April 19th, 2016

(no subject)

ПОЕЛИКУ ЧЕЛОВЕК В ПРЕСЛУШАНИИ (Богу) УМЕР СТРАШНОЮ ДУШЕВНОЮ СМЕРТИЮ И ПРИНЯЛ КЛЯТВУ НА КЛЯТВУ: ТЕРНИЕ И ВОЛЧЦЫ ВОЗРАСТИТ ТЕБЕ ЗЕМЛЯ; И ЕЩЕ: ВОЗДЕЛЫВАЙ ЗЕМЛЮ, И НЕ ПРЕЛОЖИТ ДАТЬ ТЕБЕ ПЛОДОВ СВОИХ: ТО НА ЗЕМЛЕ СеРДЦА ЕГО ВОЗРОСЛИ ТЕРНИЯ И ВОЛЧЦЫ. ВРАГИ ОБМАНОМ ВОСХИТИЛИ СЛАВУ ЕГО И ОБЛЕКЛИ ЕГО СТЫДОМ. ПОХИЩЕН СВЕТ ЕГО, И ОБЛЕЧЕН ОН ВО ТЬМУ. УБИЛИ ДУШУ ЕГО, РАССЫПАЛИ И РАЗДЕЛИЛИ ПОМЫСЛЫ ЕГО, СОВЛЕКЛИ УМ ЕГО С ВЫСОТЫ, И ЧЕЛОВЕК - ИЗРАИЛЬ ("ум, зрящий Бога") СТАЛ РАБОМ ИСТИННОГО ФАРАОНА (сатаны) И ОН ПОСТАВИЛ НАД ЧЕЛОВЕКОМ ПРИСТАВНИКОВ ДЕЛ И НАДСМОТРЩИКОВ - ЛУКАВЫХ ДУХОВ, КОТОРЫЕ ПОНУЖДАЮТ ЧЕЛОВЕКА, ВОЛЕЮ И НЕВОЛЕЮ, ДЕЛАТЬ ЛУКАВЫЕ ДЕЛА ЕГО, СОСТАВЛЯТЬ БРЕНИЕ (глину) И ПЛИНФЫ (кипичи). (Преподобный Макарий Египетский)
- душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь - прошептал отсидевший своё поэт. - На производстве кирпича! - пояснил бунтующий бард. - А жилплощадь вам нужна? - вернул к реальности публику Лучший Друг всех прорабов и физкультурников. И квартирный вопрос испортил их.
То есть нас.

пантун

Уставшая ласточка в море упала
И стала легкой добычей акул.

(малайские пантуны – это лирические «частушки» на два голоса. Их стихоритм, как я понял, должен быть «горбат». – germiones_muzh.)
Унес бы тебя, как цветок небывалый,
В складки саронга тебя завернул.

"берлинская школа"

после "венской школы" скажем несколько слов и о классическом берлинском стиле. Вот как его формулирует немецкий писатель второй половины XIX века Теодор Фонтане: склонность к внешнему лоску - и поразительная неуверенность в серьезных вопросах.
Прусский культ государства, ответственности и субординации приводил к тому, что на серьезные темы высказывались только те, кто был на это уполномочен. - Остальным не дОлжно было сметь свое суждение иметь.
(Лично мне, как и Индиане Джонсу, австрийский стиль нравится больше:)).

нападение: сабельная рубка и каменный бой во время сейма-выборов круля (Варшава, 1677)

...на сеймах в Польше бывает еще и вот что: пока сенаторы и вельможи королевства режутся на словах в королевской палате, в это время толпа вооруженных челядинцев на прилежащем дворе, при беспорядочном шуме и криках, выхватывает в свой черед оружие (особливо если подвыпьет), так что сеймы редко кончаются без убийств, поранений щек (рубить саблей в щеку — особенно ловко (- это самый приоритетный удар: но в щеку целятся - а сабля идет по шее. - germiones_muzh.)) и кровопролития.

III.
препятствие к поездке в Турцию

По обсуждении дел и окончании сеймовой неурядицы Речь Посполитая (так называлась федерация крулевства Польского + великого княжества Литовского. - germiones_muzh.) повелела наконец довести скорее до сведения подчиненных короне областей касающийся их указ, а затем уведомить и соседних монархов о вожделенном конце совещаний. К апостольскому престолу (римского папы. - germiones_muzh.), коему следовало оказать честь прежде, да вместе и в августейшему императору Римскому назначен был послом сиятельный князь Радзивил, к турецкому султану — ясновельможный воевода холмский, к великому царю в Москву — сиятельный князь Михаил Черторыйский, воевода волынский. Когда я услыхал, что речь Посполитая снаряжает столько важных посольств, во мне тоже пробудилось желание побывать в отдаленных краях. Я постарался завязать знакомство при дворе ясновельможного воеводы холмского (Яна Гнинского). С ним бы, конечно, я и обозрел интересные мне турецкие области, если б за несколько дней до отъезда не случилось со мной вот какой беды: неизвестно почему, безо всякого повода с моей стороны, на меня наскочили с саблями челядинцы подскарбия великого княжества литовского, ясновельможного Сапеги, в то время проживавшего с своим двором в Краковском предместье. Я стал было защищаться, но видя, что я один, а их много, впрыгнул для спасения жизни в дом одного поляка-портного. Озлобленные преследователи напали на дом и начали ломать окна. Железная решетка на окнах была мне желанной оградой, сдерживая их напор. Однако я и здесь не был в безопасности: они так меня забросали каменьями сквозь решетку, что куча их дошла мне до поясницы. Весь избитый, находясь между надеждой и страхом, я даже не почувствовал боли от ударов (- от окон он не мог отходить: нужно было мешать нападающим - колоть их саблей и бить рукоятью по пальцам, иначе решетки вынесли бы очбыстро. - germiones_muzh.). Когда я отчаивался уже за жизнь, меня ударило большим камнем... Так как беда возрастала, и волнение, при вмешательстве в ссору и посторонних лиц, длилось свыше полутора часа, то была послана королевская гвардия, чтобы их усмирить; началось побоище и смертоубийство.... Однако разломав стену, которая загораживала другой вход в ту комнату, где я находился, они снова осыпали меня градом камней... Получив удар в лоб (рубец на нем так и останется до могилы), я упал без чувств... Потом по набросанным вокруг меня каменьям они ворвались внутрь и вытащили меня за волосы наружу. Очнувшись, я увидел, что меня кто-то волочет по всему двору, а другою рукой (дивное дело!), из сожаления ко мне полумертвому, обнажил саблю и защищает от сабель других; но я все же получил две раны в голову да одну в руку. Он дал мне возможность впрыгнуть в костел (храм. - germiones_muzh.) св. Духа, стоявший близ стены, где я и возблагодарил Бога и ангела-хранителя, в то время как на улице длилось еще смятение, причем убито было до 10 человек.
Избитый ударами камней и сабель, я вынужден был для поправления здоровья вылежать шесть недель на одном месте. Покойно было тело да беспокоен дух, волнуемый, не смотря на такого рода польские гостинцы, желанием при первой же возможности отважиться на большее — я решился вместо Турции побывать в Московии...

пан БЕРНГАРД ЛЕОПОЛЬД ФРАНЦЫШЕК ТАННЕР (чех. позднее - дворецкий князя Черторыйского). ПОЛЬСКО-ЛИТОВСКОЕ ПОСОЛЬСТВО В МОСКОВИЮ...

ДЖОНКИ (Гонконг, 1846). II серия

— …об этом мы, наверное, скоро узнаем, — рявкнул Бен-Али в нарушение обычной своей сдержанной манеры вести разговор. — Давайте-ка, ребята, снова в свое убежище, и замрите там, пока я не подам знака. Там спускают вельбот, и будь я проклят, если они не к нам в гости собираются.
— Ты прав, Бен, — воскликнул Мур, снова вытягивая тубусы своей трубы и направляя ее на приближающийся вельбот. — На корме трое офицеров, а может чиновников или еще каких начальников.
— Один из них, наверное, боцман — тот, что правит.
— Нет, это уж слишком… Черт побери, как будто мы и так у них не под самым бортом! Ведь они могут сделать с нами все, что угодно! Один залп с такого расстояния — и от нас только щепки полетят.
— Да, это был бы конец, — спокойно сказал Бен-Али, — но до этого, надеюсь, не дойдет. Мне что же, опять лезть вниз?
— Я думаю, да, — сказал Мур. — Так будет лучше. Не надо, чтобы тебя видели без особой необходимости. Спустись они даже в каюту и поинтересуйся кто ты такой, говори, что ты купец с одной из джонок, пришел сюда, чтобы продать мне опиум, и ожидаешь здесь свой ялик. Долго они у нас не пробудут, а захотят проверить трюм — пожалуйста — все равно ничего не найдут.
— А в самом худшем случае?
— Э, да что там, ко всем чертям! Течение сейчас, правда, нам навстречу, но, чтобы убраться, достаточно и ветра. Ну, а если очень уж прижмут, придется пойти на крайность. Живыми они нас не возьмут. Все ясно?
— Как всегда, — ответил Бен-Али. — Но надо быть настороже. А вот и наши гости!
— Эй, на джонке! — прозвучал в тот же миг с воды хриплый голос; Мур поспешил на кормовую надстройку, чтобы ответить оттуда, а Бен-Али немедленно скрылся в люке.
— Эй, на вельботе!
— Подайте конец, мы хотим к вам на борт!
— Сейчас, сэр. Эй вы там, на носу, бросьте конец на вельбот, да поживее! Вы что, не слышите?
— Да, да, сэр, — промяукал в ответ китаец, и тут же вниз полетела бухточка тонкого троса. Раскрутившись на лету, она попала прямо в руки сидящего впереди матроса, и тот ловко обвязал трос вокруг передней банки.
— Тяни к борту!
Трос выбрали и закрепили на нагеле, вельбот стал лагом к борту джонки, и трое офицеров, тех самых, которых Мур видел в подзорную трубу, поднялись на палубу и вежливо, хоть и довольно прохладно, поприветствовали владельца судна.
— Весьма польщен вашим визитом, джентльмены! Чем обязан? — спросил Мур, бросив беглый взгляд на темневший чуть поодаль бриг. — Могу ли чем-нибудь служить?
— Вы владелец или капитан этого судна? — задал встречный вопрос один из офицеров, судя по мундиру — первый лейтенант (- у британцев в каждой части или экипаже выделяется «первый», «второй» и так далее - по отношению к остальным офицерам того же ранга. – germiones_muzh.)
— Вы не ошиблись, — прозвучал краткий и чуть ироничный ответ.
— Ваше имя?
— Джеймс Мур. Меня сегодня уже проверяли, и я хотел бы знать…
— Мистер Мур, — прервал его офицер, — я действую по приказанию высшего начальства и хотел бы попросить вас не покидать этой якорной стоянки, пока не получите дальнейших указаний.
— Я жду воду, — мрачно ответил капитан джонки, — и как только она будет на борту, не вижу причин, которые могут помешать мне уйти, когда сочту нужным.
— Мне очень жаль, что приходится препираться с вами, — с холодной вежливостью возразил офицер, — но я имею категорический приказ, пустить вашу джонку на дно при первой же попытке к бегству.
— Бегство? — возмущенно воскликнул Мур. — Разве мои бумаги не в порядке? Разве не был уже у меня здесь чиновник, который обыскал мое судно, хотя я так и не понял, почему?
— Ваше судно, насколько мне известно, еще не обыскивали, — ответил офицер. — И сегодня для этого времени уже нет. Поэтому я оставляю у вас на борту этих двух джентльменов. Возможно, — добавил он более дружеским тоном, — что все это просто недоразумение. Во всяком случае, к завтрашнему утру все выяснится.
— А зачем же эти джентльмены у меня на борту?
— Таков приказ моего капитана. А теперь зажгите фонарь — приближаются сумерки — и повесьте его на правом борту, а когда течение переменится, то перевесьте на левый, чтобы он все время оставался нам виден. Лейтенант Боллард проследит за этим. При малейшем отступлении от этого указания, равно как и в случае, если огонь исчезнет, нашему вельботу приказано немедленно брать вас на абордаж. Какие неприятности вас при этом ожидают, вы сами отлично понимаете.
— Против силы не попрешь! — пожал плечами Мур. — Я безоружен и бороться с вашими пушками не могу. Надеюсь, однако, что утром мне разъяснят все же причину столь странного обращения со мной. И потом — заказанную нами воду сегодня, как видно, уже не привезут, и я в большом затруднении. На борту не осталось ни капли.
— Сегодня вечером я сброшу для вас в море бочонок, течение принесет его к вам, ловите. Мистер Боллард, вы знаете свои обязанности. Мистер Поутон, позаботьтесь, чтобы фонарь немедленно был на своем месте. Принесли его уже из вельбота?
— Он здесь, сэр.
— Ну, хорошо. До свиданья, джентльмены!
Офицер поклонился Муру, кивнул обоим своим подчиненным и спустился в вельбот, быстро доставивший его на стоящий совсем рядом корабль.
Четверть часа спустя приплыл обещанный бочонок с водой и был поднят на палубу. Оба англичанина ходили взад-вперед и, казалось, не знали толком, как вести себя со своими полуарестантами.
Тем решительнее был Мур. Он извинился, что оставит офицеров на минуту одних: он только убедится, что вода разделена между всеми людьми поровну и сразу вернется назад. Возвратился он и в самом деле очень скоро и тут же любезно пригласил обоих англичан осмотреть его каюту.
Пока квартирмейстер Поутон проверял, так ли, как было предписано, подвешен фонарь, третий лейтенант военного брига мистер Боллард спустился с хозяином джонки в его маленькую каюту. Ему и самому было очень любопытно взглянуть внутрь этого судна, о котором ходили такие странные и зловещие слухи. Не зря же, в конце концов, стоит напротив, грозя пушками, его собственный корабль.
В его воображении это маленькое суденышко рисовалось столь ужасным, что, прежде чем спуститься в каюту, он тайком строго-настрого приказал своему квартирмейстеру быть начеку и зорко следить за всем происходящим. Тем больше было его удивление, когда он увидел маленькую, приветливую каюту — воплощенный мир и покой. Палуба в ней была покрыта снежно-белой искусно сплетенной циновкой, легкие бамбуковые стенки завешены пестрыми, дорогими коврами, свисающая с подволока изящная европейская лампа заливала ярким и в то же время мягким светом уютное помещение.
У стола посередине каюты сидел Бен-Али в своей восточной одежде, покуривая короткую турецкую трубку, и усердно что-то писал. Вокруг него лежали книги и бумаги. Казалось, он столь погружен в свои расчеты, что не видит и не слышит вошедших. Голову он поднял лишь после того, как Мур назвал его имя.
Нигде ни следа оружия, за исключением двух висящих над дверью длинноствольных охотничьих ружей, без которых не обходилось, пожалуй, ни одно судно, плававшее в Ост-Индском архипелаге. Но и ими, похоже, давно не пользовались: испытующий, острый взгляд Болларда распознал на старых, еще с кремневыми замками, стволах легкую ржавчину. Лейтенант поприветствовал араба и сказал, озирая тесное помещение:
— Надо же, мистер Мур, глядя на вашу джонку снаружи, никак не подумаешь, что на ней такая прелестная каюта.
— Судно — наш дом, дорогой сэр, — возразил Мур, — и каждый украшает его по мере возможности.
— Однако, оружием вы, как я вижу, не очень-то богаты. При дорогих грузах от малайских пиратов в Архипелаге с этими старыми ружьями вряд ли отобьешься.
— Да уж, для этого они, прямо скажем, меньше всего приспособлены, — рассмеялся Мур, подойдя к маленькому стенному шкафчику и доставая оттуда бутылку и стаканы. — Это всего лишь инвентарь, доставшийся мне вместе с джонкой. Заряжены они, я полагаю, даже не прежним владельцем, а кем-то еще раньше. Мои собственные ружья и пистолеты висят над моей койкой, а там, под диваном, стоит ящик с саблями для моих людей, на случай, если и в самом деле на нас когда-нибудь нападут. Вы же знаете по собственному опыту, что огнестрельным оружием китайцы владеют весьма посредственно.
— Боже мой, — рассмеялся Боллард, — будто они с саблями-то лучше управляются!
— От стаканчика черри не откажетесь?
— Благодарю, но…
— Воздух здесь, у Гонконга, да еще при этом муссоне, не слишком-то полезен для здоровья… Поэтому настоятельно рекомендую воздать должное содержимому этой бутылки. Правда, после всего, что господа береговые чиновники о нас наплели, вы, чего доброго, можете посчитать нас еще и отравителями.
— Дорогой сэр…
— Береженого бог бережет, — рассмеялся Мур, затем наполнил до краев свой стакан и выпил его единым духом.
— Вот так, — сказал он, подвигая бутылку к лейтенанту. — Наливайте, пожалуйста, сами, сколько осилите и, если разрешите, я позову сюда и другого джентльмена, пусть и он примет стаканчик.
— Я не знаю… — неуверенно сказал офицер.
— Вам нечего бояться, — улыбнулся хозяин джонки, — отсюда, сквозь наши бамбуковые стенки, вы отлично сможете разглядеть все вывешенные там фонари, эти ваши условные сигналы. И потом, уверяю вас, завтрашний день меня вовсе не волнует: должно же, в конце концов, когда-то выясниться это чудовищное недоразумение, я уверен, что все подозрения, касающиеся меня и моего судна, отпадут как совершенно беспочвенные. Уйти в море я все равно не могу, пока на борту не будет воды, и я надеюсь, что мы сможем провести вечерок самым приятным образом.
Не тратя времени даром, он поднялся на несколько ступенек по трапу и крикнул квартирмейстеру, что его зовет офицер. Поначалу тот было заколебался, хотя перспектива принять стаканчик вина и была очень соблазнительна, и покинул палубу, лишь заслышав голос самого лейтенанта, подтвердившего приглашение. Потом они снова поднялись на палубу и гуляли по ней добрый час взад и вперед вместе с Муром, развлекавшим их всевозможными историями из своей неспокойной жизни и рассказами о полных приключений плаваниях в Архипелаге.
На бриге отбили склянки — девять часов. Прилив уже давно в полную силу гнал воду к берегу, а ветер совсем скис, и небо было плотно затянуто тучами. В подобных обстоятельствах покинуть якорную стоянку джонке было просто невозможно: ее сразу же пригнало бы к берегу. На борту царила полная тишина. Только вахтенный мерно шагал взад и вперед по палубе. Реи были спущены, руль закреплен, и маленькое суденышко напоминало чайку, спящую на тихой, почти зеркальной воде.
Меж тем подошло время ужина, и маленький, сверкающий чистотой столик в каюте был уже накрыт на четыре персоны. У лейтенанта Болларда были с собой бутерброды, и он попытался отклонить приглашение.
— Э, нет, джентльмены, не обижайте нас отказом, — воскликнул Мур, — не накормить гостей — такого на этом судне не водится!
— Непрошенных гостей, мистер Мур! — рассмеялся офицер.
— А, да что там, — простодушно признался моряк, — в первые минуты вы мне и впрямь были куда как неприятны, и будь моя власть, черта с два я принял бы вас на борт. Но уж коли так получилось, — а после более близкого знакомства обе стороны выяснили, надеюсь, что не так уж и те, и другие плохи — я полагаю, нет ни малейшей причины отказываться от вкусных яств, которые приготовил наш кок-китаец.
— В вашем любезном приглашении столько логики, — улыбаясь сказал офицер, — что отказываться было бы непростительным грехом. До наступления отлива еще добрый час, и скоротать его лучше, чем столь гостеприимно предложенным вами способом, просто невозможно. Мистер Поутон, я думаю, добрый ужин нам не повредит.
— Повредит? — добродушно усмехнулся квартирмейстер, совершенно покоренный грубоватой, истинно моряцкой манерой поведения Мура. — Какой может быть вред? Разве что еды маловато окажется!
— Пусть кок поторопится, — сказал по-малайски Мур своему вестовому. — У меня сегодня что-то чертовски разыгрался аппетит, — продолжал он, обращаясь к англичанам, — и я надеюсь, мои гости не отстанут от меня за столом. А после ужина, пожелай вы разделиться на вахты, к услугам одного из джентльменов диван в моей каюте или, если вам так больше нравится, я прикажу повесить на палубе гамак. Погода тихая и спокойная, а от росы натянем над ним тент.
— Превосходно! — воскликнул Боллард, чьи последние подозрения были этим предложением устранены. — Тогда я попросил бы вас о гамаке. Вы ведь отлично понимаете, что при нынешних обстоятельствах мы с мистером Поунтом должны быть вместе и находиться на палубе.
— Именно поэтому я и сделал вам такое предложение. Ну, а теперь — к столу. Я вижу, что Чунг-И, наш достойнейший кок-артист, потащил уже в каюту плоды своих гастрономических опытов, и чем быстрее мы за ним последуем, тем лучше. Извините меня только, я на минуту покину вас, чтобы позаботиться о вине.
Обведя взором палубу и убедившись, что все в порядке, оба англичанина спустились в каюту, где Бен Али убрал уже свои бумаги. Тем временем Мур стоял у трапа, ведущего в носовой трюм, рядом с наполовину высунувшимся из люка человеком.
— Сколько еще до отлива, Рудах? — спросил он вполголоса.
— Целый час, туан, — ответил малаец.
— А что ты скажешь о погоде?
— Все хорошо… Там, — он махнул рукой на норд-ост, — уже светлеет. Бриз придет еще до отлива.
— С фонарем все в порядке?
— Все готово, туан. Когда спускать?
— С первым хлопком пробки от шампанского, вы его услышите. Пусть Чунг-И остается у трапа.
— А если они выйдут и что-нибудь заметят?
— Тогда нам не остается ничего другого, как применить силу! — мрачно заметил Мур. — По сигналу шестеро из вас тихо пробираются на корму и становятся справа и слева у каютного трапа. Первого, кто захочет выйти наверх и кому я крикну: “Ну, еще стаканчик!”, хватайте и вяжите. Понятно?
— Все понятно, — широко улыбнулся парень, блестя глазами. — Да и заметь они там даже что-нибудь, не станут же они стрелять по судну, на котором их собственные офицеры, а уж вельбот-то нас не догонит, об этом мы позаботимся.
— Не услышали бы они только, как вы выбиваете скобу из якорной цепи. Допусти вы малейшую неосторожность, сразу весь бриг всполошится, да и оба эти парня — они ведь старые моряки и мгновенно поймут, что это означает.
— Да знаю, — усмехнулся малаец, — едва прилив ослабеет и судно перестанет натягивать цепь, мы это мигом сработаем. Жаль только этого якоря… Я на всякий случай привяжу к нему буек.
— Правильно, мы его еще поднимем, если, конечно, бриг не задержит его как заложника, — рассмеялся Мур. — Однако мне надо идти, чтобы гости чего-нибудь не заподозрили. Я могу на тебя положиться?
— Сайя, туан! — коротко ответил малаец.
Мур не произнес больше ни слова: он знал парня. Несколько минут спустя он с приготовленной заранее бутылкой входил уже в каюту, где его с нетерпением ожидали гости.
Тотчас же был подан ужин, и покуда внимание всех участников трапезы было поглощено едой, разговоры велись лишь урывками. Мур усердно налегал на содержимое бутылки, и даже Бен Али, мусульманин, полагая, видимо, что в море и грех — не грех, позволил себе некое отступление от строгих запретов Корана.
Пример был заразителен, и оба офицера тоже недолго заставили себя упрашивать, наслаждаясь, однако, крепким напитком с известной воздержанностью. Они понимали свою ответственность, и, не имея ни малейшего подозрения против развеселого капитана джонки, были достаточно разумны, чтобы не уронить своего достоинства и сохранить необходимую осторожность. Оба сидели тихо и молча, и время от времени, при малейшем шорохе на палубе, Боллард поднимался на несколько ступеней по маленькому трапу, откуда была видна вся джонка. Но их световой сигнал висел, как и прежде, реи были спущены, слышались только медленные, монотонные шаги вахтенного матроса.
Странная перемена произошла меж тем с серьезным и молчаливым ранее Бен Али. Вино развязало ему язык и, владея английским, хоть и с заметным акцентом, он почти не закрывал рта; рассказы из его весьма богатой всякими делами и случаями жизни, особенно интересные для моряков, так и сыпались один за другим. За два десятка лет, проведенных в Архипелаге на борту того или иного судна, он как свои пять пальцев изучил берега почти всех островов — от Китайских морей до Торресова пролива (- между Австралией и Новой Гвинеей. – germiones_muzh.), не раз был ограблен пиратами, побывал в плену у австралийских аборигенов, служил толмачом на голландских военных кораблях и участвовал в сражениях с англичанами, служил на Яве, и лишь после того, как остров снова перешел к своим прежним обитателям (- видимо, к голландцам в 1824 - от перехвативших было ее англичан. – germiones_muzh.), решил снова заняться торговлей и стать, наконец, господином самому себе.
Так прошел почти час. Еды на столе изрядно поубавилось. Насытившийся и размякший от вина Мур перевел разговор на паровое судно, затонувшее несколько лет назад у китайских берегов. Нагруженный богатыми ост-индскими товарами пароход наскочил на скалы, получил пробоину и той же ночью пошел ко дну. Спастись удалось лишь очень немногим. Боллард сказал, что на этом судне погиб и его отец.
— Ваш отец! — воскликнул развалившийся на диване с трубкой во рту Бен Али. — Значит, и он был среди тех несчастных, что приняли смерть в каюте, не имея возможности выбраться на волю?
— Бог знает! — вздохнул Боллард, поднимаясь со стула. — Это слишком печальная история, чтобы долго о ней вспоминать… Однако, я полагаю, скоро наступит отлив, самое время взглянуть на наш сигнал.
— Я отдал распоряжение на сей счет, — сказал Мур, также вставая из-за стола, — и хочу сам проследить, чтобы все было исполнено. Впрочем, как только прилив кончится, нам сюда сообщат. Кстати, о том судне. Вы не знаете, не подняли ли с него водолазы находившиеся на борту золотые слитки?
— Я думаю, да, — сказал Боллард. — И еще я думаю, не сошел ли с ума тот человек, что увидел весь этот ужас на борту утонувшего судна?
— Этот человек перед вами! — сказал посерьезневший сразу Бен Али глухим, неживым голосом…

ФРИДРИХ ГЕРШТЕККЕР (1816 - 1872. путешественник)