June 2nd, 2016

ЛЕГЕНДА О РЕТИВОМ СЕРДЦЕ. VI серия

...кругом становилось все глуше и глуше. Последний, кого увидел Илья, был мещерянин-охотник. А потом началась настоящая глухомань. Ни человека, ни животины, даже березы не играли кудряшками. Все голо, дико. Дорога снова пришла к Оке, круто обрываясь книзу, а левобережье расстилалось широкою полосою песков. Несколько поросших кустарником островков походили на гривы погрузившихся с головами коней.
Во второй половине дня Илейка по едва заметной тропинке съехал к реке. Здесь, скрытый мощными кронами дубов, стоял чей-то шатер, когда-то белый, а теперь потемневший от пыли, с грязным, захватанным руками пологом и красным верхом. С его облезлой маковки чуть колыхаемая ветерком свисала растрепанная грива ковыля. Илейка остановил коня, снял лук, вытащил из колчана стрелу, стал осторожно подходить. Затаил дыхание. Раздвинул мешавший смотреть куст... В шатре вроде никого. Пробегают по нему ленивые волны ветерка, шевелят ощипанную, когда-то золотую бахрому полота. Что-то ударилось в воду. Глянул — скачет по ней плоский голыш и тонет, только легкие круги идут во все стороны. За ним другой, третий. Кто бросает их? Пододвинулся ближе и обмер: совсем рядом, рукой достать, сидит девушка. Темно-каштановую косу закусила зубами и швыряет камни, откидываясь назад всем телом. Глаза серые, с косинкой, на шее ожерелье из золоченого стекла. Одета в шелковые шаровары, гибкий стан окутывает длинная полоса синей наволоки.
У ее ног лежат печенежская сабля, лук с колчаном, из которого торчит одна-единственная стрела.
Да ведь это же Синегорка!.. Илейка не поверил глазам.
Под ногою хрустнула ветка. Девушка вздрогнула, повернулась в его сторону, широко раздувая ноздри, и замерла, протянув руку к сабле. Глаза ее тотчас же стали сухими, а губы сжались в одну упрямую полоску. Она смотрела на Илью, как рысь, готовая к прыжку.
— Это ты? — тихо спросил Илейка.
— Я,— ответила она,— выходи, покажись, коли ты не дух...
Илейка поднялся во весь рост, сделал несколько шагов и остановился:
— Нет, не дух я... Или забыла?
Синегорка не отвечала, она поднялась и стояла, в упор, немного исподлобья разглядывая его. Долго смотрели так друг на друга.
— Помню,— наконец вымолвила она, протянув к нему руки, — помню... Как зовут тебя?
— Илейка...
Его будто огнем обожгло, стоял, не в силах сдвинуться с места. Девушка сама подошла к нему, положила руки на плечи, прижалась лицом:
— Спасибо тебе.
Илейка увидел слезы в ее глазах.
— Чего ты? — спросил он, но Синегорка не ответила, отвернулась и стояла молча, кусая косу.
— Чего ты? — повторил Илейка, и девушка вдруг резко повернулась:
— Худо тебе от меня, худо руссу, худо печенегу...
Илейка отступил. Синегорка стояла с поднятой саблей, потом воткнула ее в землю.
— Сколько черепов-то в поле белеется... Выеду по весне — сколько черепов из-под снега щерится, землею набиты, зубы скованы льдом...
Вдруг звонко и непринужденно расхохоталась:
— Глупый, Илейка! Вот и поверил...
Илейка действительно не знал, что и подумать. Девушка захохотала еще громче:
— В своем я уме, Илейка... Только, говорят, как ночь, оборочусь волчицею и по дорогам - шасть! Кто заблукал, не уйдет от меня... Крепко сожму зубы на горле. Так говорят... Веришь?
Спрашивала, а сама кусала волосы, и в глазах ее было что-то недоброе.
— У меня против оборотней стрелы заговорены,— сказал Илейка, подняв лук. — Будь хоть Кощей Бессмертный, и тот падет замертво!
В словах его слышалась недвусмысленная угроза, рука уже натягивала лук. Девушка побледнела:
— Нет… не я, люди так говорят, злые...
— А ну, перекрестись! — потребовал, улыбаясь, Илейка.
— Вот,— с готовностью перекрестилась девушка,— видишь? — и поглядела на Илейку нежно-нежно. Тот смутился. Девушка опустилась на траву: — Здесь я Синегорка, а там...
Она кивнула в сторону широкой заокской степи, где колыхались буйные травы и парили пернатые хищники... Дичью, волей тянуло оттуда; казалось, какие-то едва уловимые запахи касались ее ноздрей, они широко раздувались.
— Там меня зовут девушкой-гюль, — сказала она.— Знаешь, что это? Это цветок такой, колючий и красивый. Он раскрывается вместе с восходом и весь день следит за солнцем. Он растет по яругам, и ты его видел тысячу раз.
Синегорка говорила, устремив глаза за реку, и Илейка не мог оторвать от нее взгляда. Кто она? Откуда? Говорит загадками, и не ему разгадать их, но от каждого ее слова слегка замирает сердце, будто оно напоено пьяным солнечным зноем и пахнет, как те цветы по яругам...
Сердито оглядела Илейку с ног до головы:
— Не знаешь ты, как стучит бубен ночью в степи... как сердце стучит, как стелются травы и никто не спит... Ночь, ночь... Всякие звери и зверюшки затевают игры — веселые игры. И если заревет тур — мураши ползут по спине. Могучий голос. Я всякую ночь слышу его, слышу и остаюсь здесь... Проклятье этому берегу... Здесь меня ненавидят, называют колдуньей...
Синегорка не договорила, кинула взгляд на Илейку:
— Пригож ты, пригож... Ничего не скажешь. Может, полюблю тебя. А коли полюблю...
Лукаво взглянула, подняв красивые брови, и притворно вздохнула:
— Коли я полюблю — добра не жди. Поедем, Илейка, со мной... Туда... в дикие степи, а? Будем вести торг с ними.
— С кем? — насторожился Илейка.
— А с печенегами...
Илейка освободил плечо:
— Нет, не торг, а битву вести будем.
Девушка не смутилась:
— Битву так битву. Оно и лучше... ха-ха-ха... Рассечь бы мечом твоим шелом хакана. Знаешь, у него крепкий шелом и твердая, как кремень, голова. А у тебя добрый меч? Ого! — восхитилась она, вытащив меч из ножен.— Таким мечом его можно рассечь до самого седла. Не то что сабелька...
В груди Илейки шевельнулось подозрение:
— Где ты добыла ее?
Ничуть не смутилась девушка, ответила дерзко:
— Где добыла, там тебе не добыть. Что ж, поедешь со мною? Скажи только слово, уйдем за Оку — поминай как звали. По травам покатимся.
Илейка не успел ответить. Громкий, прямо-таки нечеловеческий голос раздался с яра:
— Сине-е-горка-а! Пусть тебя разразит гром-грохотун! Где ты прячешься?
Могучего вида всадник маячил на высоком обрыве. Седая бородища его, разлетаясь по ветру, закрывала темное грубое лицо. Шелом сверкал на солнце, как золоченый купол церковки в Муроме. Конь упер косматые ноги в край обрыва и мотал головою.
— Он,— прошептала Синегорка и как-то сразу увяла: глаза потухли, лицо посерело.
— Кто это? — спросил Илейка.
— Он,— повторила Синегорка. Встрепенулась, упала на колени перед Илейкой, смуглыми руками обхватила его колени: — Не люб он мне! Верь, Илейка, совсем не люб... Старый, а куда как грозен. Что я поделаю с собой, коли не люб! Опостылел мне... Возьми меня, Илейка, укради,— шептала Синегорка прерывающимся голосом.— Все равно как в клетке я золоченой. Нет мне воли, нет жизни, возьми меня, Илейка. Тебя буду любить, у души держать буду. Поскачем с тобою в степь, в ночи скроемся...
— Си-не-горка! — грозно повторил голос,— Да ты откликнешься наконец?! Иди, встречай своего мужа-а!
— Не муж он мне, — затрепетала Синегорка,— крест святой, не муж. Не венчана ни по-христиански, ни по старым обычаям... Веришь ли мне, Илейка?
Илейка был совершенно сбит с толку и не знал, что сказать. Словно крепкий ветер, напоенный цветочный духом и зноем чернобылья, потянул в душу. Видел только ее, такую близкую, такую далекую.
— Любишь ли меня, Илейка? — прижалась к нему девушка, поцеловала в губы, обдала жаром своего тела.
— Где ты? — снова донесся громовой голос всадника.— Вот я тебя! Где ты там прячешься, непроглядная душа?
Синегорка оторвалась от Илейки, выступила из-за куста:
— Здесь я, здесь!
Повернувшись к Илейке, зашептала:
— Уходи! Скройся в яруге, а как солнце подвинется к заходу, приходи с мечом. Он будет спать...
— Конь у меня на тропе остался,— ответил Илейка.
Синегорка досадливо поморщилась:
— Выходи тогда, покажи, что ты витязь...
Но всадник уже заметил Илейку. Он гневно покружил над головой дубину и пустил ее вниз. Страшно взвизгнула всеми своими закорючками пудовая, налитая свинцом палица, зарылась в землю у самых ног Идейки, обдав его песком. Всадник спешился и тут же предстал грозным видением. Это был огромный старик, на две головы выше Идейки, широченный в плечах, но уже сгорбленный. Седобородый, темнолицый от загара, глаза водянистые, щека будто бычьей жилой зашита. Золоченый наплечник со стальной сеткой, кольчуга на мощном теле не кольчуга, а стальная плетеная рогожа, перехвачена обрывком бечевы, ржавые амулеты на груди — ключи, ложки, коньки. За плечами свисает до земли когда-то прямо-таки княжеская, теперь же вытертая во многих местах и заношенная луда (род богатырского плаща, расшитого золотом). Узловатой рукою он держал большой меч. Остановился перед Илейкой, будто вяз перед кустом терновника. Илья положил руку на рукоять своего меча, казавшегося теперь таким маленьким перед оружием великана.
— Зачем ты здесь, а? — открыл рот старик, словно поворошил кучу железа.— Прежде ты мне ответь, а потом я раздавлю тебя, инда красный сок побежит.
Великан не шутил: стоило ему вытянуть руку с мечом — не подступить Илейке. Синегорка бросилась между ними:
— Ладно, убей тогда и меня, или я сама брошусь на саблю!
— Поди прочь, Синегорка! Знаешь ли ты, мужичина,— говорил он Илейке,— кто я таков? Знаешь ли, как меня величают на Руси? Меня зовут Святогором. Слыхал?
— Слыхал,— ответил Илейка,— да только недоброе говорят о тебе.
— Что говорят? — переспросил Святогор и закашлялся, покраснел от натуги.— Что говорят жалкие пахари?
— Говорят, перестал воевать печенегов.
— Ах, ты! — задохнулся, Святогор и поднял меч.
Сннегорка прижалась к Илье:
— Убей меня, убей нас обоих.
— Отойди, Синегорка!
— Убей! — нас не разлучишь!
— Уйди! Положу на ладонь, прихлопну—мокренько будет!
— Его люблю! Постыл ты мне, старый!
— Умолкни!
— Не умолкну. Жизни мне нет с тобой... Соблазнил меня славой да громким именем!
Илейка видел, как побелел, что стена, Святогор, губы его задрожали:
— Ты что говоришь, одумайся!
— Нет,— отрезала Синегорка, словно саблею полоснула,— не одумаюсь!
— Врешь ведь,— весь искривился от злобы Святогор,— не любишь ты его, не можешь любить никого. Один я стерплю все и все прощу! Одумайся!
— Нет!
— Скажу, кто ты есть,— сжал огромные кулаки старик.— Слушай... Она вовсе не женщина, а оборотень... Волчица она заокская... Каждую ночь в степи бегает.
— Замолчи, старик! — гневно крикнула Синегорка.— Все-то ты врешь! Не верь ему, Илейка!
— Нет, не вру, святы мои слова. Каждую ночь берет челн и плывет на тот берег... А там уже оборотится зверем, бежит, а за нею целая стая...
Илейке вдруг представилась ночь, светлая, лунная, девушка бежит по степи, а за ней печенеги... Свистят, гикают.
— Ухожу от тебя! — сказала Синегорка и, подняв с земли лук, повесила его за плечи, стала привязывать к поясу колчан.
Илейка молчал. Святогор вдруг упал на колени всею своею тяжестью, будто рухнуло подточенное червями дерево. Стоял жалкий, беспомощный, скрипел кожаными застежками.
— Прости! Слова не вымолвлю обидного. Не стану больше попрекать тебя. Не уходи, Синегорка. Одна ты моя радость на всем белом свете, огонь моих глаз. Никто мне не нужен. Презрел я все и всех. Нет мне равного по силе — земля гнется подо мной, как повинная. Я знаю то, чего другие не знают. Степи меня вскормили, леса, горы. Через моря меня волны швыряли. Города брал, забрасывал камнями крепости, дубиной крушил полки, хватал тура за крутые рога, сосны пригибал к земле. Через леса меня вихри швыряли так, что до сей поры в ушах свистит. Ни царям, ни князьям не кланялся, знал одного бога — Перуна, великого и могутного.
Святогор ерзал на коленях, растопырив пальцы рук говорил, и голос будто из бочки гудел бу-бу-бу.
— Что тебе этот отрок деревенщина? Что он видел, что знает? В мое время всё решали сильные руки! Кто силен, тот и князь! Не уходи, Синегорка, чечевичка моя! Ведь и люблю тебя потому, что ты не такая, как они, ты от моего мира. Я всё тебе отдам. В лесу-дровяннике под гнилою колодой золота пуд… Богаче княгини станешь — жемчуга бурмицкого столько, сколько слез народ не выплакал...
— Пропади ты со своими кладами! — крикнула Синегорка и бросилась бежать, вскочила на коня легко, будто ласка. — Не нужно мне ничегошеньки.
Гикнула, свистнула и, размотав по ветру косу, поскакала вдоль берега, пока не скрылась из глаз.
Святогор стоял на коленях, слегка касаясь огромными кулачищами земли, и тупо смотрел, как меж травинок ползает муравей.
— На поваленном дереве и козы скачут, — только и сказал.
Сумерки набросили на лес свою призрачную сеть, и в кустах беспомощно затрепыхались птицы...

АНАТОЛИЙ ЗАГОРНЫЙ

"мы наблюдаем"

читаю в прекрасной вашей блогосфере это каждый день. - Наблюдают/обсуждают много лет агонию/глубокий кризис/уродства украинской/российской/западной/восточной государственности/цивилизации/Путина/Навального/Клинтон/осьминога Пауля...
- Думаю, это обычное извращение, господа, товарищи и согуманоиды. Даже просто отказаться от праздных наблюдений и безлимитных обсуждений, и то честней.
Бесчувственное равнодушие - извиняюсь! конечно же, отстраненная объективность! - вряд ли простительно даже для экспертов. Кто хотел дать совет персидскому царю-царей, бывалоча, превентивно должен был получить пятьдесят плетей за инициативу (и большую награду потом, если совет принимался). - И нечто конструктивное, так сказать, в этом подходе есть. А то, понимаешь ли, ни один сэнсэй не хочет нести ответственности за применение преподанных им приёмов!
Знаете, а я вот ничего не "наблюдаю". Пафосно и безтолку это. Я переживаю всё (даже удивляюсь, как жив до сих пор) - и участвую в том, в чем считаю нужным. И на что хватает сил.
В курсе, что это не извиняет моих ошибок. Но я готов и буду за них отвечать.
Не перед блогосферой, конечно:)
И желаю вам счастья.

кактус для тёщи

в сухих пустынях Мексики, а также штатов Аризона и Техас, произрастает эхинокактус Грузона (Echinocactus grusonii) - в просторечии именуемый местными ковбоями, гаучами, амигосами и мучачосами "тещиным пуфиком". Эхинокактус шаро- или бочонкообразный, вырастает до метра и больше в диаметре; неприхотлив как все пустынные растения, крайнередко цветет и отличается очень большими и болезненными наощупь колючками. - Этот природный факт, несомненно, говорит нам об одном из двух: об особо горячих чувствах тамошних зятьев к своим тещам - либо о выдающемся мазохизме и выносливости тамошних тещ...
- Выбирайте сами.

ЖИЗНЕОПИСАНИЕ ДУНФАН ШО (154-93 гг. до н. э.)

в детстве Дунфан Шо прозывался Мань-цянь, что значит "Красавчик". Отец его из рода Чжан, имя его было И, прозвание Шао-пин. Матушка - из рода Тянь. Годы И перевалили за вторую сотню, а обликом он был словно юный отрок. Шо было три дня от роду, когда опочила его мать. Это случилось на третьем году правления ханьского государя Цзин-ди. Соседка взяла младенца и вскормила. Она подобрала его, когда небо на востоке начало светлеть, отсюда и пошла его фамилия Дунфан - Восток.
В три года Шо знал уже все заклятия и наговоры Поднебесной, с одного раза запоминал их и бормотал или, тыча пальцем в небесную пустоту, разговаривал сам с собой. Однажды приемная мать потеряла Шо. Через много лун он воротился. Она его выпорола. В другой раз он опять ушел и через год вернулся. Матушка увидела Шо и изумилась: "Где ты бродил целый год, что скажешь мне в утешенье?" Шо в ответ: "Ваш сын был на море Пурпурных глин, - пурпурной водой он загрязнил одежду. Пришлось идти к источнику Юйцюань, чтобы омыться. Утром я вышел, в полдень воротился. Почему вы говорите, будто минул год?" Матушка опять спросила его: "Какие же царства ты пересек?" Шо ответил: "Как отмыл платье, решил недолго отдохнуть на Восточной террасе, что в Сюаньду - "Столице мрака", там задремал. Правитель Ван угостил меня отваром каштанов с горы Алой зари, съел премного, насытился до того, что стало томно, словно в предсмертии, а как испил полмеры желтых рос с Темных Небес, тут же очнулся. На обратном пути я повстречал синего тигра, что отдыхал у дороги. Так, верхом на тигре, и воротился. Я больно бил его палкой, и он прокусил мне ступню". Матушка опечалилась, оторвала полоску от подола своего синего платья, перевязала ему ногу.
В другой раз Шо удалился от дома на десять тысяч ли, увидел сухое дерево, снял с ноги тряпку и повесил на него. Полоска материи тотчас оборотилась драконом. То место и поныне зовется озером Тряпичного дракона.
В середине годов под девизом "Начало пожалований" Шо отправился на озеро Туманов. Здесь повстречал он царицу Запада Си-ван-му (даосское божество - владычица Запада, хозяйка сада с персиками бессмертия. - germiones_muzh.). Она собирала тутовые деревья по берегам Белого моря. Вдруг предстал пред ним желтобровый старец и, указав на царицу, сказал Шо: "Некогда она была мне супругой, в те времена я пребывал в образе духа звезды Тайбо, а ныне ты тоже дух этой звезды. Я отринул пищу, глотаю эфир и так живу уж более девяти тысяч лет. Зрачки моих глаз сияют синим огнем, поэтому могу видеть вещи, спрятанные в тайниках. Раз в три тысячи лет я вынимаю кости и прополаскиваю их мозг, раз в две тысячи лет я снимаю с себя кожу и срезаю с тела волосы. Трижды я прополаскивал в костях мозг и пять раз срезал волосы".
Когда Шо вошел в возраст, государь У-ди (седьмой император династии Западная Хань. - germiones_muzh.) дал ему высокое звание сановника среднего ранга. На склоне лет государь возлюбил искусства бессмертных (даосские практики. - germiones_muzh.), и Шо стал своим человеком при государе. Однажды государь спросил Шо: "Могу ли я пожелать, чтоб те, кого я милостиво дарю любовью, не старели?" Шо сказал: "Это в моих силах". Государь опять вопросил его: "Какое снадобье следует принимать?" В ответ услыхал: "В землях к северо-востоку есть чудесная трава линчжи, а на юго-западе водится рыба, что рождается из яйца". Государь поинтересовался: "Откуда ты знаешь?" В ответ Шо рассказал: "Трехногая птица - солнечный ворон жаждет опуститься на землю и склевать траву линчжи, но возница солнца Сихэ закрывает рукой глаза ворону и не дает ему сесть на землю, опасаясь, как бы не наелся он той травы. Стоит зверям или птицам отведать ее, как они тотчас делаются красивы, но неподвижны". Государь опять спросил его: "Откуда тебе это ведомо?" - "Как-то, когда я был мал, рыли колодец, и я упал в него, несколько десятков лет я провел в колодце, не зная, что делать, пока не объявился человек, который повел меня, чтоб я набрал той травы. Путь нам преградил Красный источник, и я не мог его перейти. Тот человек дал вашему подданному одну туфлю, я надел ее, переплыл поток, нарвал травы и съел. Люди того царства из жемчуга и яшмы выткали циновки, желая, чтоб ваш подданный вошел в облачный полог, исполнили для меня резное изголовье из темного красивого камня, вырезали на нем образы солнца, луны, облаков и грома и назвали его "Резное полое изголовье", или еще "Резное изголовье из темного камня", постелили мне жемчужный тюфячок, тончайший, словно бы крылышки комара, ибо соткан он был из крылышек сотен комаров. Подстилка была нежна и прохладна, в знойный день приятна для тела, потому и дали ей наименование Мягчайший и нежнейший тюфячок на водяной ряске. Я попробовал было вытереть его рукой, но испугался, что его влага увлажнит циновку, пригляделся - то был просто блеск".
Как-то государь У-ди почивал в зале Чудесного сияния и призвал Дунфан Шо к своему пологу из дорогого белого шелка. Полог был подле окна, затянутого синим узорчатым шелком. Государь вопросил Дунфан Шо: "Благополучие дома Хань длится в соответствии со стихией огня. Какой дух управляет им? Какое явление надлежит почесть за благостный знак?" Шо ответил: "Когда я бродил в небесах, то к востоку от Чаньани, на расстоянии семидесяти тысяч ли от чудесной горы Фусан, лежит Облачная гора. На ее вершине есть колодец, через который облака выходят в небеса. Когда должно свершиться благодеяние под знаком земли, облака желты, под знаком огня - красны, под знаком металла - белы, под знаком воды - черны". Государь глубоко поверил Шо.
На второй год правления под девизом "Великого начала" Шо вернулся из княжества Синасе, где добыл дерево о десяти ветвях, в коих звучал ветер, и поднес его государю. Высоты в нем было девять чи, а толщиной с палец. Родиной деревца были воды Инхуаня, в "Книге истории" в главе "Юйгун" так и сказано: "Из Хуань прибыло", то есть говорится о его происхождении. На верхушке дерева, что вышло из волн реки Тяньшуй, поселились среди ветвей Пурпурная ласточка и Желтый аист. Плоды дерева схожи с мелким жемчугом. Когда ветер обдувает его, оно звенит, словно нефрит, отсюда и пошло его название - "Звучащее дерево". Государь отломал веточки и поднес каждому из тех своих приближенных, годы коих перевалили за сто. Если тот, кому подносили ветвь, был болен каким-либо недугом, на веточке тотчас выступал сок. Если человек вскорости должен был умереть, веточка сама надламывалась. Так некогда у Лао Даня, что прожил в царстве Чжоу семь сотен лет, ветка не истекла соком, а у наставника при древнем царе Яо по имени Хун Яй, что прожил три раза по тысяче лет, веточка дерева не надламывалась. Государь У-ди одарил ветвью и самого Шо. Шо сказал: "Ваш подданный видел, как это дерево трижды засыхало и, погибнув, трижды возвращалось к жизни. При чем тут его сок, - надломилась ветвь, и все. Ведь говорят: "Год сменяет год, и ветви вдруг сочатся соком". Лишь однажды за пять тысяч лет дерево это увлажняется, лишь однажды за десять тысяч лет засыхает". Государь поверил.
Еще говорят, что на втором году правления под девизом "Небесная Хань" государь взошел на Подворье синего дракона, желая предаться размышлению об искусстве бессмертных. Были призваны маги-фанши, с коими он вел речи о делах в отдаленных уделах и в дальних царствах. Один лишь Дунфан Шо опустился на циновку и, взяв кисть, набросал следующее: "Когда я бродил подле Северного предела, то достиг Горы отражения огня. Не светит там ни солнце, ни луна, но все четыре предела освещены огнем, что держит в пасти дракон. Есть там сады и огороды, пруды и парки, произрастают в них диковинные травы и деревья. Растет там трава минцзияцао: стебель ее наподобие золотого стремени, - надломить - станет вроде свечи, в ее сиянии видны истинные очертания духов и прочих тварей. Святой Нин-фын однажды ночью зажег эту траву, и стало словно утро, увидал он внутри и вовне своей утробы какое-то свечение, потому и назвал ту траву "злаком пещерного чрева". Государь нарезал этой травы и выжал масло, чтобы пропитать им стены храма под названием "Рассвет средь облаков". Если ночью сидели в храме, то не было надобности в свечах, потому и растение назвали также "травой, что освещает тени усопших". Если нарвать ее и подостлать под ноги, можно войти в воду и не утонешь.
Как-то Шо совершил странствие к востоку, в земли Благовещих облаков, где добыл волшебного скакуна около девяти чи ростом. Государь спросил Шо, что это за зверь, и тот ответил: "Хозяйка Запада Си-ван-му ездила на колеснице Облачного блеска в обиталище своего супруга, Владетеля Востока - Дун-ван-гуна, и пустила этого скакуна пастись в поле, где росла чудесная трава линчжи. Дун-ван-гун разгневался и выкинул этого скакуна к берегам Цинцзиньтяня. Ваш подданный пришел к алтарю Ван-гуна, вскочил на коня и верхом поехал обратно. Всего три раза закатилось солнце, а скакун уже входил в заставу Ханьгуань (- странствия Дунфан Шо проходят то по мистическим, то по обычным, реальным пространствам. Застава Ханьгуань - ворота из Центральной Азии в Китай. - germiones_muzh.). Крепостные ворота еще не закрывали. Сам я на коне задремал, и не заметил, как воротился домой". Государь спросил: "Как звать-то его?" Шо ответил: "По делам его ему дано имя, ибо зовут его "Жеребенок, что шествует по просторам земли". Государь сказал: "Сам попробую объездить его, хочу, чтоб слушался он меня, словно кляча или хромой осел". Шо сказал: "У вашего подданного есть тысяча цинов травы Благовещих облаков, что посеяна к востоку от горы Девяти просторов земли. Один раз в две тысячи лет она зацветает. На будущий год как раз созреет, я пойду и накошу травы, чтоб было чем кормить скакуна. Будет стоять в стойле и не знать голода".
Шо как-то сказал: "Направляясь к Восточному пределу, я проходил мимо озера Благовещих облаков". Государь полюбопытствовал: "Почему озеро зовется Благовещим?" Шо сказал: "В той стране часто гадают о счастье иль злосчастье по виду облаков. В преддверии радостного события облака подымаются, заполняя весь дом, пятицветным сиянием озаряют людей, на травах и деревьях выпадают пятицветные росы, и вкус у тех рос сладостен". Государь спросил: "А можно ли добыть сладкую росу с озера Пятицветных облаков?" Шо ответил: "Ваш подданный принесет траву из страны Благовещих облаков, дабы накормить своего коня, пока конь будет стоять, я наберу рос, так что через два дня на третий и отправлюсь". Тогда же он пошел на восток, к вечеру воротился, добыв пурпурной, белой, синей, желтой росы, наполнил ими пять, по числу рос, глазурных сосудов и каждый из пяти поднес государю. Государь роздал их своим приближенным. Те, что были в преклонных летах, - помолодели, те, что были больны, - избавились от недуга.
Еще рассказывают, что как-то император У-ди увидал комету. Шо сломал ветку от "дерева, указывавшего на звезды", и передал государю. Государь указал ею на хвостатую звезду, и та вмиг исчезла. Никто из современников не умел исчислять звезды.
Еще рассказывают, что Шо был искусен в свисте. Всякий раз, как разносился его непрерывный свист, пыль оседала, а свист разливался, летя. Еще при жизни Шо как-то сказал одному из придворных: "Люди Поднебесной не могут понять меня, один Да-ван-гун может". Когда Шо опочил, эти слова дошли до государя У-ди, тотчас же призвали Да-ван-гуна. Государь вопросил его: "Ты знал Дунфан Шо?" Тот ответил: "Не знал". - "А в чем твое умение?" - спросил он. "Искусен в составлении звездного календаря", - был ответ. Государь спросил: "Все ли звезды на месте?" - "Все звезды там, где им надлежит быть, только вот планета Суйсин (- другое название Тайбо. - germiones_muzh.), которой не было видно восемнадцать лет, сегодня вновь появилась на небосводе". Государь поднял голову к небу и со вздохом произнес: "Дунфан Шо пробыл подле нас восемнадцать лет, а я и не знал, что он есть дух звезды Суйсин!" Государь стал печален и безрадостен.
Следы других деяний Шо разбросаны по многим свиткам, не будем здесь приводить их.

ГО СЯНЬ (ок. 26 г. до н. э. - ок. 55 г. н. э.)