April 18th, 2016

"венская школа"

в австрийском светском обществе той "прекрасной эпохи", которую столь жестоко подытожила I Мировая война, царствовал стиль поведения (вкупе с опереттой, Дунаем, маршем Радецкого и кофе с мороженым составлявший неразменную ценность венского бытия).
Настоящий австрийский аристократ всегда говорил о серьезных вещах, как о пустяках - а о пустяках, как о вещах серьезных.

ПЕРВЫЙ ГЛОТОК ЭКСТАЗИ (не инструкция - а экструкция. Неопасна. - germiones_muzh.)

Это зеленоватая круглая таблетка. Она стоила мне сто пятьдесят франков. Упакована высококлассно: миниатюрный пластиковый пакетик размером в один квадратный сантиметр. Тает во рту, а не в руках. Перед тем как ее проглотить и запить кока-колой, я секунду помедлил: кто знает, что там внутри? Придется довериться типам, которые сварганили эту штуковину в подпольной лаборатории, спрятанной в каком-нибудь плохо освещенном подвале. Вполне может быть, что они и руки не помыли. Все, поздно. Теперь остается только ждать. И уповать на то, что эти типы свое дело знают. Экстази – это хуже прыжка с моста на эластичном канате. Каждая таблетина – нырок в пустоту при полном небрежении нормами безопасности.
Я последовал советам дилера: не пить спиртного (мешать рискованно) и ничего не есть (полный желудок снижает эффект). В результате я, как законченный кретин, слоняюсь, не имея возможности ни хлопнуть рюмашку, ни перекусить. Вот именно так и должен выглядеть начинающий наркоман: нервный тип, который ничего не пьет и не ест и каждую минуту поглядывает на часы. Через полчаса я уже начинаю жалеть, что оказался тем бараном, который крикнул «я» в ответ на вопрос, кто хочет попробовать экстази. Тогда я счел предложение прикольным, к тому же мне нравилось воображать себя Лестером Бенгсом или Хантером Томпсоном по типу «журналист-камикадзе, готовый на любой эксперимент, чтобы переплюнуть коллег».
Каждый наркотик давно заимел свое место в литературе: опиум – благодаря Кокто и Томасу де Куинси, мескалин прославили Анри Мишо и Олдос Хаксли, героин – Берроуз и Ив Сальг, пейотль – Кастанеда, ЛСД – Тимоти Лири и Том Вулф, гашиш найдешь повсюду у Бодлера, кокаин воспевали Брет Истон Эллис и Джей Макинерни, море разливанное бурбона (виски наркотой я не назвал бы. Но автору, наверное, видней. – germiones_muzh.) – в полном собрании Чарльза Буковски. Теперь черед экстази войти в Историю Словесности. Этакая «раскрутка» MДMA.
Протекло еще полчаса. По-прежнему ничего. Внезапно мозг захлестывает горячая волна. Словно электрический разряд, но мягонький и нежный. Не могу согнать с лица улыбку. Все мои конечности счастливы ощутить эту теплую волну. Ноги и руки становятся легче воздуха. Я совершенно отчетливо сознаю, что со мной творится, и контролирую новый внутренний источник энергии. Я нахожу все это скорее забавным. Но прилив продолжается: в ушах погуживает что-то жизнеутверждающее. Внезапно понимаю, что жизнь – очень простая штука: мы рождаемся, встречаем интереснейших людей, любим их, треплемся с ними, иногда с ними же спим. Смерти не существует: это потрясная новость. Мне дико хочется поговорить. Сейчас я отправлюсь к людям, чтобы поведать им, какие они симпатяги. Даже враги приобрели многообразные достоинства. Впрочем, с врагами тоже все просто: у меня их нет. Я говорю всем только приятное. Даже скучно: загляни сейчас в этот ночной кабак сам Адольф Гитлер, я бы кинулся к нему, расцеловал и пожалел бы его от души, ибо он сам наверняка глубоко страдал из-за всего им содеянного. Нет, пора подышать свежим воздухом.
Снаружи капает, и каждая капля доброжелательно ласкает мне лицо. Никогда я не чувствовал себя так замечательно. Никаких экзистенциальных проблем! Мир полон великолепных друзей и головокружительных приключений, которые ждут меня в ближайшие же часы. Я прямиком поспешаю в другой ночной клуб. Я на удивление раскован, ни тени смущения. Некоторые девушки поглядывают на меня странно, когда я предлагаю им руку и сердце, даже не сняв с пальца обручального кольца. Музыка становится частью меня самого. Очень жарко, жар накатывает клубами, и тело купается в поту, отчего безумно хочется танцевать, танцевать. В голове рождаются самые невероятные мотивчики в жанре хаус. Я – Вольфганг Амадей Хаус-мейд!
Танцующие девицы прыгают вокруг меня, я им улыбаюсь, мы общаемся. Мои движения – само совершенство, ритм выписывает арабески моими руками, рассекающими какие-то трехмерные голограммы. Я чувствую, что забалдел совершенно, но это не мешает мне поглаживать щеки, шейки, губки, исполненные глубокого понимания.
Смотрю на часы: надо же, за каких-то пять минут натекло два с половиной часа. Тут-то и начинаются неприятности. Обуревает смертельная жажда. Во рту пересохло. Приятель наливает мне четыре полных стакана воды, и я опрокидываю их залпом. У меня крепко стиснуты зубы, ладони мокрые и почему-то свистит в ушах. Какая-то метелка, которой я полчаса назад клялся в вечной любви, клеится ко мне. А у меня маниакальное желание: выбраться куда-нибудь из этой душегубки. Как мне удавалось так долго оставаться без кислорода? Свежий уличный воздух на секунду приносит успокоение, но в голову тут же начинают лезть МЫСЛИ. И с этой секунды все портится окончательно. Ко мне на всех парах возвращаются проблемы, отправленные в никуда три часа назад: денежные неурядицы, всяческие интриги против меня, семейные сложности, невозможность любви, неотвратимость смерти.

ФРЕДЕРИК БЕГБЕДЕР

(предупреждение новым камрадам)

- нелишний раз честно предупреждаю свежих френдов, что я ватник, колорад и террорист (настоящий - не "диванный"!), минометчик и снежный иог, наездник, местами казакоман, ретроград и историк культур-мультур, троглодит и совсем непароход. И на том стою крепко. Создаю и решаю проблемы; журналчик мой нестерилен, неблагоразумен, некорректен и неприличен. - Неуверен, что вам нужен такой.
Будьте осторожны и делайте выводы.
Желаю вам счастья.

поединок питухов при дворе Барнабо Висконти (Италия, XIV век)

некий генуэзец, нечто вроде потешника, является на празднество, устроенное в Милане, к мессеру Бернабо, который, желая посмотреть, насколько он способен выпить, производит ему испытание с помощью одного из своих слуг, большого пьяницы, и генуэзец оказывается победителем
когда мессер Марко Висконти, старший сын мессера Бернабо, привез в Милан свою жену, называвшуюся мадонной Изабеттой, из дома синьоров Баварии или какого-то другого из наиболее значительных домов Германии (дочь герцога Фридриха Баварского. – germiones_muzh.), то к миланскому двору явился, как это обычно бывало, некий генуэзец, забавнейший человек, бывший как бы присяжным потешником, завзятый пьяница, которому вино никогда не надоедало. Случилось так, что человек этот отправился навестить мессера Бернабо и, став перед ним на колени, начал сказывать ему всякие свои побасенки. Мессер Бернабо, умевший узнавать людей по их дыханию, посмотрел на него и заставил его простоять таким образом больше часа и ни разу не предложил ему подняться. (- Барнабо Висконти был сеньор грозный и могучего сложения. Можете полюбоваться им в полном вооружении: http://citadelblog.ru/konnaya-statuya-i-gerb-bernabo-viskonti-1323-1385/. Он терроризировал весь Милан – и еще нетакое себе позволял. - Чего там: трижды от церкви отлучали. – germiones_muzh.) В конце концов, колени у генуэзца заболели, и он встал сам, говоря: «Синьор мой, я не могу больше стоять на коленях».
Синьор посмотрел на него и сказал: «Ты, должно быть, пьяница».
Генуэзец отвечал на это: «Я, синьор, не пьяница; но люблю выпить».
Тогда мессер Бернабо сказал: «Если ты любишь еыпить, то не хочешь ли ты посостязаться в этом с одним моим слугой?»
Генуэзец ответил: «Utinam Domine».
Мессер Бернабо сказал ему тогда: «Подожди немного», – и приказал позвать своего питуха.
Когда тот явился к синьору, то Бернабо сказал ему: «Ступай сюда! Не хочешь ли ты попытаться перепить этого человека?»
Слуга ответил: «Охотно, синьор».
– «Ну, так вот, – сказал синьор, – тот, кто победит, получит подарок соответственно тому, как я оценю его заслуги; а тому, кто проиграет, придется выпить моей мальвазии двенадцать раз, не переводя духа».
«С богом», – сказали пьяницы. Тогда синьор обратился к слугам: «Ступайте и принесите кубок Роланда».
Они ушли и вернулись с квартой вина, белого, критского или какого-то другого, которая была так велика, что немногие опорожнившие ее трижды, могли бы остаться в живых. А так как вино было очень крепким и легко одолевало каждого, то синьор называл его поэтому Роландом (- непобедимый рыцарь, герой эпоса и романов. – germiones_muzh.). Так вот, когда вино было приготовлено и налито в несколько бокалов, синьор сказал: «Возьмитесь за руки и пляшите».
Те так и сделали. Тогда синьор подзывает их и говорит: «Поднесите каждому три муйола (- мерки, сосуда. - germiones_muzh.)».
Так и было сделано, после чего он заставил соперников плясать. Генуэзец плясал гораздо более ловко.
Подозвав их вторично, синьор говорит: «Поднесите каждому по шести бокалов».
Так было сделано, и после этого он приказал снова начать танец.
Генуэзец прыгал совершенно как козленок; у питуха мессера Бернабо начали заплетаться ноги. Тогда их пригласили в третий раз и дали каждому по девять бокалов; после этого они принялись плясать в третий раз. Генуэзец стал делать прыжки, подскакивая вверх ловчее выдры; питух синьора не мог сдвинуться с места и шатался, словно его качало на волнах. В четвертый раз генуэзец выпил двенадцать бокалов; слуга синьора, уже не понимавший, где он находится, едва мог пить; однако все же выпил бокалы, напрягши все свои силы. Когда они стали плясать в четвертый раз и генуэзец выделывал удивительные вещи, соперник его готов был свалиться при каждом движении и, в конце концов, упал, растянувшись на земле. Когда он упал, генуэзец сел ему на спину верхом и попросил синьора посвятить себя в рыцари на трупе этого пьяницы. Синьор ответил, что он заслуживает этого вполне и посвятил его в рыцари в то время, как тот сидел на пьянице.
Став рыцарем, генуэзец посмотрел на синьора и сказал: «С вашего разрешения, не будет ли вам угодно, чтобы я посвятил его в мокрые рыцари, как он того заслуживает?»
Синьор ответил: «Делай, как хочешь».
Генуэзец расстегивает штаны и орошает пьяницу бОльшим количеством влаги, чем сколько он выпил мальвазии, – а выпил он ее тридцать бокалов. Оросив товарища, он ударяет его по щеке так, что удар можно было принять за основательную пощечину, и говорит: «Я ударяю тебя по щеке; я желаю, чтобы из любви ко мне ты носил имя мессер Каттиво», – и так его с той поры и называли. (Каттиво значит «Дурной»; cattivo odore – «дурно пахнуть» по-итальянски. – germiones_muzh.)
Посмеявшись вдосталь над всем этим, мессер Бернабо приказал отнести бесчувственное тело мессера Каттиво на двор, где находились конюшни, и велел бросить его на кучу навоза, сказав при этом: «Ты сделал его рыцарем омоченным, я сделаю его рыцарем огаженным. Что же касается тебя, который заслужил того, чтобы тебя почтили, то я хочу дать тебе то, что ты потребуешь (и он приказал принести два прекрасных платья и подарил ему их); и как ты окрестил его мессером Каттиво, так я хочу окрестить тебя мессером Винчи Орландо»; так его с той поры всегда и называли. (- «Победитель Роланда». – germiones_muzh.)
Кому пришлось сделать что-либо хорошее или дурное на глазах у синьора, когда он в хорошем расположении духа, тому все сходит хорошо, как это случилось с названным генуэзцем. Но многим довелось перенести и обратное, потому что внешне сердце синьора кажется иногда спокойным, в то время как в нем идет борьба с разными людьми и в разных направлениях. Более прочно положение того, кто может не впутываться в дела; так он и останется ни во что не замешанным.

ФРАНКО САККЕТТИ (ок. 1332 - 1400. умер от чумы). ТРИСТА НОВЕЛЛ

ДЖОНКИ (Гонконг, 1846). I серия

минуло несколько лет с той поры, как англичане захватили остров Гонконг у побережья Китая. Расценивая небольшой этот остров как ключ к Небесной Империи, они хотели первым делом стать твердой ногой на ближних подступах к ней, чтобы затем предоставить своим миссионерам и купцам возможность создания второго опорного пункта уже где-нибудь непосредственно на китайском берегу.
Тамошние моря кишели в те времена китайскими и малайскими пиратами, столь же опасными для чужеземцев, как и для собственных земляков. Впрочем, и до наших дней эти разбойники полностью не искоренены, а в лучшем случае лишь более или менее поприжаты, и действуют не столь нагло. На джонках — неуклюжих с виду, но тем не менее очень быстрых парусных судах — шныряют они беспрестанно взад и вперед у китайских берегов, поднимаясь даже далеко вверх по рекам, и между бесчисленных островов Ост-Индского архипелага, наводя страх на безобидные торговые суда и уклоняясь лишь от встреч с военными кораблями. Стоит им, однако, ощутить, что превосходят в чем-то противника, как они тут же показывают зубы. Даже малайские женщины, особенно с Борнео и соседних островов, и те (при большом численном перевесе, разумеется) рискуют нападать на американские военные корабли, капитаны которых не знают покоя, отбиваясь от них.
Неудивительно поэтому, что голландцы и англичане, особенно озабоченные обеспечением безопасности в этих водах, делали и делают все возможное, чтобы положить конец подобным бесчинствам и вынудить пиратов оставить их кровное ремесло. Однако сама местность там чрезвычайно благоприятствует преступникам. Тысячи островов с неисчислимыми маленькими укромными бухточками, с подводными камнями и мелями, известными лишь тем, кто там родился, не позволяют в большинстве случаев организовывать правильное и действенное преследование. Это и есть одна из причин того, что даже в самое последнее время совсем рядом с сильной европейской колонией эти пираты чуть ли не в открытую занимаются своей деятельностью, грабят, невзирая на флаги, торговые суда, а потом укрываются с добычей в каком-нибудь надежном убежище.
Голландские военные корабли с известным успехом крейсировали вокруг Бали и Борнео и между Молукками, пуская на дно пиратов, а их паровые суда вызывали панику среди неподготовленных к такому зрелищу туземных женщин; англичанам же приходилось иметь дело с китайскими пиратскими джонками на реке Кантон близ Гонконга. Кое-какие из них они расстреливали или сжигали, иной раз — даже целые флотилии, однако на смену им в еще большем количестве, словно из морской пучины, появлялись все новые и новые. Правда, в невероятном их числе были отчасти повинны и сами англичане, ибо, покровительствуя запрещенной опиумной торговле, они подтолкнули тем самым великое множество джонок на занятие этим противозаконным промыслом. Они контрабандой ввозили запретный наркотик в Китай, на обратном же пути их грабили собственные сородичи, забирая все, что они сумели добыть.
Главным образом, пиратами, как уже упоминалось, были китайцы и малайцы; однако не чурались порой этого ремесла и иные наиболее состоятельные представители торгового люда Ост-Индского архипелага — арабы, ловко прикрывавшиеся при этом своим Кораном; в отдельных случаях попадались на этом даже европейцы. С этими последними английские военные корабли церемонились меньше всего, и европейский пират, захваченный в подобной обстановке с поличным, едва ли мог рассчитывать на что-либо иное, кроме как украсить своей персоной нок реи.

Это было в ноябре 1846 года. Муссон дул в полную силу, и множество пришедших в Гонконг мелких каботажных суденышек старались отыскать стоянку у южного берега острова, где можно было бы укрыться от пронзительного ветра. Здесь собралось изрядное число джонок. На яликах они поддерживали оживленную связь с берегом, выгружали и погружали товары, частью предназначенные для южных островных групп, частью же — для контрабандной торговли в Кантоне, куда владельцы или кормчие различных суденышек, минуя все кордоны, пробирались только им одним ведомыми путями. Среди прочих там стояла одна джонка, почти не отличавшаяся от соседних, разве что бамбуковая палуба на ней была чуть почище, занавеси, прикрывающие окна каюты — чуть поновее, а циновочный парус — покрепче и более добротной выделки, чем на обычных торговых джонках. Расписано судно было так же, как и другие — те же огромные, зловещие глаза по обоим бортам у самого носа. На корме же, с истинно китайской изощренностью, искусно было вписано название — “Оранг Макан”, что по-малайски означает не что иное, как людоед.
Флага на джонке не было; в предутренний час, еще до рассвета, она тихонько проскользнула между притулившимися у берега суденышками и скромно, не нарушая ничьего покоя, бросила якорь. За весь день она ни разу не посылала лодку на берег, до самых сумерек, когда, наконец, несколько полуевропейского, полуиндийского облика личностей спустили на воду висевший за кормой ялик и отправились в нем на остров. Там они оставались до глубокой ночи, после чего столь же тихо, едва ли не тайком, снова вернулись на борт своего судна.
Гонконг — вольный порт, и ни санитарную полицию, ни пронырливых сборщиков налогов прибывающие суда, как правило, ни в малой степени не тревожат. Однако эта джонка чем-то, видимо, привлекла все же внимание английских властей, ибо в следующий полдень к ней подошел бот, в котором наряду с правительственным чиновником и китайской командой находились также двое важных сынов Небесной Империи; чиновник потребовал сперва владельца судна, а затем и его бумаги.
Чиновник, казалось, ничуть не удивился, что капитаном и владельцем джонки оказался его земляк. Мистер Мур, как звали последнего, беспрекословно предъявил документы, высказав, однако, некоторое удивление, что их требуют именно у него, тогда как, насколько ему известно, в отношении прочих джонок подобного не происходило. Команда, занятая приборкой палубы, целиком состояла из китайцев и была полном комплекте. Состояние здоровья людей не вызывало никаких нареканий. Выглядели они аккуратно и опрятно (что далеко не всегда можно сказать о парнях подобного сорта) и на все вопросы обоих пришедших с чиновником китайцев отвечали быстро и точно.
Мистер Мур купил, по его словам, эту джонку за сравнительно умеренную цену у одного китайского купца, который занимался прежде опиумной контрабандой. Не будучи настолько богатым, чтобы приобрести сразу большое судно, мистер Мур решил для начала ограничиться этим и заняться скупкой сырья на берегах Китая и Ост-Индского архипелага, чтобы сбывать его затем европейским судам или же обменивать у них на европейские товары. В Гонконг он зашел лишь затем, чтобы заправиться свежей водой и, если удастся, выторговать два-три ящика опиума. Словом, все было в порядке. Чиновник отдал ему бумаги обратно, обменялся несколькими словами со своими китайцами и покинул джонку с тем же, с чем и пришел. Приглашение капитана выпить в его маленькой каюте по стаканчику черри представитель властей с благодарностью отклонил.
Когда господа спускались по трапу в свой бот, капитан Мур, облокотясь на фальшборт, помахал им вслед рукой. Оглянись они в этот миг, им, видимо, бросилась бы в глаза игравшая на его губах ехидная улыбочка. Однако все они были столь поглощены проблемой, как бы половчее занять в шатком боте свои прежние места, что ничего вокруг не замечали. Затем толкаемый равномерными ударами весел бот отошел от борта джонки и заскользил обратно к берегу.
Мистер Мур был мужчиной в расцвете сил, лет сорока — сорока пяти, с густыми, вьющимися каштановыми волосами, но без бороды и усов, с лицом гладким и тщательно выбритым. На сильной кряжистой фигуре — обычная матросская одежда: синяя куртка и белые брюки. На голове китайская пробковая шапочка, обтянутая поверх шелком, вокруг живота — традиционный красный китайский пояс, за который вместо оружия заткнута мирная, короткая, очень красивой работы курительная трубка.
Он постоял у фальшборта, пока английский бот не удалился за пределы слышимости. Затем тихо присвистнул сквозь зубы, развернулся на каблуках и, подойдя к открытой каютной двери, весело крикнул вниз:
— Выходи, Бен-Али, все в порядке, они остались в высшей степени довольны и убрались восвояси. — Он расхохотался. — До чего же дьявольски глубокомысленная рожа была у этого верного слуги Его Величества, когда он безуспешно пытался разобраться, кто же перед ним, а уж о безнадежно глупых физиономиях обоих сынов Небесной Империи и говорить не приходится!..
Не успел он завершить свою речь, как из узкого люка показалась голова в тюрбане, а следом — и весь Бен-Али в богатом арабском наряде. Ковры, натянутые над палубой для защиты от солнца, целиком заслоняли его от берега.
— Ну что, прав я был? — спросил араб с хитрой ухмылкой, взглянув на приятеля. — Разве это не те двое длиннокосых, у которых мы в прошлый муссон отобрали возле Аноя груз опиума? Я сразу узнал их, стоило лишь глянуть краешком глаза из окна каюты.
— Разумеется, ты прав, Бен-Али — жемчужина твоей родной пустыни! — рассмеялся моряк. — Я и сам узнал этих оболтусов, едва увидел их озадаченные рожи. Но что же, черт возьми, могло навести этих узкоглазых на мой след, и как они сумели распознать это судно — вот загадка! Мы уж и краски не пожалели, и на расходы, кажется, не скупились — лишь бы сделать джонку неузнаваемой, и вот на тебе, — едва бросили якорь, как эти вельможи, словно из-под земли, тут как тут! Счастье, что я вовремя прислушался к голосу разума и, решив расстаться со своим, как ты любишь выражаться, украшением мужчины, сбрил усы и бороду. Наверное, мое лицо не настолько уж запомнилось им, чтобы вот так сразу меня узнать, но подозрения у них все-таки были, и этот мелкий негодяй прямо-таки не спускал с меня глаз. Жаль только, что они отказались пойти со мной в каюту, у меня там для них такой чаек был припасен, ввек бы не забыли.
— Это хорошо, — сказал Бен-Али, — на этот раз мы выкрутились. Но все же, я думаю, надо бы нам отсюда убираться, да поскорее: я почему-то уверен, что оба эти китайца не удовольствуются одним поверхностным осмотром.
— Что они могут сделать? — рассмеялся Мур. — Правительство в лице своего чиновника удовлетворено, а Китаю сейчас не до нас, ему бы в своих заботах разобраться. И потом, Бен, неужели ты думаешь, что я уйду отсюда, бросив на произвол судьбы добычу, стоящую рядом с нами на якоре? Вот она, и справа, и слева — рукой подать! Обе эти маленькие джонки битком набиты опиумом и к тому же готовы к выходу в море. Что еще надо? Пускай себе снимаются с якоря, тут мы на них и навалимся. Черт бы побрал этих длиннокосых! Так во грех и вводят. А ведь знай они, откуда ждать беды, остереглись бы вставать чуть ли не впритирку к нам.
— Будь уверен, — сказал араб, оскалив в улыбке крепкие зубы, — люди такого сорта, как правило, хорошо знают, что делают, и чувствуют себя здесь, под защитой пушек этого маленького форта, куда безопаснее, чем в самом центре своей Небесной Империи.
— Это верно, — согласился Мур, бросив вызывающий взгляд в сторону берега, — но, будь я проклят, Бен, знай я наверняка, что оба наших соседа хоть вполовину такие же ходоки, как и мы, ни этот паршивый форт, ни весь английский флот не помешали бы мне немедленно взять на абордаж оба судна и уйти с ними в море. Эти лежебоки с военного брига, что стоит там на якоре, как утка с подбитым крылом, может, и попытались бы за нами погнаться, и сигналы бы подавали, и стреляли, да только куда им! И все-таки, наверное, лучше бы нам выждать еще несколько дней. Ведь весь этот оголтелый джоночный сброд вокруг устроит, чего доброго, детский крик на лужайке и облепит нас, как воронья стая скогтившего добычу ястреба.
— Ну уж это было бы слишком, хоть план твой, признаться, все-таки безумен, — сказал араб.
Говорил он спокойно, хотя лихие огоньки в глазах выдавали, что невозможным он этот отчаянный план отнюдь не считает.
— Безумен? — воскликнул Мур. — А разве менее безумным было, когда ты ясной лунной ночью вытянул из сингапурской гавани датского “купца” и еще до рассвета переправил свою под завязку набитую товаром джонку в Малакку?
— Ну, — рассмеялся Бен-Али, — тогда я был на шесть лет моложе, чем сейчас, и ты был у меня старшим штурманом.
— А теперь, когда я стал твоим компаньоном, — воскликнул Мур, — неужели мы вместе не сможем провернуть ничуть не худшее дельце?
— Самое скверное — понапрасну подвергать себя опасности, — сказал араб, пожав плечами. — В архипелаге ходит множество судов с грузами для “Оранг Макана”; вовсе ни к чему выискивать самые колючие фрукты. Я понимаю, конечно — тебе хочется учинить шутку и вырвать этот жирный кусочек из самых зубов военного брига, столь уютно расположившегося у входа в гавань. Однако сейчас такой необходимости нет. Мой тебе совет: сегодня вечером с наступлением темноты мы выходим в море и идем круто к ветру, будто держим курс к китайскому берегу, а ночью уваливаемся и ждем на фарватере опиумные джонки; уйти от нас им уже вряд ли удастся.
— Надо подумать, — сказал Мур. — А пока людям там, внизу, не хватает воздуха. Пусть осторожно выбираются на палубу, за этим высоким фальшбортом ни один черт не разберет, что здесь за компания. Внизу слишком жарко, а нам надо поддерживать у них хорошее настроение.
Бен-Али снова скользнул в люк, и немного спустя на палубу не то чтобы поднялось, а скорее выползло десятка полтора коричневых парней — натуральных малайцев, с головными платками, вплетенными в их черные, длинные волосы, с крисами и пистолетами за поясами. Все они бросали вопросительные взгляды на своего белого предводителя.
— Терпение, ребятки, — рассмеялся тот. — Только терпение. Придется вам еще немного поиграть в прятки там, внизу, в жарком трюме. Я позабочусь, чтобы вам было полегче. Но надо быть очень осторожными. Еще хотя бы двое суток. Обещаете мне это?
Говорил Мур по-малайски, и довольно свободно. В ответ один из людей, со страшными светло-серыми рубцами по обеим сторонам коричневого лица и голыми грудью и руками сказал:
— Все в порядке, капитан, пока соседи рядом, продержимся. А уж туан (господин по-малайски. - germiones_muzh.) Мур сумеет обвести всех вокруг пальца, не в первый раз!
Он слегка приподнял тент, чтобы можно было видеть весь рейд.
— Ого, — сказал он вдруг, — бриг-то там, похоже, готовится к выходу? Ну что же, тем лучше, теперь у нас и вовсе руки развязаны. Те два бота у берега можно не считать.
Мур схватил подзорную трубу и — с подсказки малайца — направил ее на военный корабль. Наблюдал он долго и внимательно.
— Действительно, — сказал он, наконец, — ты прав, на бриге ставят фор-марсель, и несколько человек работают с бакштагами. Якорная цепь натянута и стоит вертикально.
— Может, хотят выбрать другую якорную стоянку? — предположил другой малаец.
— Похоже на то, — сказал Мур. — Не хочется и думать, что они собираются навестить нас.
— Этого еще не хватало! — сказал Бен-Али, снова появившийся на палубе и сразу догадавшийся по возне на борту военного корабля, о чем шел разговор. — Только я думаю, им гораздо легче было бы послать к нам шлюпку.
— А наша шлюпка с водой где-то застряла, — пробурчал Мур себе под нос.
— Ну и пусть себе остается, — сказал араб, — воды у нас в трюме еще достаточно, и потом… ведь это было бы только компенсацией за нашу якорную стоянку.
— Разумеется, — сказал Мур. — Но на берегу об этом не знают, и я почти уверен, что шлюпке специально мешают выйти к нам. Они полагают, что смогут таким способом задержать нас здесь.
— Заблуждаются, — рассмеялся Бен-Али. — Однако, подойди они к нам поближе на этом нашпигованном пушками корабле, и положение станет очень рискованным. Впрочем, не так уж все и скверно. Мы ведь тоже можем под каким-нибудь предлогом поменять стоянку. Так что посмотрим.
Внимание экипажа джонки целиком переключилось на маневры довольно старого и неповоротливого с виду военного корабля, который и в самом деле уже поднял якорь и шел теперь с малым ветром прямо на джонку. На расстоянии примерно кабельтова он слегка отвернул, словно примериваясь, правильно ли выбрал место, и, вновь отойдя почти на ружейный выстрел, с грохотом отдал якорь, затем развернулся около него носом к берегу и остановился, наконец, грозя пушками правому борту джонки. Несколько минут спустя поднятые для маневра паруса снова убрали, и корабль зажил обычной своей спокойной жизнью, не проявляя никаких признаков агрессивности, будто его единственной целью было неизвестно почему сменить вдруг место стоянки.
Далеко не так спокоен был экипаж джонки.
— Проклятье! — чертыхнулся Мур, внимательно следивший за всем происходящим в подзорную трубу и лишь теперь снова сдвинувший ее тубусы. — Ему же там, у берега, в отлив будет слишком мелко! Впрочем, я же видел, как на этом самом месте преспокойно стояло трехмачтовое судно… А может эти негодяи что-то замыслили?
— Об этом мы, наверное, скоро узнаем, — рявкнул Бен-Али в нарушение обычной своей сдержанной манеры вести разговор. — Давайте-ка, ребята, снова в свое убежище, и замрите там, пока я не подам знака. Там спускают вельбот, и будь я проклят, если они не к нам в гости собираются.
— Ты прав, Бен, — воскликнул Мур, снова вытягивая тубусы своей трубы и направляя ее на приближающийся вельбот. — На корме трое офицеров, а может чиновников или еще каких начальников...

ФРИДРИХ ГЕРШТЕККЕР (1816 - 1872. путешественник)