лица с икон. Они чем-то пугали Илейку. Ему и раньше приходилось бывать в церкви Мурома. Но там все было просто и понятно. Маленькая, похожая на елку церквушка пахла сухими травами и нагревшимися за день досками, а здесь все было каменно, тяжело. Илейка опасливо поднимал голову. Ему все казалось: вот-вот храмина развалится, не выдержит тяжести свода. Светила большая, на золоченых цепях лампада, гнулись от жары толстые свечи, и, как свечи, плыли, потели толстые купцы.
Вышел на амвон священник, одетый в золотые одежды, затянул молитву, и хор подхватил на разные голоса.
Алеша протиснулся к выходу, моргнул, но Илейка решил терпеливо выстоять. На него смотрел Христос взглядом, сковывающим волю. Илейка чувствовал, как поднимается в душе какое-то незнакомое чувство, смутное и немного тревожное...
Молебен кончился, Илейка поспешил к выходу, вздохнул глубоко на паперти, когда увидел бездонное звездное небо. За спиной толпилось купечество. Батюшка выдвинулся вперед:
— Братия! Мы за содеянные на земле грехи достойны несчетных кар, мы сами повинны в постигшем нас бедствии. Мы ожидали врагов денно и нощно, вознося восставшему из мертвых молитвы, обливая слезами пол храма...
— Не части, батюшка! — громко перебил Алеша.— Будто жук в ухе сидит!
— Говорю вам,— повысил голос священник, — обратитесь в лоно православной церкви нашей! Видите, сей герой уверовал в истинного бога, и всевышний даровал ему победу. Сам архангел Гавриил вложил ему в руку меч и витал над ним всю тяжкую битву. Это его карающей десницею разбито полчище язычников! Его провидением спасен град наш Чернигов! Его невидимыми мечами!
— Ай нет, епискуп! — выкрикнул вдруг Попович.— Не мечами — топорами да дрекольем побили печенегов! Верно ли говорю, люди?
— Верно! Верно! — послышались со всех сторон восхищенные возгласы. — Вилами да косами погромили степняков! Мы! Мы!
— Сатанаил владеет твоею душой, — махнул рукой священник, чтобы унесли хоругви и знамена, — ждет тебя небесная кара, в преисподнюю сойдешь.
— Не страшно, батюшка! — остановил его Алеша.— Ведь ты поводырем будешь!
— В геенне огненной будешь подвешен за пуп, изгой, неприкаянная душа твоя! — возмутился епискуп, и купцы затопали на Алешу ногами.
— Не смей хулить бога! — поддержал их Илья.
— Бросить его в поруб без окошечка! Посидит — уверует!
— Что же вы мешкаете, христиане? Гог и Магог он, богохульник, анафеме его предать! Отца родного обворовал, из святого писания листы выдергивал, святым распятием гвозди вбивал! Хватайте его!
— А ну, попробуй, — ответил Алеша. — Посмотрим, кто кого.
Алеша смеялся над толпой именитых, стоивших на паперти, потряхивал молодецки кудрями и был готов отразить нападение. А внизу одобрительно гудела толпа:
— Что бог, что князь — все одинаково, всем дань неси.
— Попово брюхо из семи овчин сшито!
Епискуп открыл было рот, чтобы извергнуть на Алешу новый поток брани, но вдруг остановился, именитые застыли с поднятыми кулаками: из середины их вышел содой, благообразного вида старик, опирающийся на посох.
— Воевода Претич! — прошептал кто-то с почтением в голосе и умолк.
Воцарилась тишина, даже слышно было, как потрескивали в храме свечи. Воевода неторопливо подошел к Алеше, стал, оперся на посох обеими руками. Он был очень стар, но в его осанке еще чувствовалась прежняя сила, черною ночкой смотрели из-под косматых бровей пронзительные глаза. Тряхнул гривой волос — всем показалось: иней должен посыпаться.
— Имя? — коротко спросил он.
— Алеша Попович из Ростова! Наш славнейший витязь! — закричали в один голос толпы людей. — Это он с Муромцем спас Чернигов! Не замайте их, светлые бояре! Не тронь их, Претич!
— Молчать! — чуть повысил голос Претич, и народ притих — столько было величия в жесте, которым он поднял над головою посох.— Ваши речи, что поле, поросшее чертополохом! Илья Иванович из города Мурома и ты, Алексей из Ростова, властью, данною мне от великого князя земли русской Владимира Крестителя, изгоняю вас из града сего, как богохульников и смутьянов. Отныне каждый горожанин может бросить в вас камнем, не получив возмездия. Приведите им коней.
Холопы со всех ног бросились исполнять поручение, толпа заволновалась, закричала, но Претич снова поднял посох, и все умолкли, словно перед ними стоял колдун — вот-вот из рукава молния засверкает. Илейка насупился, обида вошла в сердце. Растерялся и Попович. Он не думал, что приговор воеводы произведет на всех такое впечатление. Хоть и шумели, а все-таки заступиться за них не решились, слушали старого воеводу, видно было по всему — заслужил уважение.
— Однако князь справедлив, и от его имени и от имени города за большое ратное дело дарю вам полные шапки серебра. Сколько войдет в них — все ваше, — тем же спокойным голосом продолжал Претич, — подставляйте шапки!
Алеша шагнул первым, Илейка было замялся, но его ободрила толпа: «Бери, Муромец, бери!»
Живыми, говорливыми ручейками потекло серебро в подставленные шапки богатырей. Уперли в них глаза завистливые купцы, не могли отвести взглядов. Народ восторженно ревел: «Счастье привалило храбрам! Теперь они богачи!»
— От щедрот своих дает вам город, — тихо, так, чтобы не все слышали, сказал Претич,— и не богохульствуйте, идите с богом! Много светов сменилось — новые времена на Руси...
Как бы в подтверждение ого слов, из-за спины появились один за другим десятка два тяжеловооруженных воинов. Прошли, громыхая доспехами, неся на плечах сияющие секиры, и остановились па паперти, отгородив именитых от народа. Да, крутым оказался город Чернигов и порядки в нем суровые. Люди честят и славят богатырей, а приняли их изгнание как должное. Что же, однако, мужицкое войско? Ведь оно здесь стоит, внизу, перемешавшись с горожанами. Только слово сказать — и закружится все, встанет с ног на голову, все изменится на Руси. Великий клич бросить бы отсюда, с паперти храма, чтоб полетел над землей, пошел бы собирать еще более грозное воинство — мужицкую правду. И тогда конец ненавистному боярству.
Сперло дыхание. Вот-вот решится судьба Ильи и многих, кто стоит внизу, ожидая вещего гласа, одного только слова, чтобы вспыхнуло пламя крамолы. Стоят внизу, затаили дыхание, глаза горят из-под сдвинутых на брови шапок, чуть перебирает ветерок бороды, словно лён теребит. Назревает великая смута. Все почувствовали это. Именитые застыли на паперти, крепко сжав посохи, истуканы в золотых и серебряных кафтанах. Ждали... Дрогнул даже воевода Претич — не думал он, что так обернется дело. Первым шагнул вперед, совсем близко увидел Илейка желтое лицо в глубоких морщинах, медвежий взгляд. Претич зашептал, и его шепот слышали все даже в дальних рядах:
— Не помысли, Муромец... Великий стон пойдет по Руси, смуты поднимутся,.. Одолеют нас печенеги, всем конец придет... Возьми грамоту и передай ее князю Владимиру в Киеве…
Он вложил в руку Ильи небольшой свиток.
Прилетел на свет черный жук и звонко шлепнулся о беленую стену собора, звезда протащила за собой светлый хвост, прорезала темноту ночи.
Илейка отвернулся от Претича. Не принесет счастья Руси теперешняя смута, раздорами и усобицами ослабнет страна, и покорят ее печенеги. Не будет добра!
Тяжко говорить, когда сперло в груди, когда сердце будто на тетиве лука трепещет, но и молчать нельзя. Илейка повернулся к народу и громко сказал:
— Прощайте, люди! Уходим от вас. На печенегов! А чтоб не было обиды, возьмем мы с Алешей по монетке, и каждый из вас, кто бился с кочевьем, пусть подойдет и возьмет.
С этими словами Илейка положил свою шайку на каменные плиты паперти. То же нехотя сделал Попович. Он воровато запустил руку в шапку и, достав пригоршню монет, сунул их в рот, Претич махнул посохом, подошла стража. Народ заволновался, каждый стал подходить и брать по монетке. Кланялись по два раза: нагибаясь над шапками и потом, когда прощались с богатырями. Илейка смотрел каждому в лицо, многих он никогда не видел, но его все знали. Вот подошел смерд, голый по пояс, наклонился — топор звякнул о камень, на спине смерда свежезапёкшаяся рана. Другой конфузливо перебросил с руки на руку копье, взял монету. Шли парни в распахнутых рубахах, пазухи их набиты чем-то, подобранным на поле брани; крестился и выбирал монету поплотнее хозяйственный мужик. Кто-то хотел поцеловать руку Илейки, а тот ее отдернул...
Говорили:
— Будь здоров, Муромец! Счастливой дороженьки! Спасибо вам, храбрые витязи! Славно повоевали, долго не сунутся к нам печенеги! Прощайте пока! Расстаемся, Муромец! Назад по своим селам пойдем. Весело побредем, с песнями возвратимся.
Подошел и Никандр - сельский староста, взял монетку и протянул её Илейке:
— Бери мою долю! Дарю тебе от души и спасибо говорю от села, что на холмах. Уходим не все — половина легла под стенами.
Илья обнял его, расцеловал:
— И тебе счастливо, Никандр. Авось свидимся.
— Ничего, Никандров много на Руси. Шагай смело, Илейка, служи свою службу, мы тебя не оставим.
Следом за старостой подошел смерд с перевязанной головой, попытался нагнуться, да не смог.
— Рана тут у меня, Муромец. Кровью зальюсь. Подай чешуйку (монеты из серебра и золота были очень тонкие. – germiones_muzh.).
Илья нагнулся, выхватил монету, сунул ее в руку смерда.
— Благодарствую; вот ведь хотел тебе поклониться, да не могу, рана зудит, проклятая.
Он взял монетку и пошел прочь.
Серебро в шапках быстро уменьшалось, и каждый норовил встать вперед. Подошел черед и Андрейки Бычьего рога. Он тряхнул руку Ильи, с сожалением глянул в глаза. «Э-эх!» — только и сказал и махнул рукой, будто укорил в чем то.
Шапки опустели, последние в очереди, кому не досталось серебра, обиженно задвигались: «Мы тоже крови своей не жалели!» Но Претич цыкнул на них и пообещал каждому дополнительно от себя. Илейка поднял шапки, вывернул их, вытряхнул, надел на себя и на Алешу. Они спустились по ступенькам, где ждали их оседланные кони.
— В поток их! (в поток – в изгнание) — злорадно крикнул кто-то из толпы. — Как татей, в поток!
Илейка только успел разглядеть на груди человека бляху, какие носили боярские дружинники. Храбры вскочили на коней и, не оглядываясь, поехали шагом, окруженные многоголосой толпой.
— Прощай, воевода! — издали крикнул Илейка и широко перекрестился на купола собора.
— Прощай, прощай! — отозвался Претич. — Ах ты, ершовый парус!
— У безбожника глаза на подошвах,— не выдержав, завопил с паперти епискуп во всю мощь своего голоса, — анафема!
— Анафема! Анафема! — подхватили молчавшие доселе купцы и потушили ладонями свечи.
Алеша даже поперхнулся от ярости, монеты так и посыпались у него изо рта.
— Ах вы, толстобрюхие! Погодите — еще вернусь! Натоплю из вас сала и свечек понаделаю! Чтоб вас всех перекосило от пят до ушей! Погодите, еще наложу вам ершей за пазуху!
Смех и крики народа поддержали его. Хмель победы висел в воздухе, и каждый, вдыхая его, чувствовал себя свободным и счастливым. Проезжали по улицам города, залитым светом костров, длинные тени плясали по бревенчатым степам и тесовым кровлям. Выплывали и пропадали во мраке пыльные купины деревьев, наклонившиеся через дощатые заборы, журавли и долбленые корыта у них, бани и сеновалы, и сваленные у порога вязанки хвороста. Все уходило во тьму, в прошлое, как невозвратное, и смутная печаль уже томила сердце Илейки.
Подъехали к воротам и долго не могли разбудить стражу. Потом разбудили, стали пререкаться, отыскали ключи, и вот распахнулись тяжелые створки: синяя звездная даль лежала перед богатырями. На миг сжалось сердце — нет нигде отдохновения и пристанища. «В поток их! Как татей, в поток!» — вспомнились брошенные из толпы слова, но Илейка вдруг увидел перед собою лицо заснеженного витязя — холодное, бесстрастное лицо... Последние прощальные приветствия, пожелания счастливой дорожки, напутственные слова:
— Нет на Киев дороги прямоезжей! Заколодела. Залег на реке Смородинке Соловей-разбойник. Теперь это его край, его вотчина! Колесите севером!
И все. Закрылись кованые ворота Чернигова, отвоеванного ими у печенегов города. Остались витязи одни на дорожке. Ни добычи, ни власти, ни славы... Молчали, прислушивались к мягкому шагу коней.
— Слышь, Илья! — прервал молчание Попович.— Живот у меня сводит — монеты две проглотил, когда завопил толстопузый. Ничего, я на них куплю еще свечей и поставлю за упокой епискупа. Рак благословлял его клешней! Блоха рубашная! Ворона вшивая, чего он ко мне привязался?
И от голоса товарища Илейке вдруг стало тепло и просто и прошла обида. Повернулся к Алеше, сказал:
— Ничего, Александр — воитель древности, все ничего!..

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

новый обыкновенный фашизм

- даже не виртуальные вопли, что не должно остаться москалей или хохлов (идиотизм, который не так уж перспективен, хоть и мерзок). Это фашизм с "элитным" лицом. Программирующие установки "антропности" блогосферных топмэнеджеров, определяющих какой вес, попу, фаллос, доход и прочие причиндалы должен/должна иметь хомосапиенс, чтоб получить право жить/относиться/считаться женщиной или мужчиной - это фашизм, дорогие дамы и господа, товарищи и ближние. - Фашизм и больше ничего.
Такие "программы" давно вышли из формата рекомендаций. Их авторы нестесняются раздавать всем невходящим в их рамки характеристики типа "свинья" и еще похлеще, а установки их имеют категорический, безусловный характер. Формирующий приоритеты. - Надо сказать, неновые в мире: у нас до сих пор стеснялись произносить вслух то, что в Штатах давно стало нормой в отношениях "яппи". Человек проходит фейс-контроль и дресс-код по заданным биологическим и имущественным параметрам. Остальным просто отказывается в праве на завтрашний день...
Но не им решать, кому быть на белом свете.
(Как бы мне ни хотелось, в свою очередь, привести всех вас к своему знаменателю - если начну заявлять, что достойны жизни, успеха и продолжения рода только те, кто способен выдержать 16 км кросса по пересеченной, разобрать-собрать-пристрелять калаш, один уложить троих врукопашную и т.д., то разрешаю и меня считать фашистом).
- Это решать за себя каждому и каждой, а не вивисекторам от блогосфэры. Это Богу решать. - А вести здоровый образ жизни и уметь хорошо заработать на себя и семью - конечно, полезно. Но не безусловно: даже древримский властитель дум Петроний Арбитр говорил, что плохо пахнут те, кто всегда пахнет хорошо.
Вы не верьте им. Будьте людьми самостоятельно.

«я ль на свете всех краснее, ароматней и стройнее?»

а вот еще о женской красоте в Индии.
В североиндийских легендах штата Камаон - знаменитого своими тиграми и леопардами-людоедами - о красавицах говорится:
тонка - ладонью обнять;
хороша как плод нимбу (индийский лайм) в месяц картик;
и как сурьямани цветом (кожи).
Про талию понятно; нимбу хорош как своим ароматом, так и шарообразием плодов с мыском - намекающих на пышноформы бюста и других девичьих округлостей; а «сурьямани» - это прозрачный оранжевокрасный «солнечный камень»-самоцвет или также Hibiscus phoeniceus, мальва с красными цветами.
- Значит, белым лебедем индийская красавица быть не должна: но и в наших сказках красна девица кожей небела - а такнежна, что просвечивает. - Видно как кровь по жилочкам играет...
На то она и красна:)

о двух жонглерах

рассказывающая об одном жонглере, который боготворил своего синьора (- ну, можно и так. Это аннотация XIII века - а заголовки, которые даю строчными буквами - придумываю к чужим произведениям я сам. Они "рабочие". - germiones_muzh.)
при дворе одного синьора был жонглер, который преклонялся перед ним, как перед богом, и звал его богом. Другой жонглер, видя это, обругал его и сказал: "Кого ты называешь богом? Ведь бог один!"
Тогда первый жонглер, уверенный в благосклонности синьора, поколотил второго немилосердно. А тот, обидевшись и не в силах защититься, пошел и пожаловался синьору, рассказав ему обо всем случившемся. Синьор его осмеял. Тогда он, сильно опечаленный, уехал и поселился среди бедняков, не осмеливаясь после такой трепки находиться долее среди почтенных людей.
А синьор (того жонглера, который побил коллегу. - germiones_muzh.) был этим очень недоволен и решил дать отставку своему жонглеру. А при его дворе был обычаи: кому он подносил что-нибудь в дар, тот понимал, что получает отставку и должен покинуть двор. И вот синьор взял изрядное количество золотых монет и велел положить их в пирог. Когда пирог был готов, он поднес его в подарок своему жонглеру, подумав: "Коль скоро я решил дать ему отставку, пусть уж он будет богат".
Когда этот жонглер увидел пирог, ему стало грустно. И он подумал: "Я сыт, лучше уж сохраню его и отдам хозяйке постоялого двора". (- в те времена денег в обиходе было мало и часто платили "натурой". - germiones_muzh.)
Принес его на постоялый двор, а там повстречал того, которого поколотил, нищего и жалкого, и из сострадания отдал ему этот пирог. Тот взял его и ушел. И недурно был вознагражден тем, что в нем содержалось.
Когда же первый жонглер явился к синьору, чтобы попрощаться, тот сказал ему: "Ты все еще здесь? Разве ты не получил пирог?"
"Да, мессер, - ответил тот, - я получил его".
"И что ты с ним сделал?"
"Мессер, тогда я был сыт и поэтому отдал его бедному жонглеру, который нанес мне обиду за то, что я называл вас своим богом".
Тогда синьор сказал: "Ну и пропадай теперь, потому что его бог лучше твоего!"
И рассказал ему о пироге.
Жонглер этот обмер и не знал, как ему быть. Расстался он с синьором, ничего не получив. И отправился на поиски того, кому отдал пирог. Ищи ветра в поле!

итальянские НОВЕЛЛИНО XIII века

что должен суметь герой комедии положений?

вы, верно, заметили, что последний средневековый сюжет, который я вам представил - это чистой воды "комедия положений". Основанная на случайных, непредвиденных стечениях обстоятельств. Ум, хитрость, отвага героев в такой комедии ничего не решает - бал правит счастливый случай.
Так что ж надо герою комедии положений для того, чтоб случай был счастливым, для хэппи энда? - Только одно: неизменить главному в себе. Сыну остаться любящим сыном (каким бы неприглядным ни представал пред ним родитель); брату - истинным братом; влюбленному - верным своей любви (пусть известно, что она изменила, умерла, стала хоть нильским крокодилом!) И тогда все случится "само".
Комедия положений очень древняя. Она создавалась верующими людьми, которые знали - за счастливым случаем стоит добрый Бог. И как бы тяжко не пришлось герою в рабстве, на пытке и даже на плахе - надо об этом помнить. Он поможет.
- А "комедию нравов", построенную на хитроумном замысле положительных героев против глупых антигероев отрицательных, выдумали уже позже атеисты. Они обожествляли этот самый свой "хитрыйум".