June 8th, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. XI серия

— ...боярину бы надо доложить, — выкрикнул мужик с медвежьей челюстью на груди,— решили, мол, всем миром покинуть вотчину. Пусть и старцы приговорят.
— Чего приговорят! — вмешался снова Алеша.— Бабы, тащите хлеба и кашу, снаряжайте в дорогу, а мне браги покрепче. Кто хочет — нас догоняй. Вперёд, воинство мужицкое! Поднимай вместо знамени коровий хвост!
...Пять дней шли к городу Чернигову. Двигались медленно — большинство шли пешком, несли на плечах тяжелые рогатины, кованые топоры, вилы, выкорчеванные по пути дубины. Кто посильней, тащил на себе ослоп — оглоблю с выструганной на конце рукоятью. У многих были кистени с каменными гирями, многие захватили из овинов увесистые цепы, которыми обмолачивали зерно на току и которые теперь скрипели на все лады. Большинство вооружилось всяким дрекольем — палками потолще и потоньше.
Войско росло изо дня в день, становилось все больше и больше. Словно снежный ком катился с горы, рос на глазах, словно ручьи сливались в многоводную и бурную реку. Когда на шестой день Илейка въехал на курган, чтобы осмотреться, он невольно вздрогнул от представившегося ему зрелища. Вся лощина была наводнена народом, повсюду вспыхивали на отточенных лезвиях лучи солнца, и казалось, небо гудело, как бронза, от множества голосов. Покрытое пылью, залитое потом нерубленое войско — охочие люди — шло сплошной лавиной.
Шли суровые, немногословные, песен не пели. Один только Алеша клал на колени гусельки и напевал все пустые песни, в которых и срам бывал.
В пыли поднималось за спинами солнце, в пыли садилось впереди,— и тогда люди наступали друг другу на пятки, прижимались плечами, казались во тьме одною черною глыбой, медленно катящейся по дорогам. За полночь останавливались отдыхать где-нибудь вблизи села, откуда шли люди, несли скудные запасы хлеба, сала и козьего сыра. Теснее сходились звезды над лагерем, люди засыпали, сны им снились тяжелые. Илейка с Алешей обходили дозоры. Повсюду тлели угольки костров, густым лесом торчало воткнутое в землю оружие. Слышались храп, отдельные выкрики.
Сидел, прислонившись спиной к дереву, мужичонка и подтачивал на бруске лезвие ножа, думал крепкую думу.
— Чего не спишь, молодец? — подходил к нему Илейка.— Что спать не дает?
— Не-е, Муромец, — тянул мужичонка,— не могу спать, и хочу, а глаза не смыкаются, нет мне сна. Двенадцать дней тому, как порезали всех моих ближних. Мы в сельце жили своим родом, мед собирали, бортничали, всё одно как пчелы по лесу летали, а они забрались к нам и порезали всех. Меня не было, на заимке у пасечника Будрыя ночевал — потому сон одолел тогда, свалил. Да, видно, последний то был сон, не могу и крошки заснуть — все тяжелая дрема.
Голос его звучал глухо, он с усилием втягивал воздух, словно на груди лежала тяжелая каменная плита.
— Крепись — по Чернигову уснешь спокойно,— положил ему на плечо руку Илейка, а Попович сунул жесткую хлебную корку:
— Пожуй.
— Вот я и думаю, кто я теперь? А? — словно не слыша их, продолжал бортник.— То я был Ратьша из Вязинков, и был я отцом и братом, и еще дедом должен был стать, а теперь кто я, а? За одну ночку кем стал? Никем! Ничего-то мне теперь не надо, и меду я нарезал пудов пять, а зачем он?
Илейка с Алешей отошли от него и еще долго слышали во тьме тихий голос, вопрошающий ночь и широкую равнину, и сами звезды:
— Кто я ныне? Без роду остался человек...
Поглядывала из-за косогора луна, большущая, меднокрасная, тяжелыми волнами прикатывались из степей душные запахи...
И вот наступило шестое утро похода. Войско Муромца прошло не более версты, как послышался отдаленный шум и за холмами поднялись столбы дыма. Повсюду скакали небольшие отряды и отдельные печенежские всадники. Войско продолжало идти, не прибавляя и не умеряя шага, только дыхание участилось да крепче сжались руки на древках. Все ближе, ближе. Подбежали к Илейке с двух сторон молодые парни с дубинами на плечах, потянули за ноги:
— Слышь, Муромец? Мы здешние, все знаем. В обход надо идти. Сила печенежская перед главными воротами стоит, за ночь ворону не окаркать. Это справа от реки Стрижки, тут нам не подступиться, — наперебой затараторили они, — тут ров и насыпь высоченная! Справа заходи от Десны.
Будто вынырнула из-под земли красавица река, катит плавные воды, не мигнет. Лагерь степняков выплыл из дыма костров. Кисло пахло жженым сухим навозом, между войлочными кибитками ходили верблюды, издавая гортанные звуки, суетились люди. Спешно натягивали доспехи, бросали друг другу копья, ловили полудиких взбунтовавшихся на тревогу лошадей, поднимали хвостатые знамена.
— Шатер хакана,— протянул руку Попович, — белый войлок с золотою маковкой... Прямо перед воротами.
— Вижу,— сурово ответил Муромец,— туда и ударим всею громадой...
Долго еще не решались ударить на кочевников. Опершись о древки, стояли смерды - косари перед обильной жатвой, смотрели, прикрыв глаза руками. Что ждало их через какой-нибудь час? Кто вернется домой, кто останется под стенами города? Задние напирали, каждому не терпелось взглянуть на врага, каждый лез с советом к Илейке. Было договорено, что Алеша объединит всю конницу, какая только была у смердов, и ударит первым. Вслед за тем пойдут полки, а лучники побегут за ними и будут стрелять через головы в самую гущу кочевников. Следовало думать, что печенеги сомнут мужицкую конницу и ворвутся в передние ряды войска. Никандр, сельский староста, лохматый, с нелепыми глазами — ни дать ни взять леший, и Андрейка из Суздаля, по прозванию «Бычий рог», должны будут оттянуть каждый по полку к самым стенам, чтобы замкнуть коннице отступление, не дать ей простора. Видя, что печенеги выстраиваются конными рядами, Илейка закричал так, чтобы его слышало все ополчение:
— Слева-а! Слушай Никандра, сельского старосту! Справа! Слушай Андрейку из Суздаля! Верхоконники! Слушай Алешу, поповского сына. Выступай!
Весь дол огласился великим криком, и сразу резко ударил в нос лошадиный пот, затрусили непривычные к бранному кличу лошадки смердов, испуганно прядали ушами. Алеша оторвался на целый полет стрелы. Полк Никандра побежал в одну сторону. Андрейки — в другую, и Илья остался один с ополчением, которое должно было принять на себя всю тяжесть удара печенежской конницы. Некоторое время стояли, переминаясь с ноги на ногу. Каждый запечатлелся в памяти, каждое суровое бледное лицо, сжатые губы, кудлатые седые и вихрастые головы. Уже ничего нельзя было сделать. Теперь либо умереть, либо победить. Другого выбора не было, сюда вела дорога войны, Илейка обнажил меч, махнул им:
— На ворон! (В атаку!) Бей, жарь, катай напропалую! На слом! — подхватил полк и побежал за конем — даже старики и дети устремились на врага. Сразу жарко стало, ударила кровь в головы, а впереди было еще много земли, еще предстояла грозная сеча. Неужто это за ним, Илейкой, бегут, топают тысячи людей? Ветер свистит в ушах, кажется, вот-вот оглохнешь от крика, конь всхрапывает, крутит шеей. Так и должно быть! Поднялась великая сила, поднялась Русь грозная. Вперед, вперед! Многим остались считанные минуты жизни... Вот уже сшиблись печенеги с Алешей Поповичем, вот его выгоревшая ряса поднялась над головой; началась битва, закружились, заржали кони.
— Ав-ва-ва! Ав-ва-ва!
Не остановили печенегов конники Поповича, пронеслись они и уже приближаются к Илейке. Но Илейка счастлив: теперь он не один, теперь он чувствует вокруг себя силу огромную. И если дрогнет он, то не дрогнут они. И если он не сделает, сделают они, люди! Наклонил копье прямо в грудь печенега, придавил древко локтем к бедру, чуть поднял острие вверх, чтобы одним ударом свалить всадника. Нельзя остановить их, никакая сила уже не разнимет; будь пламя и пожар, и туда ворвутся и там продолжат бой. Вот еще мгновение... Чье древко длиннее? Чьи руки крепче? Удар! Взлетел поддетый копьем печенег, будто подбросила его неведомая сила. Разрезало копье кожаный панцирь, расклепало медные пластины, ударило в подбородок. Взмахнул руками печенег, перевернулся в воздухе, как скоморох. В руках осталось копье, и кстати. Тут уже со всех сторон навалились косматые с железными бляхами шапки, черные башлыки и кольчуги. Хотели закружить Илейку в диком хороводе коней, протянули узкие жала, но Илейка пробился — копье его случайно ткнулось в широкую конскую грудь, посадило коня задом. Игральною бабкой полетел всадник на землю. Илья вырвался. Несколько мгновений он слушал копейный лом и лязг железа о железо.
Раненый не знал еще, что он ранен, боль была во всем теле, боль была в душе от напряжения и ненависти, а кровь смешалась, от нее склизли руки и плохо держали оружие. Дурной ее запах пьянил. Это ударил уже хмель битвы, его почувствовал и Илейка. Раздувая ноздри, поднимал меч, кого-то догонял, кого-то давил конем. «Свой», «чужак»— только два слова стояли в голове и распределяли удары.
Стрела ткнулась в грудь — выбила кольцо в панцире. Не обратил внимания. Его бесил застывшей на лице улыбкой высокий сухой печенег с расплетенными косами. Он изворачивался всякий раз, как Илейка наносил удар, и уже манил издали, помахивая над головой кривою саблей. А то вдруг оказывался совсем рядом и нападал с такой легкостью и проворством, что Илейка чувствовал, как тяжело он вооружен, как давит его к седлу массивный панцирь и клонит голову шелом. Захотелось сбросить их и остаться в одной рубахе. Так ходили в битву далекие предки — рослые краснолицые люди, которые и мечей-то не имели, кликом одним побеждали врагов.
— Ав-ва-ва! Ав-ва-ва! — кричали кругом.
— Урази их! Бей по темячку!
— Что же ты крутишься, как шкура на огне...
Скользнула сабля к самому перекрестью самосека, едва не распорола живот. Все улыбался печенег застывшей улыбкой и заходил то слева, то справа. Конь его волчком крутился, пробиваясь сквозь копья и палицы, вынося всадника с удобной стороны. И, может быть, достала бы кривая сабля шею Илейки, если бы не оказался рядом седенький старичок в посконной рубахе. Он двумя руками держал длинную палку, на которую был насажен обломок серпа, острый, как бритва. Старик, казалось, не знал, что ему делать. Стоял и шептал молитву. Смерть будто обходила его. Но когда к ногам прикатилась чубатая голова, он поднял свою совну и секанул по шее подвернувшегося всадника. Илейка не сразу понял, что произошло. Только голова печенега отделилась от туловища и плюхнулась под ноги старику. Тот даже подпрыгнул от неожиданности, долго моргал глазами.
Илейка свалил еще двух степняков, будто мешки с овсом повалились они с седел. Нужно было выбраться из битвы, чтобы хоть немного оглядеться — кто кого бьет, кто кого одолевает. Ничего нельзя было понять — вместо лиц смотрели кровавые пятна. Дурной печенежский запах бил в нос — пропахшие навозом, продымленные у костров, проносились вражеские воины. Мелькало перед глазами чужое, враждебное оружие: копья в пышных конских хвостах, составленные из рогов луки, гнутые сабли, легкие тростяные дротики.
Илья выбрался на возвышенность. Где Андрейка, где Никандр? Загнули они свои полки к середине или нет? Почему не видно Поповича? Словно ледоход шел у ног — сталкивались и разбивались на мелкие кусочки звенящие льдины и уже наплывали другие. А вот и Попович! Все вздымает коня, рубит справа, слева, кудри его рассыпались по плечам. Ах ты, поповская душа! Ах ты, охальник, соблазнитель! Куда забрался! В самую гущу! Поколотят тебя там. Разрубят на куски, растащат в разные стороны. Плохо тебе приходится. Худо!
— Але-е-ша! Ал-е-ксандр — воитель древности! Здесь я, здесь, чтоб тебя! — ринулся с пригорка Илья на выручку товарищу, позабыл о том, что нужно еще осмотреться. Преградили путь несколько всадников, но удержать не смогли, мимо пронесся взмыленный конь. Ткнулся меч в чью-то широкую спину, пронзил насквозь. Заскрежетал зубами Илейка, пытаясь вытащить меч, но не смог — вырвало его из рук, и на какое-то мгновение остался Илейка безоружным. Это заметили враги, направили к нему коней.
— Илюха! Муромец! — закричал кто-то рядом, глянул — Никандр, сельский староста, что привел к нему всю деревню.
— Держи булаву, Илюха! Хватай!
Взлетела навстречу коню массивная дубина, вот-вот размозжит лицо... Илейка двумя руками поймал ее, поколол руки о гвозди. Все завертелось, весь дол. Снова и снова поднимал он дубину над головами печенегов.
— Попович!
— Здесь я! Здесь,— подскакал тот, отбил несколько ударов.— Гусли мои разбили, струны порезали.
Сразились бок о бок. Пошли вперед, бесстрашно и неумолимо. Свалили два или три бунчука, обратили в бегство десяток всадников. Уже трудно стало коням выбирать дорогу — столько трупов лежало кругом. Воспалилось горло, едкий пот заливал глаза, и вдруг, словно по волшебству, выросли бревенчатые, поросшие кустарником стены города. Сколько времени прошло, Илейка не знал, ему казалось, что битва длится уже целый день. Пылью затмило солнце, густые испарения колебали воздух. Открылись широкие городские ворота, и из них повалил людской длинный поток — новая река влилась в бушующее море.
— Слава черниговцам! — закричал Илейка, поднимаясь на стременах.— Не сдались без битвы! А вот вам и битва! Вперед, Русь! Вперед!
— Русь! Русь! Русь! — звучали отовсюду голоса, будто знамя поднялось над бегущими толпами, и уже ничем нельзя было сломить эту силу. Валили по пути повозки, кибитки, разрывали на куски войлочные наметы. Целые табуны лошадей понеслись в разные стороны, довершая погром кочевнического лагеря. Враги не выдержали нового напора, они обратились в бегство, топча свои бунчуки и знамена.
Илейка увидел хакана. Окруженный десятком всадников, он мчался во весь опор, похожий на хищную степную птицу в своих чешуйчатых персидских доспехах, в золоченом, с опущенным переносьем шеломе, на котором мотался из стороны в сторону черный лошадиный хвост. Кочевники бежали, бросали палатки.
...У Светлого Яра воинов поджидали на лошадях женщины с детьми. Тысячи проклятий обрушились на головы потерпевших поражение. Женщины уже издали поднимали на руках детей и грозили кулаками: «Пусть вас сожрут шайтаны, а шакалы растащат ваши внутренности! Пусть из ваших спин нарежут ремней. Пусть ваши лица покроет короста и тарантулы заведутся в носу! Горе нам, имеющим таких мужей, трусливых, как суслики! Горе нам, потерявшим кобылиц, потерявшим кибитки».
— Молчите, глупые ослицы,— кричал в ответ злой, как бешеный верблюд, хакан,— мы еще вернемся! Мы уйдем в степи, чтобы наложить на раны повязки! Мы одолеем руссов! Все уходите в степи! Туда, где ждут добрые духи.
Но кто это скачет рядом с хаканом? Илейка напряг зрение. Или ему померещилось? Она? Синегорка? Волнами полощут на ней зеленые легкие шаровары. Неужто? Скорей туда… Хлестнул коня, но Попович положил руку на плечо:
— Очнись, Муромец. Мы победили... Ты да я!
— Не ты и не я! — отрезал Илейка и махнул рукой.— Они! — а сам все смотрел, как скакала, то скрываясь за всадниками, то снова появляясь, спутница хакана.
Словно кто нож вонзил в сердце... Все еще шла сумятица. Люди долго не могли остановиться, суетились, собирались толпами, снова разбредались. Встречаясь, хлопали друг друга по спинам, совали друг другу жаркие ладони, ерошили волосы. Повсюду, что маки, пламенели раны. Черниговцы совсем обезумели от радости.
— Двенадцатый день взаперти сидим, масло из лампадок попили. Спасибо вам, мужики. Откуда вы?
— А из разных мест! Ныне одно дело у нас, и Русь едина.
Большая часть ополчения бросилась обирать убитых, не стесняясь — свой лежит или чужак. Стаскивали сапоги, башлыки, шарили в переметных сумах, снимали залитые кровью рубахи, собирали оброненное оружие, искали выпавшие из сабельных перекрестий каменья. «Настал наш черед! На то есть бог!»
Широкою вольницей ввалились в город, окровавленные, черные от грязи, нагруженные всяким добром, размахивали топорами, хмельные победой. И скоро тихо стало на поле битвы, начинался собор воронья. Птицы садились на трупы, складывали крылья и, если кто вдруг, повернувшись, отбрасывал руку, лениво поднимались в воздух, чтобы снова опуститься на легкий кочевнический щит и высмотреть добычу...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

(no subject)

никто не огражден от возможности сказать глупость. Беда, когда ее высказывают обдуманно. (Мишель де Монтень)
- да. Если подумал и сказал глупость - это клиника или криминал.

звериная тропа: экскурсия для девочек

…звериная тропа шла параллельно реке (Лунга в Южной Родезии - Африка, 1950-е. – germiones_muzh.). Сквозь редкие просветы в подлеске гладь воды, как ртуть, сверкала на солнце. При нашем приближении в воздух огромными черными тучами взлетали стаи зябликов, и натруженные ветви деревьев качались вверх и вниз, словно вкушая долгожданное облегчение. Солнце поднялось над верхушками деревьев. Кэрол и Джун, шедшие со мной рядом, надвинули на лоб свои шляпы, прикрывая полями глаза от отраженного водой солнца.
Мы продвигались по пустынной лесной тропе под почти оглушающее гудение диких пчел и насекомых. Оно как будто притихало на мгновенье перед нами, чтобы с еще большей силой возобновиться у нас за спиной. Вот вдалеке раздался невыразимо печальный и вместе с тем обворожительный крик египетского бегунка - предупреждение крокодилам, греющимся на солнце на песчаных отмелях. Египетский бегунок обычно гнездится поблизости от мест, где крокодилы выводят потомство, и находится в каком-то странном сродстве с этими ужасными чудовищами.
Где-то неподалеку хрустнула ветка - так, едва уловимый хрупкий звук, тем не менее выделявшийся из монотонного хора джунглей. Я оглянулся через левое плечо и остановился. Марджори и девочки, уже достаточно искушенные во всем, что касается диких животных, не дожидаясь предупреждения, последовали моему примеру. Две какие-то неясные тени с двух сторон льнули к стволу большого наполовину высохшего железного дерева. Я не мог разобрать, львы это или леопарды, и медленно поднял ружье. Щелчок предохранителя громко отозвался в моих ушах. Вокруг было тихо, лишь гудели хором насекомые, да издали доносился стук дятла. "Как я горжусь своими! - мелькнула у меня мысль. - Какая у них выучка! Без всякого предупреждения они поступили как заправские обитатели джунглей".
Беззвучно, точно призрак, от дерева отделилась большая гиена. Это был самец. Он вышел на свет и некоторое время постоял, подняв голову и принюхиваясь. Так же беззвучно к нему скользнула его подруга. Они стояли не шелохнувшись. Для них это был решающий момент: малейшее движение или звук, малейший намек на опасность - и они сольются с зарослями, словно станут их частью. Опустив голову, самец двинулся вперед характерной гиеньей походкой (гиена ходит подскакивая и вихляясь - передние лапы ее длиннее задних. - germiones_muzh.). Это был превосходный экземпляр размером с большую восточно-европейскую овчарку, но гораздо массивнее. Его пестрое тело было красиво закамуфлировано под пятна солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Мощные плечи выпячивались буграми, как у профессионального борца, нижняя челюсть отвисала, открывая ряд страшных собачьих зубов.
В вечной войне, которая идет между человеком и гиенами, у этих хищников предельно развился инстинкт самосохранения и чутье на своего заклятого врага. Руководимые вековечным инстинктом, гиены почувствовали поблизости невидимую опасность и, перелившись в быстрое движение, почти незаметное для глаза, стали тенями на фоне темного подлеска и исчезли так же беззвучно, как появились.
- Непонятно, чего шляются здесь эти твари в такое время дня, - сказал я Марджори, которая подошла ко мне и все еще глядела в ту сторону, куда ушли гиены.
- Да, - ответила она, - удивительно, что они шныряют здесь среди бела дня. Уж не привлекло ли что-нибудь их внимание?
Тут Кэрол указала рукой вверх и спросила:
- Посмотри, папа, ведь это грифы, правда?
- Они самые. Возможно, этим и объясняется появление господина Гиены и его супруги. Поблизости должна быть какая-нибудь падаль, они ее учуяли. Я убежден, что плотоядных мусорщиков, таких, как гиены, шакалы и дикие собаки, к мертвому животному привлекает не один только запах. Я уверен, что их наводят и грифы, как охотника, который ранил животное и не может найти его. В таком случае охотник садится и ждет, пока в небе не начнут кружить грифы. Как только он увидит, что они камнем падают на землю, он идет к тому месту и почти всегда находит свою добычу - раненое или уже мертвое животное.
Как ни странно, за все те годы, что мы провели вместе в диких районах Африки, мы ни разу не говорили о том, каким образом грифы отыскивают свою мертвую или умирающую добычу, и все мое семейство как зачарованное слушало объяснения, которые я давал на ходу.
Ни один человек, хоть раз видевший, как грифы десятками падают с заоблачной высоты через несколько минут после гибели животного, не усомнится в том, что при отыскивании пищи они руководствуются исключительно зрением.
Господствовавшее раньше представление, будто грифов ведет чутье, опровергнуто наблюдениями, и ныне считается непреложным фактом, что грифов кормят исключительно их острые глаза. Грифы высматривают добычу поодиночке, паря высоко в небе, каждый на своем участке, пока один из них не обнаружит мертвое животное. После этого он начинает спускаться постепенно сужающимися кругами и наконец камнем падает на свою цель. Падение одного грифа служит сигналом для его ближайших сотоварищей. Они следуют за ним, и в поразительно короткий срок на пиршество слетаются все грифы, патрулировавшие небо на многие мили окрест.
Только я хотел ответить Джун на какой-то ее вопрос, как вдруг услыхал звенящий звук спущенной тетивы и мгновенно остановился. Секунду спустя мимо самого моего носа пролетело бревно, с глухим стуком ткнулось в землю у моих ног и, как ни странно, осталось стоять торчком, медленно покачиваясь взад и вперед наподобие огромного метронома.
Марджори, Кэрол и Джун испуганно примолкли и застыли на месте. Как околдованные глядели они на качающееся бревно, словно это была поднявшаяся для нападения змея.
Внезапно я осознал весь зловещий смысл случившегося. Если б звук тетивы не привлек мое внимание и не заставил меня вовремя остановиться, я стал бы жертвой снаряженного местным охотником копья-ловушки - устройства, состоящего из короткого копья, вделанного в бревно для увеличения веса и закрепленного на дереве шнурком, который играет роль спускового крючка.
- Господи, близко-то как! - тихо прошептала Марджори.
Я взглянул себе под ноги. Копье, утяжеленное бревном, ушло в землю почти на всю длину своего девятидюймового зазубренного наконечника в каких-нибудь шести дюймах от носка моего ботинка! Я похолодел при мысли, что сталось бы со мной, сделай я всего лишь шаг вперед.
- Так объясни же, папочка, что означает эта ужасная штука и чьи это проделки? - спросила Кэрол.
- Это тяжелое копье-ловушка, которое местный охотник укрепил вот на этой ветке над самой звериной тропой, - сказал я, указывая на ветку у себя над головой. С ветки свисал спусковой шнурок, покачиваясь от ветерка. - Такое копье приводится в действие очень просто и вместе с тем хитроумно при помощи шнурка, протянутого через тропу. От малейшего прикосновения к шнурку копье высвобождается и падает вниз, на спину жертвы.
- Как это страшно и как жестоко!
- Совершенно верно, это жестокий способ охоты. Сплошь и рядом животное не поражается насмерть, а умирает медленной, мучительной смертью, пока охотник не найдет его. Ловушки осматривают раз в четыре- пять дней, а то и раз в неделю в зависимости от результатов.
- Что значит - в зависимости от результатов? - спросила Мардж.
- Обычно охотник ставит около двадцати таких копий в богатом дичью районе, главным образом на звериных тропах, ведущих к наиболее посещаемым водопоям, например, таких, как этот. Естественно, чем больше ловушек он ставит, тем больше его шансы на успех. Через день-два после того, как ловушки поставлены, он идет проверять их. Если в первой или второй ловушке окажется убитое или искалеченное животное, он возвращается с мясом домой и, пока его семья не съест мясо, не дает себе труда осмотреть остальные или поставить заново уже сработавшие.
- А если его копья-ловушки ранят и убивают больше животных, чем он может съесть или унести, что тогда? Он что, оставляет раненых животных так, как есть, и они умирают мучительной смертью и сгнивают? - продолжала допытываться Мардж.
- В общем так, вот только трупы просто не успевают сгнить. Их выслеживают вон те птицы в небе. - Я указал на грифов, которые все кружили над нами, только теперь уже гораздо ниже. - Не успеешь и оглянуться, как они вместе с другими мусорщиками начисто снимут мясо с костей. На первый взгляд может показаться, что все это варварски жестоко. Но, быть может, так заведено самой Природой, чтобы поддерживать равновесие между ее созданиями. Грифы - естественные мусорщики зарослей, лесов и равнин. Все в природе имеет свое назначение. Например, лев, убивая животных, лишь исполняет требование природы ограничивать их численность. Это только часть великого порядка жизни, выработавшегося за многие века ее развития.
Мы присели на траву в тени акации.
- Но, папочка, ведь это так несправедливо, что львы убивают красивых, безобидных антилоп. Взять хотя бы тех четырех львов, которые на наших глазах убили красивого самца куду в прошлом году в Бечуаналенде. Это было ужасно!
Я объяснил детям, что лев убивает для того, чтобы жить, и этот его обычай ничем не отличается от нашего, когда мы садимся за стол, чтобы с удовольствием съесть сочный бифштекс. Если лишить плотоядных права убивать, они вымрут, а с их вымиранием численность животных, составляющих их добычу, катастрофически возрастет, и в конце концов пищевые ресурсы сократятся настолько, что земля не сможет дольше кормить все умножающуюся массу этих животных, и они в свою очередь исчезнут с лица земли. Предоставленные самим себе, дикие животные отлично ладят со своим окружением и не нуждаются в указаниях насчет того, что им полезно, а что нет. Они знают, чего можно ожидать от жизни, и не жалуются на нее.
Несколько минут мы сидели молча, любуясь окружавшей нас красотой и покоем. Лес казался нам скорее храмом, в котором человек может поклоняться природе и жизни, нежели местом, где дикие звери, таясь, подстерегают свою добычу. Тихо трепетали на легком ветру золотисто-зеленые листья. Снопы солнечного света, в которых плясали пылинки и кружились насекомые, косо падали сквозь шатер зеленой, переплетенной коричневыми ветвями листвы. Где-то вверху над кронами деревьев слышался жалобный щебет птиц. Доносимый ветерком аромат древесины и влажной листвы перемешивался с прохладно-сухим, сладким запахом увядшей травы и прелых листьев. Здесь царили одиночество и уединенность, мир и покой, дикие звери - природа.
Внезапно я краешком глаза увидел старого самца-бабуина: он шел во весь рост по горизонтальной ветке дерева, стоявшего ярдах в пятидесяти перед нами. Я указал на него жене и детям. Злобно глядя на нас, бабуин издал резкий, хриплый вызывающий звук, эхом отдавшийся в безмолвии зарослей.
По этому сигналу вся стая, скрывавшаяся в густой листве, высыпала наружу и разразилась яростными воплями, вторя своему вожаку. Обезьяны были обеспокоены вторжением человека в их владения и выражали свое негодование. Когда мы встали и пошли дальше, они камнями посыпались на землю и с сердитыми криками исчезли в подлеске.
- Ради бога, - взмолилась Марджори, - остерегайся новых ловушек. Совершенно ясно, что эти смертоносные копья опасны не только для животных.
Я сошел с тропы и повел своих в нескольких футах в стороне от нее. Так мы прошли еще около трехсот ярдов, пока не наткнулись на труп зебры, павшей жертвой очередного копья-ловушки.
Зебра лежала в скомканной позе с торчащим в шее копьем. К счастью, она была убита мгновенно, не более двух-трех часов назад и упала прямо там, где стояла. Напрягши все свои силы, я вытащил копье из ее шеи, наглядно продемонстрировав его смертоносную эффективность.
- Мне кажется, дальнейшие объяснения излишни, - сказала Марджори. - Меня трясет при мысли, что несколько минут назад мы чуть было не увидели весь этот механизм в действии и тебя в качестве жертвы. Пошли!
Однако, прежде чем двинуться дальше, я взглянул на небо и заметил:
- Теперь понятно присутствие грифов и гиен, которых мы недавно встретили. Это прямо-таки сверхъестественно.
Неподалеку от заводи мы снова вышли на тропу. Ветви больше не нависали над ней, так что уже не было опасности наткнуться на ловушку. Звериные тропы со всех сторон сходились на голой террасе, приподнятой над рекой. Тысячи животных, которые собирались здесь, прежде чем спуститься к воде, начисто вытоптали копытами всю траву на лужайке, превратив ее в полосу мелкой серой пыли, которая тучей вставала над нами, пока мы проходили к большой купе бамбука на другой стороне террасы.
В этом месте река расширялась, и ее берега, отлого понижаясь, переходили в окаймленное тростником болото. На середине реки находились два заросших тростником островка, между ними, бурля и закручиваясь воронками, несся основной поток. От берега до ближайшего к нам островка виднелись большие, черные, зловещего вида каменные глыбы, поверх которых, пузырясь, переливалась вода. В действительности же это были огромные лоснящиеся спины обманчиво неподвижных бегемотов.
От бамбуковой купы к ближайшему островку, почти под прямым углом к берегу, отходила длинная широкая песчаная коса с отпечатками лап всевозможных зверей.
Глубокая вода, гладкая и коричневая, как жидкий шоколад, казалась мрачной и угрожающей в тени высокого бамбука.
- Мне здесь как-то не по себе, - сказала Марджори.
Ее беспокойство еще более усилилось, когда мы увидели, как с противоположного берега в воду беззвучно скользнули два огромных крокодила.
Хотя я уже не в первый раз был в этом месте, меня заворожили и крокодилы, и бегемоты, и воронки на темной реке, и густая чаща зарослей, стеной стоявших по обоим берегам реки. За моей спиной раздавался резкий, жалобный крик удода, предупреждавшего джунгли о нашем приближении.
Не знаю, сколько времени я простоял так, приглядываясь и прислушиваясь ко всему тому, чем этот полный трепетной жизни континент пленял меня столько лет.
- Пойдем, лунатик, - услышал я голос Марджори, - у тебя еще будет время для очередного транса, как только найдем подходящее место для привала. Пить хочется до смерти.
Мы с Пенгой нашли тенистое местечко среди бамбука, откуда хорошо просматривалась река и целиком была видна песчаная терраса, где сходились звериные тропы. Расчистив кустарник, мы соорудили из бамбука укрытие, затем я разостлал на земле коврик для Марджори и девочек, установил треногу и подготовил кинокамеру к съемке зверей, которые придут на водопой.
Тем временем Пенга развел костер, и вскоре мы уже попивали чай, удобно устроившись в нашем убежище.
Солнце светило ослепительно ярко, клочок неба, видный нам из укрытия, казался необычайно ясным и синим сказочной, глубоко прозрачной синевой. По мере того как солнце поднималось все выше, краски, свет и тени менялись и неуловимо перемещались. Я был полон какой-то приятной истомы. Никогда еще жизнь не казалась мне такой чарующей, такой бесхитростной.
Выпив чаю, Марджори и Джун прилегли отдохнуть. Пенга сидел на земле и дремал, опираясь спиной о толстый ствол бамбука. Я встал и внимательно оглядел окрестности, но не увидел ни одного живого существа,
Около трех часов дня на террасе показалась первая вереница животных. Это были антилопы импала. Их тела полированной медью сверкали на солнце. Вскоре уже собралось внушительное стадо. Впереди, как обычно, выступает статный самец, высоко подняв голову, украшенную грациозно изогнутыми эбеново-черными рогами. Величаво шагает он к воде, насторожив уши, чутко ловя малейшие признаки опасности. Самки с детенышами боязливо следуют за ним. Им приходится постоянно быть начеку: именно у водопоя "симба" - лев и "лепого" - леопард подстерегают в засаде неосторожную жертву и бросаются на нее из тени тростника.
Щелканье фотоаппарата Марджори и жужжание моей кинокамеры потонули в топоте копыт и стуке рогов, когда стадо медленно двинулось к воде. Несомненно, это было самое большое стадо импал, которое мне когда-либо случалось наблюдать. По очень примерной оценке, в нем насчитывалось более трех тысяч животных.
- Посмотри вон туда, Джордж, - прошептала мне на ухо Марджори.
Вдали показалось стадо черных антилоп. С величественным видом они прокладывали себе путь среди импал, которые расступались, пропуская гордых и надменных "черномастных". И если какой-нибудь самец импала упрямился, то лишь на мгновение, чтобы тут же смириться, как только "черномастный" грозно наставит на него длинные изогнутые рога, похожие на косы с тонко отточенным острием.
Черные антилопы собирались медленно. Некоторое время они стояли на берегу, затем отважились зайти по колено в воду, чтобы напиться. Внезапно среди них возник переполох, и вот уже вместо мирной, безмятежной сценки мы видим массу скачущих, рвущихся вперед животных, которые чуть не убивают друг друга в отчаянном стремлении спастись.
Я быстро свинтил кинокамеру с треноги и как очумелый побежал к воде. Мое внезапное появление усугубило панику среди животных, и вскоре об их присутствии здесь напоминало лишь густое облако пыли, которое высоко вздымалось над верхушками деревьев, маскируя бегство огромного стада.
Сбегая по отлогому песчаному откосу к реке, я менее всего ожидал увидеть поразительное единоборство двух созданий природы. Лишь у самой воды установил я причину переполоха.
Огромный желто-зеленый крокодил схватил за морду великолепную черную антилопу. Все четыре ноги антилопы глубоко ушли в песок, и она изо всей мочи тянула назад, пытаясь вырваться из капкана крокодильих челюстей, однако чудовище медленно, но неуклонно подтягивало ее все ближе к воде. Я до того взволновался, что совсем забыл про свою кинокамеру и крикнул Пенге, чтобы он принес мне ружье. Марджори и девочки уже присоединились ко мне и стали бросать в крокодила камнями. Я поднял камень величиной с кокосовый орех, изо всей силы запустил им в крокодила и угодил ему прямо в голову. Но он и не подумал выпускать свою жертву и медленно затягивал под воду морду животного.
С новой силой, порожденной страхом смерти, антилопа сделала отчаянную попытку высвободиться и почти целиком вытащила крокодила из воды. После этого титанического усилия она тут же сникла к воде, и мне стало ясно, что еще минута - и борьба окончится.
Пенга сунул мне в руки ружье, и я почти в упор дважды выстрелил крокодилу в голову. Последовал оглушительный плеск. Крокодил взвился в воздух, звонко шлепнулся об воду, взбил ее розовой пеной и пошел на дно. Черная антилопа лежала наполовину в воде, совершенно без сил. Она тяжело, со свистом дышала, ее морда была ободрана до кости. С нижней челюсти свисали кровавые клочья кожи.
Запечатлеть на пленке именно такого рода сцену я всегда мечтал. Она могла бы стать сенсационным эпизодом среди всего отснятого мной. Однако теперь, когда мне представилась эта блестящая возможность, я прежде всего подумал о том, чтобы защитить антилопу, а деловые соображения отошли на второй план.
Раненое животное несколько пришло в себя и, кажется, только теперь заметило нас. Его глаза расширились от страха. Я поспешно увел своих от воды.
Не успели мы достичь бамбукового укрытия, как антилопа с окровавленной грудью, шатаясь, поднялась на песчаную террасу. Целых десять минут она стояла там ярдах в тридцати от нас, свесив голову между ногами. Время от времени она фыркала, разбрызгивая во все стороны кровь. Затем с трудом сделала два шага вперед и упала на колени. Изорванная в клочья кожа, как окровавленное знамя, болталась на ее отвисшей челюсти.
С растущей тревогой наблюдали мы это печальное зрелище, и множество вопросов проносилось у меня в голове.
Правильно ли я поступил, отняв у крокодила то, что по праву принадлежало ему? Смею ли я вмешиваться в предначертания Природы и убивать крокодила, а может статься, и антилопу?
Возможно, хорошенько покопавшись в своих глубочайших переживаниях, я мог бы найти оправдание своему опрометчивому поступку. Вероятно, в критический момент свойственное всем нам обыкновение не допускать жестокости по отношению к животным взяло верх над моей убежденностью в правомерности законов природы. Или, быть может, вид изящного, красивого животного, уничтожаемого злобным, отвратным монстром, пробудил во мне защитный инстинкт, которого, как мне кажется, не лишены даже самые грубые и бессердечные люди.
Итак, мы стояли и смотрели на мучающееся животное, не в силах ни облегчить его страдания, ни помочь ему укрыться в зарослях. Но даже и там у него было мало шансов спастись, так как оно было слишком тяжело ранено, чтобы убежать от хищника. Мне предстояло решить, не милосерднее ли будет метким выстрелом в голову избавить его от лишних мучений. Если мне когда-нибудь суждено совершить убийство из милосердия, то случай был именно тот.
Словно прочтя мои мысли, Марджори, стоящая поодаль вместе с девочками и Пенгой, подошла ко мне и сказала:
- Тебе не кажется, что следовало бы пристрелить бедное животное? Я уверена, ребята в лагере обрадовались бы мясу.
- Ты права, Мардж. Я очень сомневаюсь, что оно протянет хоть несколько дней, а если даже и так, есть лишь один шанс против ста, что в его нынешнем состоянии оно сумеет спастись от какого бы то ни было четвероногого хищника.
Я отлично знал, какая судьба постигнет животное, если стая диких собак нападет на пахнущий свежей кровью след. Они с поразительной быстротой и упорством пойдут по следу, и, как только увидят антилопу, ее участь будет решена. Они будут неотступно гнаться за ней и, когда она без сил рухнет на землю, разорвут ее на куски.
Я поднял ружье, тщательно прицелился и нажал спусковой крючок. Небо над нами потемнело от множества пронзительно кричащих птиц, вспугнутых громом выстрела. Возмущенно заворчал гревшийся на солнце бегемот. Птицы негодующе кричали еще несколько минут, затем мало-помалу успокоились.
Когда пуля прошла в мозг антилопы, она резко вскинула голову и словно окаменела. В такой позе стояла она несколько секунд, затем голова ее медленно опустилась, она упала на бок и осталась неподвижна. Наконец-то на бедное, измученное животное сошел мир. Никогда больше ему не придется тянуть носом вечерний воздух, ловя малейшие признаки опасности…

ДЖОРДЖ МАЙКЛ. СЕМЬЯ МАЙКЛОВ В АФРИКЕ

ЛЕОПОЛЬДО ЛУГОНЕС (1874 - 1938. аргентинец)

ДВА ВЕЛИКИХ ЛУНАТИКА, или ПОЛНОЕ НЕСХОДСТВО ВЗГЛЯДОВ

Г. (неизвестный; говорит с сильным скандинавским акцентом).
К. (неизвестный; по выговору — испанец).


пустынный перрон железнодорожной станции. Одиннадцать вечера. Полнолуние. Ни звука. Вдали — красный огонь семафора. По краям платформы в беспорядке разбросан багаж.
Г. — невысокий безбородый блондин, склонный к полноте; видно, что хорошего происхождения. На нем мешковатый черный костюм; лаковые башмаки сильно скрипят. Он виртуозно играет тростью с дорогой отделкой и курит одну за другой турецкие сигареты. Левый угол рта беспрестанно дергается от тика, как и левое веко. Руки изумительной белизны; он не делает и трех шагов без того, чтобы не поглядеть на свои ногти. Прохаживаясь, бросает быстрые взгляды в сторону багажа. Иногда резко оборачивается, чтобы крикнуть в окружающую пустоту, будто в ней кто-то обретается. Затем продолжает прохаживаться по перрону, кругообразно вращая тростью.
К. — высок и худощав. Орлиный нос, костлявое лицо. Что-то от военного и студента в одно и то же время. Плохо сидящий серый костюм. Он почти вызывает смех — но не злобный либо издевательский. Во всем видна крайняя бедность, которую он умеет переносить с достоинством. Можно говорить о его благородной сдержанности, тогда как тот, другой, — скорее подозрительный шарлатан.
Они прогуливаются вместе, но ясно, что их беседа — лишь попытка скоротать время. Когда придет поезд, они окажутся в разных вагонах. Больше на перроне не видно никого. К. знает, что фамилия собеседника начинается с буквы «Г», поскольку тот нес чемодан с монограммой. Г. , в свою очередь, заметил, что его попутчик доставал из кармана платок с вышитой на нем буквой «К».

СЦЕНА 1
Г. Кажется, была объявлена всеобщая забастовка. Движение по дороге совсем прекратилось. Может, неделю не будет ни одного поезда…
К. Настоящее безумие — приезжать сюда.
Г. Нет, безумцы — рабочие, объявившие забастовку. Бедняги не знают истории. Им неведомо, что первой всеобщей забастовкой был уход плебеев на Авентинский холм (- от аристократов в древнем Риме. - germiones_muzh.)
К. Рабочие делают правильно, сражаясь за торжество справедливости. Две-три тысячи лет — небольшой срок для того, чтобы уже завоевать это великое благо. Геркулес в поисках сада Гесперид забрался на край света. Горная цепь преградила ему дорогу; чтобы выйти к морю, он разломил ее, взявшись руками за две горы, как разламывают вареную баранью голову, взявшись за рога.
Г. Неплохо сказано. Но ведь вам известно, что Геркулес — это миф.
К. Для недалеких умов идеал всегда был мифом.
Г. (резко обернувшись и помахав своей тени тросточкой). Не знаю, имеете ли вы в виду меня, говоря о недалеких умах, но знайте, что не в моих привычках есть жаркое руками. Ваша метафора мне кажется не слишком-то утонченной.
К. Хотя мне доводилось пользоваться вилкой за королевским столом, чаще всего я ел простую пищу вместе с простыми людьми. Ягоды отшельника или хлеб пахаря, тяжелый и твердый, как сама земля; моему нёбу привычен долгий пост.
Г. У вас дурной вкус, уверяю вас в этом. Не думайте, что я не сочувствую обездоленным. Я — за равенство, но если говорить о гигиене, культуре и повседневной жизни, то я — за равенство в благополучии. Раз оно недостижимо, я предпочитаю оставаться выше других. К чему новые жертвы, когда один Христос уже искупил все грехи рода человеческого?
К. Признак добродетели в том, чтобы восставать против неправды, препятствовать ей и карать ее, даже когда исправить содеянное невозможно. Горе попранной справедливости, если помощь ей — следствие логически стройного рассуждения или безупречно доказанной теоремы! Что до меня, то мне не нужны ни равенство, ни новые законы, ни философия, даже наилучшая. Я просто не в силах видеть горе слабого. Мое сердце тут же готово пуститься на поиски счастья для него, пусть даже ценой опасностей и страданий для меня. И не важно, в согласии с законом или против него. Справедливость обычно становится жертвой законов. Вы не заставите меня примириться с подобным издевательством. Но каждое чудовище, явленное мне в видениях, каждый из моих напрасных подвигов заставляли меня еще упорнее сражаться против низкой действительности. И разве рабочие поступают дурно, если ведут борьбу, несмотря на голод? Разве голод — не плата за идеал, так же как кровь и слезы?
Г. Ваше изысканное красноречие переносит меня лет на двадцать назад. Я тогда верил птицам и девушкам.
К. Надеюсь, вы не хотите сказать ничего дурного о птицах или о девушках?
Г. О, разумеется нет. Птицы переставляют ноги точно так же (показывает, встав на кончики пальцев), как девушки; а у девушек столько же ума, сколько у птиц. Но вернемся к нашему разговору. Рабочие никогда не добьются своего с помощью силы. Кстати, замечу, что сам я не принадлежу к числу собственников. Рабочие должны действовать законным образом: использовать свои права, избрать депутатов, захватить большинство в парламенте, пойти на кое-какие хитрости, чтобы сбить с толку богачей, — например, выбрать из своего числа министров; и наконец — бац! — затянуть им петлю на глотке… если, конечно, они не хотят сами превратиться в богачей. Такая вот система.
К. Отвратительная система. Мне думается, вы явно неравнодушны к социализму.
Г. Не спорю; в свою очередь, вы как будто склоняетесь к анархизму.
К. Не стану скрывать своих предпочтений. Мне всегда было близко рыцарство; и не знаю, какое страстное влечение к забытой всеми справедливости, какое безумное желание противостоять целым армиям, какое мрачное пренебрежение к неминуемой смерти — в надежде, что другие полнее насладятся от этого жизнью, в ожидании очистительной жестокости убийства — заставляют меня видеть глубокое родство между рыцарями со шпагой и рыцарями с бомбой. Великие правдолюбцы, на ком лежит тяжкая ответственность за грядущие времена, похожи на осенних пчел, которые с помощью своего жала добывают пищу для потомства, — но им самим не дано увидеть его. Ради жизни, что произрастет из их смерти, они убивают пауков и червей, словно своих тиранов, — иногда ни в чем не повинных, всегда ненавистных. Они лишены рта и не могут попробовать ни капли меда; все их достояние — любовь и жало. Смысл их существования — в смерти, ведь она, в конце концов, — единственный путь к бессмертию.
Г. Вы идеалист?
К. Да, а вы?
Г. Материалист. Я перестал верить в реальность души с тех пор, как разочаровался в любви. (Вздрагивает всем телом.)
К. Вам холодно?
Г. Нет. Во всяком случае, холодно по-иному, чем представляете вы… Если хотите, это нелепо, но вон тот сундук вызывает у меня странное ощущение.
Когда я прохожу мимо него в первый раз, он на слона, а когда возвращаюсь — на кита.
К. (в сторону). Что-то знакомое слышится мне в его словах. (Громко.) Это мой дорожный сундук. Его цвет и форма и вправду напоминают кого-то из толстокожих животных.
Г. В Скандинавии сундукам иногда придавали внешность китообразных. (Снова вздрагивает.) Странно, до чего подобные вещи могут взволновать. Вещи, о которых узнаешь, общаясь с призраками. Обратите внимание: временами, когда я собираюсь произнести то или иное слово, левый глаз почему-то оказывается у меня под носом. Забавная асимметрия. А звук «р» заставляет мои ногти вздрагивать. И знаете, почему мои ботинки так скрипят?
К. Нет, нисколько.
Г. Венгерская мода (- намек на симфоническую поэму "Г." венгра Ференца Листа. - germiones_muzh.). Я следую ей, чтобы всегда ходить по серединам плиток и никогда не наступать на их края. В психологии для такого синдрома должно быть свое название. (Издалека слышен ослиный крик.) Проклятый лунатический осел! Я с великим удовольствием отрезал бы ему уши, невзирая на его исключительное добродушие.
К. А мне нравятся ослы — терпеливые, верные животные. В светлые ночи их далекие крики звучат так поэтично. Я знал одного, который стоил Валаамовой ослицы.
Г. Вы ездите на ослах?
К. О нет. Но один мой слуга ездил. Превосходный был человек — только вооруженный нравоучениями, как дикобраз иглами.
F. У меня никогда не было верного слуги и не думаю, что такие вообще есть. А что касается служанок, знаю одну; она невидима, имя ей — вероломство.
К. Мерзкая тварь, нужно признаться.
Г. Вероломство — имя для сладострастия, порождающего преступление. (Дружески беря под руку собеседника.) Вы говорили о бомбе. Бомба тупа. Она совершает преступление, словно пьяная баба. Серьезные дела делаются не так.
Однажды утром вы понимаете, что ваша жизнь сломана — грубо и бесповоротно. Ваша кровь стынет от безнадежности, как застывает болото зимой. И отныне вы находите удовольствие только в мести. Тогда становитесь безумцем — это лучший способ выжить. Сумасшедший носит в себе пустоту. Изгоните разум — и на его место придет забвение. (Быстро поворачиваясь и парируя воображаемый удар шпагой.) Хорошо бы вам побеседовать с каким-нибудь призраком. Посещайте спиритические сеансы; они восхитительны и вполне совместимы с материализмом. Вы приобретете привычку, проходя ночью через пустынные места, громко свистеть; конечно, будет постоянный холодок в спине. Зато призраки дают полезные советы. Они знают, что такое жизнь, и разговаривают с вами, как ваши умершие родственники.
Понемногу вы начинаете замечать, что ваши поступки лишены связности, и совершаете разные чудачества из чистого удовольствия. Смотрите, что происходит со мной. Мои скрипящие башмаки и фехтовальные выпады выглядят по-идиотски; зато какое наслаждение они доставляют мне! Это своего рода категорические императивы, способы рассуждения, пусть и немного необычные. Но логика говорит в них не менее ясно, чем в силлогизмах Аристотеля.
Наконец, вы проникаетесь отвращением ко всему, что любит и что живет. Внутри вас появляется новое, неожиданное существо. Вы принимаетесь бить зеркала, ступать по коврам грязными ногами. Затем вы убиваете выстрелом из пистолета в ухо, не моргнув глазом, свою любимую лошадь. Затем вам хочется чего-то большего. И напоследок вы причиняете непоправимое зло своей матери или сестре.
К. Сударь!
Г. Какого черта! Дайте закончить. Знайте же: и я любил. Любил девушку, русоволосую, хрупкую, поэтичную, — настоящий аквамарин лазури. Она умела петь и вышивать; была не чужда спорту; с охотой и радостью каталась на велосипеде. По правде говоря, она была немного пресной, как куропатка без соуса.
Но страсть моя к ней была так чиста, что руки холодели. Мне нравилось проводить долгие часы, положив голову ей на колени и наблюдая за горизонтом, что опускался до уровня наших зрачков. Она наклонялась ко мне с необычайной ласковостью, подобно сестре. Властный подбородок; глаза, полные юной, девственной лазури, когда бывали широко раскрыты, — но обычно она слегка прикрывала их с мечтательным безразличием ко всему. Нос немного вздернутый; рот великоват, но ни следа той алости, что пятнает искушенные в любви губы, как вино — чашу. Скулы слегка выдаются. Изумительная прическа, мягкие русые пряди ниспадали в беспорядочном порядке. Шея всегда открыта, она постоянно склоняла голову, как бы для чтения. Вот и все ее кокетство. Грудь под блузкой совсем незаметна. Руки и ноги были, пожалуй, великоваты. Довольно короткая юбка; под ней угадывались стройные ноги любительницы плавать. Плавание, впрочем, было самым большим ее увлечением. Плавание — даже с опасностью для жизни, и любые запреты были напрасны. Она всегда уходила к реке — будто бы для того, чтобы украсить фиалками свою летнюю шляпку.
Я разлюбил ее, как только понял, что и она принадлежит к подлой женской породе. Потом она умерла, а может, сделалась монахиней. У нее было призвание и к тому, и к другому. Прощай навсегда, невеста моя! (Щелчком выстреливает докуренной сигаретой вверх.) А вам не кажется, сударь, что мы изъясняемся на старомодном языке, полном напыщенных фраз, как в былые времена?
К. Я не смог бы говорить с вами иначе, хотя и сознаю устарелость подобных речений; но спешу исправить вашу ошибку относительно женщин. Женщина — это награда за годы долгого труда; ее одежды — как пальмовые листья для путешествующего по пустыне; и если берешься за трудное дело, то женская любовь — сад, где отдыхаешь после работы. Если это жена, то она — словно спокойный источник, из которого можно напиться, и вода его всегда будет рядом с вашими губами. Если это незамужняя девушка, то она вся — огонь, зажигающий другие огни и не убывающий в своей силе.
Я тоже любил, любил красавицу, необычайную во всех отношениях. Скажу одно: от ее дыхания посреди зимы могли бы расцвести все розы Трапезунда. Если бы море было бесцветным, то окунись она в волны — и море стало бы синим, ведь у него появилась бы своя звезда, как у небосвода. Ее душа — кристалл, прозрачный в своей чистоте, неизменный в своей верности, блестящий в своих переливах, тончайший в своей чувствительности, пламенеющий даже в отсутствие света, прохладный в своей скромности. И не просто кристалл — кубок венецианского стекла, который надлежит завоевать для алтаря византийского императора силой оружия.
Г. Будь я знаком с такой женщиной, возможно, я полюбил бы ее, как и вы.
К. (резко выпрямляясь). По-вашему, я знаком с ней — или был когда то знаком? Если я люблю ее, то именно потому, что езгляд смертного никогда не пятнал ее немыслимой красоты.
Г. (подавляя смех). Поздравляю вас, сударь. Вот манера любить, не встреченная мной ни в одной книге. Что касается птичек, то сейчас я придерживаюсь философии растолстевшего кота: отпустить или съесть? (Бросает внезапный взгляд на небо и, замечая, что луна уже взошла, досадливо морщится.) Вот вам луна, светило влюбленных поэтов. Луна! Величайшая глупость! В каждой своей четверти она вызывает у меня головную боль. (Обращаясь к луне.) Старая перечница, бочка с желчью, пустая брехунья, собачья тоска, грязная облатка, толстомордая луна! (Обхватив голову руками.) О моя голова!
К. При виде луны моя душа переполняется поэзией, как вода в темном пруду между елей. Своими лучшими порывами я обязан именно ей. Сколько уже лет я наблюдаю луну, и она всегда благосклонна к моей любви. Светильник верности — вот что она такое.
Г. Проклятая самка, безнадежная дура.
К. (с совершенно серьезным видом). Сударь, луна пробуждает во мне тягу к геройству. Ваши слова относительно женщин совершенно недопустимы. Прежде чем мне придется прибегнуть к оружию для разрешения нашего спора, предупреждаю, что для меня луна — это беззащитная девушка и я не потерплю никакой бесцеремонности в обращении с ней.
Г. (болезненно ежится, будто от холода). Да будет вам известно, сударь, что и вы позволили немало дерзостей в мой адрес. Чаша переполнилась. Луна — пустая тыква, ничего больше. Кто плюнет в небо, пусть попадет ей прямо в лицо. Но во рту у меня все распухло, как у ждущего первых зубов младенца, а кроме того, я вижу объявление: «Запрещено плевать в небо». Разве так пишут? Так вот же, получай, милая моя луна (плюет в сторону луны), получай (плюет снова), получай (плюет в третий раз).
К. (вынимает визитку). Разрешите представиться, сударь.
Г. (делает то же самое). Разрешите и мне.
К. (изумленно смотрит на визитку). Принц Гамлет!
Г. (читает заинтересованно). Алонсо Кихано!
СЦЕНА 2
Дон Кихот, поднимая глаза на собеседника, замечает, что тот исчез.
Гамлет, отыскивая взглядом Дон Кихота, видит, что того уже нет.
Читатель, в свою очередь, понимает, что Дон Кихот и Гамлет — оба — растворились в воздухе.