May 2nd, 2016

Христос Воскрес!

со светлым Христовым Воскресеньем поздравляю всех!
И очень желаю вам счастья.

Безмерное Твое благоутробие, адовыми узами содержимии зряще,
к свету идяху, Христе, веселыми ногами,
Пасху хваляще вечную.

на Пасху

украинские хлопчики в Светлый понедельник подстерегают и обливают водою девчат. - Для здоровья. А девчата обливают хлопчиков на назавтра - в Светлый вторник.
А во Франции в понедельник жены бьют мужей без сдачи. - А мужья их во вторник:)
В доброй-старой Англии (не в той, где ношение крестика в открытую считается уже экстремизмом - а в доброй-старой), как и у нас, на Чистый четверг красят яица. Не только куриные - и гусиные, и страусиные! Их прячут по всему дому, а в Праздник ищут:) И бьются яицами там, как у нас - даже интересней: кладут "именные" яица в ситу и трясут; у кого останется целым - тот и победил со Христом:) Также катают яица в Англии - и по улице, и с горы! - Понятно, что страусиные яица-писанки для всего этого - самые удобные: их и найти легче в доме, и потерять с горы трудней...
А немцы запускают яица навстречу друг другу по желобам (сразу ясно: этот народ предпочитает во всем план и порядок. Случайностей быть не должно).
Эфиопы - которые христиане - крестятся обеими руками зеркально, а встретившись на Пасху, говорят друг другу: "Энкван адэрэсе!" ("Рад, что ты дожил!") А постятся они перед этим, кстати, не сорок - а все 55 дней! Так что приветствие имеет смысл.
Энкван адэрэсе! Желаю вам счастья!

ВАСИЛИЙ НИКИФОРОВ-ВОЛГИН (1900 - 1941. сын мастерового. расстрелян НКВД)

БЕЗБОЖНИК

весенним половодьем снесло мост через реку Быстрянку и тем, кому нужно было попасть к празднику в село Лыково, пришлось на опушке бора развести костер и ждать переправы. В числе ожидавших мужичков и баб был и коммунист-агитатор Федор Строгов, которому во что бы то ни стало надо было попасть в Лыково и прочесть лекцию «О Христе-обманщике и о войне с Богом».
Строгов сидел на чемодане, полном последними номерами «Безбожника» и антирелигиозными плакатами, непрерывно курил и ругался озлобленно и хрипло:
— Сиди тут… Жди окаянных, когда придут?! А время идет. У меня лекция должна быть перед вашей заутреней, чтоб им, дьяволам, ни дна ни покрышки… Из нагана так бы и перестрелял чертей!
— Потише, братишка, — успокаивал агитатора кряжистый старик в тулупе. — Неужто можно так ругаться? Ты подумай только: страшная Суббота стоит… Спаситель в гробе лежит… Пасха наступает, а ты нечистую силу поминаешь.
— Плевать хочу на вашу Пасху! — рычал Строгов. — И на Спасителя также. Никакого Бога нет. Яма! Тьма! Ни хрена нет! Одна зыбь ходячая да атомы с молекулами! Ежели Бог был, куриные ваши мозги, так Он давно меня покарал бы, в порошок стер, а я ведь мощи вскрывал, в алтарях гадил и Богородице, самой Богородице в глаза гвозди вбивал, а икона-то, хе-хе-хе, чудотворная была! У меня в чемодане такие данные, такие штучки, что ахнете… Сами гвозди будете вбивать в глаза Богородицы, ежели увидите!
От злобы исступленной на губах Строгова выступала пена и голос доходил до истеричного срыва.
Мужички, опустив голову, сурово молчали. Бабы в страхе жались одна к другой и стонали, словно секли их кнутами.
И только старик спокойно возразил Строгову:
— По правилу, следовало бы тебя за такие слова поленом по башке, да только вот в такой день рука не поднимается… Христос во гробе лежит и тревожить Его, Батюшку, негоже. Таких разбойников, как ты, жалеть Он велел…
— Жалеть? — быстро, но без злобы переспросил Строгов и задумался.
— Жалеть… — повторил старик.
Тихими стопами сумерек шла пасхальная ночь…
Талый снег, кусты вербы у дороги, мглистая глубина лесного бора, шорох льдин на реке, травные запахи пробужденной земли и огни на том берегу источали необычную тишину, какая бывает только в монастырской церкви после выноса плащаницы…
— Вечери Твоея тайныя, — вполголоса запел старик, прислушиваясь в шагам Святой ночи.
Строгов вздохнул и ниже склонил голову…
На колокольне сельской церкви зажигали цветные фонари и доносились голоса. На фоне тьмы белым видением выделялась церковь, и вокруг ее пылали костры.
— По лесам и полям земли святорусской, — начал старик, — в эту ночь тихими стопами проходит Спас Милостивый… К стопам Его прислушиваются цветы подснежные, звери лесные, травы весенние, ручейки, реки и молятся.. чу! какая стоит тишина и благость…
Ходит Спас и слушает, как звонят колокола Его любимицы — земли святорусской — и плачет…
Слезы Спасовы падают на землю, и от слез тех зарождаются цветики белые — слезы Господни…
— Вся земля ликует, дедушка, солнышко даже играет, — спросила молодица, — так почему же Он, Батюшка, скорбей своих забыть не может?
— Оттого, голубушка моя, что радость наша, яко роса утренняя… Порадуемся празднику, встретим Спасителя нашего, а потом опять жизнь без Бога, опять забижать Его, Батюшку, будем.. Замолкнут колокола и забудем. Все забудем. И сад Гефсиманский, Голгофу и смерть.. Оттого-то вот и плачет Спаситель в эту ночь…
Строгов, неожиданно, вдруг, закрыл лицо руками и заплакал.
Без удивления, словно так и должно быть, смотрели на него с русским жалением и кротостью.
Строгов поднялся. Молча раскрыл чемодан. Вынул кипы последних номеров «Безбожника» и антирелигиозных плакатов — бросил в костер.
В сельской церкви зазвонили к пасхальной заутрени.
Строгов отошел в сторону и скрестив руки, без шапки, стал слушать пасхальный звон, и было видно, как вздрагивали у него плечи, не то от холода, а может быть, от глухих судорожных рыданий.