June 3rd, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. VII серия

ПОГИБШАЯ СИЛА
не спалось Илейке. Месяц взошел такой бледный и хрупкий, что, казалось, можно было в руках разломить, а по воде от него шла щедрая серебряная россыпь. Всё чудилось — вот-вот сверкающую дорогу пересечет челнок. Неужели она ушла навсегда, а он остался здесь? Что ему здесь? Ехать бы надо прочь, закрыть глаза, гнать коня во всю прыть, бежать от самого себя. Что ему Синегорка? И видел-то ее два раза всего... Илейка ругал себя, но все-таки сидел и ждал, ворошил пальцами землю, жевал былинки.
Река текла мимо, равнодушно плескала волной, хотя бы остановилась на один короткий миг. Облако набежало, и обеспокоенные лягушки закричали жуткими голосами. Неуклюжий жук, стукнувшись о ветку терновника, звучно шлепнулся на землю; гулкой темной далью бродили неясные шорохи.
Минуты летели за минутами, а сон все не шел к Илейке. В шатре, чуть белевшем под яром, храпел Святогор. Он часто просыпался, скреб ногтями волосатую грудь, охал и снова засыпал. Во сне звал ее. Один раз встал, вышел из шатра — мощная, обнаженная но пояс фигура его каменной глыбой обрисовалась на светлой реке. Святогор приложил руки ко рту и зычно гаркнул туда, за Оку... Он не назвал её имени, но сказал «иди»... Это был стон, случайно вырвавшийся из груди, и он заключал в себе что- то древнее, идущее из глубины веков, — тоскливый призыв исстрадавшегося человека. Зашагал по берегу взад-вперед, протягивая перед собой могучие руки, словно встречал кого-то объятием, в котором так легко было умереть. Песок хрустел под сапожищами, будто конь ступал. Святогор прошел мимо Илейки, не заметив его. Никто не отозвался из-за реки. Заметался по берегу Святогор, вошел было в воду, пошлепал ладонями по волнам и вернулся.
— Не вижу... не зрю...
Сел на корточки, обхватил голову руками и долго сидел так, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом, поникший и печальный, вошел в шатер:
— Эх, куда утекла невозвратная... Дунай-река?
Илейке показалось: Святогор всхлипнул и тут же захрапел сильнее прежнего, будто сухие листья с дуба летели. Стало жаль богатыря. Люди ругали и недолюбливали его за большую гордость. Уже не один десяток лет жил он таким отшельником, не зная ни дома, ни племени, ни самой Руси. Да и себя Илейка жалел. Вот ведь ехал дорожкою прямоезжею и вдруг споткнулся, свернул с пути. Будто кто пригвоздил его ноги деревянными колышками. «Уйду! — говорил себе.— Только пробежит облако, и встану». Но облако пробежало одно, другое, а Илейка все сидел. Сердце подсказывало, что она здесь, недалеко — камни пахли ею, кусты насторожились, с минуты на минуту ждали ее прихода.
И она пришла. Это было так неожиданно и чудесно. Сначала где-то во тьме заржал конь, потом сверху скатился сухой комок глины, и девушка стала спускаться по тропинке, оставив коня на яру. Она осторожно ступала легкими ногами, шуршал шелк шаровар. Остановилась, перевела дух, крадучись пошла дальше. Илейка вскочил и стоял, не смея пошевелиться, словно бы она была видением, которое могло вдруг исчезнуть. Она, она! Все врал старый храбр Святогор! Синегорка не волчица, не колдунья. Она пугливо озирается, ища глазами его. Вот она увидела Бура, тихо вскрикнула и бегом бросилась к берегу.
— Илейка... Илейка! Где ты? — крикнула девушка.
Вздрогнул от радости.
Она уже была совсем рядом, быстрая, как змейка. Упала в объятия — вдавились в грудь бусы золоченого стекла.
— Илья, Илья,— только и говорила, ласкаясь, заглядывала в глаза и слушала, как бьется его сердце.
— Долго тебя не было,— шептал Илейка,— лада моя. Ты долго не приходила, но я знал, что ты придешь ко мне, Синегорушка.
Ему хотелось поднять ее и нести долго, не разбирая пути, ощущая на щеке легкое дыхание, лишь бы не кончилась ночь. Идти напрямик через леса и степи, как в свое время ходил Святогор. Только тот нес в руках железную секиру. На миг что-то злое и колючее всплыло в сознании. «Это совсем другой путь, — сказал кто-то на ухо.— Это большие белые цветы на пути...» Но Илейка один только миг слышал злой голос, ведь говорила она — его Синегорка:
— Он спит, храпит, старый. Мы уйдем с тобою, да? Скажи мне, Илейка, что мы уйдем...
— Да, Синегорка, да,— отвечал Илейка поспешно, чтобы успокоить ее, чтобы сказать ей, что она его, что он любит се, как никого в жизни, и нет у него ничего дороже этой любви. Чувство вспыхнуло могучим вихрем, что жарким днем взметнется вдруг над дорогой. Он нежно поцеловал Синегорку в глаза.
— Любишь меня, Илейка? — шептала девушка.— Скажи, что любишь.
Снова злой голос предостерегающе шепнул что-то, одинокий, как челн среди волн, которые грозят его опрокинуть. И этот голос затерялся среди неистового свиста, ветра и шума вздымаемых валов. Илейка подхватил девушку на руки.
— Люблю,— сказал громко, словно хотел заглушить тайную боль,— люблю тебя одну во всем свете, вовеки.
Синегорка засмеялась, но как-то чуждо:
— Свет большой, а век длинный.
Голос ее звучал слишком трезво, но Илейка не слышал этого. Он пошел, не разбирая дороги...
(- крепко ты влип. И рано. - Но ты честный пионер - с такими так и бывает. - germiones_muzh.)
Набежало облако, стало темно кругом. Перевернулся и застонал во сне Святогор; легкая волна слизнула прибрежную пену. Стало совсем тихо, только ухала выпь надрывным голосом.
Потом уже, когда месяц повис над яром, они сидели, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели, как скатываются в дикую степь звезды. Синегорка — распустив косу до земли, бледная, с лихорадочным румянцем на скулах. Илейка — счастливый, наполненный тихой радостью, которая светилась в его глазах, исходила от всего его существа.
Синегорка говорила:
— С тобой я буду всегда... Ты храбр, а я поляница (женщина-богатырь) — одна у нас судьба и удача. Нет у меня родства и прошлого не помню. Родилась я в Киеве... Девочкой полонили меня печенеги, не ведаю, какого племени... Увезли в степи к Танаису тихому. И так-то уж хорошо было там... Небо да земля. Ночью, днем, зимой, летом! Все только небо да земля. И ровная такая — скачешь на коне, будто птицей вольной летишь. Повозки скрипят, верблюды ревут... — девушка зажмурилась, вспоминая прежнее житье-бытье.— Хорошо... как пахнет кругом,— продолжала она, раздувая ноздри и втягивая воздух,— травами пахнет оттуда... Долго так я бродила с кочевьем, Илейка... Там и поляницею стала.
Синегорка остановилась, подумала:
— Потом... нет, не буду рассказывать...
— Отчего же, Синегорушка? — спросил Илейка.— Говори.
— Нет, — решительно отрезала девушка,— не стану. Коли все будешь знать — не захочешь меня. А ведь я люблю тебя. И не ведаю отчего, а люблю.
Илья невольным движением снял с шеи кожаный мешочек, что дала ему мать, и повесил его на шею девушке. Она даже не заметила, пытливо взглянула на Илейку:
— Убьем старого! Теперь же!
Илейка вздрогнул и отодвинулся.
— Робеешь? — заметила его движение Синегорка.— Камнем он у меня на шее, всюду меня разыщет, жизни не даст.
— Не могу я того,— ответил Илейка,— рука не поднимается...
— Ты обещал мне, Илейка. Ночь темная, кругом никого на пятьдесят верст, он спит. Да так и будет спать. Вечный сон крепок... .Слаще меда он для такого старого. Пора ему на покой. Мы будем любить его всегда и вспоминать, как родича.
— Нет, не могу я... Не проси о том, Синегорка, — пытался коснуться рукою ее волос Илейка,— у зверя спящего и то жизни не отнимешь.
— Так пробуди его к битве! Он немощен и долго не выстоит. Срази его в косицу (висок. – germiones_muzh.), как витязь.
— Зачем тебе его смерть? Зачем просишь?
— Хочу! — упрямо ответила Синегорка.— Любила я его — трухлявое дерево, а ныне сама убью его. Степь, степь зовет!
С этими словами она обнажила саблю, держала ее легко, как павлинье перо.
— Не смей,— схватил ее за руку Илейка,— любимая моя Синегорка. Говорю тебе: грех... Сам скончается, успокоит живот свой. Отменный витязь на Руси был. Степняки детей им пугали.
— Не степняки — киевляне да новгородцы пугали детей своих,— зло перебила Синегорка,— а он по всему свету шастал, никому добра не делал, никого не любил. Пусть мохом обрастет, как камень-валун. Он и есть камень. Ненавижу его! За то, что поверила ему, силой небывалой пленилась.
— Уймись, Синегорушка,— не переставал усовещать Илейка. Он был сбит с толку ее слепой ненавистью, ее отчаянием.— Мы уйдем с тобой, запутаем след... По бездорожью пойдем, хочешь? До самого Киева.
— Не пойду! — оттолкнула его девушка.— Нет!
Вздрогнул Илейка, почувствовал неладное.
— Я не могу любить труса. Никогда. Ненавижу Святогора, он никогда не был трусом. Он никогда бы не задумался убить тебя — деревенщину! А ты? Трус!
— Молчи! — рванул ее за руку Илейка. — Он витязь старого времени, и тебе его не понять. Молчи!
В его голосе было что-то такое, отчего девушка на минуту испугалась: рот ее полуоткрылся, глаза глянули робко, но тут же захохотала резким отрывистым смехом:
— Вздумал пугать меня? Посконная он борода, моржовая кожа...
— Синегорка, оставь... ведь я полюбил тебя крепко, нельзя крепче,— тихо сказал Илейка, и девушка будто бы послушалась.
Она сникла, ее потянула к земле тяжелая коса. Медленно опустилась на землю. Грудь высоко вздымалась, на глаза навернулись слезы.
Илейка, Илейка, не знаю, что со мной... Душно мне здесь — низкое небо, а там туры да дикие кони, да ветер духмяный...
Девушка заломила руки так, что хрустнули косточки, потянулась к реке:
— Утопиться бы, залить жар в груди... Ведь я и тебя не люблю Илейка, не могу я любить тебя. Скучно мне будет с тобою, не лучше, чем со старым.
— Синегорка! — воскликнул Илья.
— Тоскую я. И нет угомону мне. Да как же ты мог поверить (- так же, как ты могла ему врать. - germiones_muzh.)? — шептала девушка, медленно отступая к коню, который ждал ее, нетерпеливо перебирая ногами.
Илейка не знал, что и сказать. Был согласен на все, только бы она осталась с ним. Кинуть одного, оставить на трудной ратной дороге, когда розовеющие цветы на колючем кустарнике только-только раскрылись. Он увидел себя одного со слепящим солнцем впереди и хотел позвать ее, согласиться на все... Раскрыл рот, но звук застрял в горле, как меч в ножнах. Синегорка вдевала ногу в стремя. Села на коня устало, тяжело, и это еще больше раздосадовало ее.
— Прощай, Илья.
Звякнула гремячая цепь на коне так обыденно и так невозвратно, всхрапнул конь... Растаяла, исчезла во мраке, будто и не было ее никогда. И за ней быстро воздвиглась неприступная крепость — глухая стена молчания... Только медведка в земле турчала. (- насекомая такая. Звучит похоже на сверчка, металлически. – germiones_muzh.)
— Синегорка! — вне себя крикнул Илейка.— Возвернись!
Насмешливо гоготнуло эхо, понеслось над Окой. Ответа не было. Только на какое-то мгновение обрисовался силуэт всадника.
— Лю-ю-бый...— донеслось тихое слово, а может быть, Илейке показалось, только вслед за тем послышался громкий смех, короткий волчий вой.
Из шатра, словно медведь из берлоги, вывалился Святогор, загремел:
— Сине-е-горка! Жена моя! Сине-е-горка!
Глаза его дико блуждали, в них еще стояли видения сна — страшные белесые глаза в красных веках. Он кутался в свою засаленную вытертую луду византийской парчи, напряженно всматриваясь в темноту:
— Где она? Где? Я слышал ее голос. Где она?
Илейка устало и безразлично покачал головой, опускаясь на землю. Его вдруг потянуло уснуть, забыться.
— Она должна быть тут,— продолжал твердить Святогор, большими шагами меряя берег — земля ссыпалась под ним. Ощупывал каждый куст, каждое дерево.
— Она тут! Я знаю ее, дьяволицу! Слышь?.. Выходи... Колдовка, выходи! Не то зарублю в кустах, затопчу.
Старик стоял с широко открытыми глазами, с растопыренными пальцами рук, он даже улыбался и все бормотал:
— Выходи... будет тебе хорониться... иди ко мне... согрей меня, голубка... назябло сердце... Холодная она, земля, студит кровь.
Старик подошел близко, дотронулся до Илейки корявыми пальцами, и того пронизал холод. Смертью веяло от Святогора, и дышал он с хрипом, часто закашливался.
— Кто это? Нет, не ты... Кто же?
Он долго всматривался в лицо Ильи, пытаясь что-то припомнить, потом нерешительно протянул: «А-а-а!»— и печально сник головой. Ветер шевельнул край луды, обнажил седую волосатую грудь. Медленно опустился рядом с Илейкой, там, где сидела она.
— Сквозит... Месяц желтеет... Должно, утро скоро,— сказал и поднял голову, посмотрел в глаза долгим взглядом. — Скоро утро. Скорей бы оно приходило — костолом одолел, отогреться бы на солнце... Когда-то я был кремень а теперь губки не стою.
Уставился в одну точку и продолжал, почти не шевеля губами:
— А там опять ночь... Долгая ночь придет, вечная ночь. Только и есть она — тьма-тьмущая, а больше ничего нет. Пусто кругом, пусто. И всю-то жизнь одна пустота... Ходил с варягами куда-то на юг — там черномазых рубил, словно полено щепал на лучину. Далеко на острове... Воды много, и вся соленая, как кровь. Потом ходил в леса, рубил людишек — маленькие кривоногие козявки... забавно улепетывали по снегу... хруп-хруп-хруп. Много было снегу. Жгучий... руки вспухали... хруп-хруп-хруп,— повторил Святогор и захрипел старческим скрипучим смехом.
Но тотчас же оборвал смех, уставился в одну точку:
— С юга золото нес, с севера шкуры, а куда все девалось? Конунга одного убил, двух его берсерков и всех родичей... Князьям не служил, шатался по Руси, кашу варил в шеломе, дрыхнул от зари до зари... К чему все?
Голова Илейки отяжелела, он не понимал, о чем его спрашивает Святогор.
— Вольно жили, каждый в роду своем, отдельно, а ныне все перемешалось — городов нарубили огромных, все о Киеве говорят, тянутся к нему, будто пчелы к улью. И столько уж говорят — не сразу поймешь. Будто на чужом языке. Синегорка тоже... А ведь как я любил ее... спас, выходил... с рук не спускал.
Илейка поднял глаза на Святогора, прислушался.
— Ранена была стрелой там, еще у печенегов, когда я отбил ее. Только она, подлая, так и осталась полюбовницей хакана. Немного дней проведет здесь, а потом затоскует — удержу нет — и уйдет. К нему... косоглазому зайцу... Пропади ты совсем. Опять ведь придет... Цветочки будет нюхать да вздыхать так нежно... Тьфу!
Илейка дрожал как в ознобе — становилось слишком уж сыро.
— Придет? — повторил он за Святогором.
— Придет,— уверенно протянул тот,— никуда не денется... Только я вот денусь... не дождусь — помру. А ведь буду ждать, маяться буду.
— Она придет! Придет! — шептал Илейка, засыпая, и долго еще сквозь сон слышал старческий голос. Тот все сетовал на судьбу, предрекая себе близкую смерть; а быстроструйная Ока, деревья, скалы и все вокруг внимало ему равнодушно, веяло холодом. На востоке край неба посерел, только маленькая звездочка светила — серебристый паучок в трепещущей паутине лучей. Святогор тоже уснул, прижался к Илейке грузным своим телом, чтобы хоть немного согреться.
Пригрело утреннее солнце. Стрекозы вспорхнули, потрепетали своими радужными крылышками и отлетели... Тяжело было пробуждение для Илейки. Он долго смотрел в бездонное небо. Пусто было на душе. Рядом, подложив под голову могучий кулак, спал Святогор, глубоко и равномерно дышал, как дышало все кругом на земле. Илейка пошел к реке, но умываться не стал. Только зачерпнул воды и хлебнул немного. Решил уйти не мешкая. Знал: начни думать — и конец ему, останется здесь, застрянет надолго, будет бредить по ночам ею, скитаться по берегу, как Святогор. Тропа Трояна — дорога войны! Она осталась где-то сбоку, покинутая Илейкой, но она все же существовала. Вот лежит перед Идейкой витязь, давно оставивший тропу Трояна. Лежит недвижим — бревно бревном. Ведь каждый день так дорого стоит. Каждый день полыхают селения, уничтожаются посевы, гибнут люди. Каждый день на протяжении уже стольких лет решается судьба Руси. Будет! Теперь он очнулся! То был дурман, и он осел в душе мутным осадком. Пусть Святогор изнывает здесь на берегу, Илейка не смеет думать о Синегорке. Все уже позади!
Илья оседлал коня, напоил его и тронулся в путь...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

о творчестве клеток и звёзд. Слово самодержца

русский философ Валериан Муравьев, решавший проблему овладения временем, считал, что творческий труд - удел не только человека: «Может быть творческий труд электрона, клеточки, творческий труд небесных светил, наконец, человека,
поскольку все эти действующие системы вносят в мир опредёленное преобразование. Так деятельность электронов и положительных ядер внутри атомов создаёт материальную природу, клеточки же создают живые организмы. Звёзды, с своей стороны, создают системы, имеющие, быть может, в известных масштабах не менее признаки материальных вещей, чем системы,
образуемые из атомов. Спрашивается, что же создаёт своим творческим трудом человек?»
(Оставим пока последний проклятый вопрос за бортом. Действительно, клетки ткут живые организмы, звезды выстраивают кортежи галактик - а человек малочто делает кроме безобразий). Интересно в этой точке зрения то, что творчество - дело свободной воли. Значит, Муравьев считал, что звезды на своих орбитах и клетки в нашем теле принимают решения...
Конечно, как бы то ни было, я в своем организме - решающий голос. И все же неожиданно, свежО представить себе, что он не единственный:)
Я сообщество (эндопаразиты невсчет! Незаконные мигранты: безоговорочная депортация)!
Бесспорно, самодержавное - от демократии в организме только паралич. Я василевс и пантократор своих счастливых верноподданных клеток. Как много их у меня...
Пора в душ: я незабыл вас, милые мои труженики. Государь печется о вашем здравии и пользе. Продолжайте свой творческий труд!
  • Current Music
    Боже, царя храни!