April 9th, 2016

РАЗГОВОР ДВУХ СУМАСШЕДШИХ НА ВЕРШИНЕ ГОРЫ

в сентябре этого года мы наконец решились подняться на Красную гору. Из Еревана она просматривалась отовсюду - со стадиона «Раздан», с Норка, с Эчмиадзинского шоссе. Она давно не давала нам покоя - мы приглядывались к ней и с Гарни, и с Советашена, и от гостиницы «Двин», и все кружили вокруг нее... Наконец, в сентябре этого года мы с Игнатиосом вышли из дому еще засветло и к утру были уже у подножия. Мы перешли реку Азат и ступили на красно-оранжевый гравий. Где-то вдали залаяло сразу несколько собак. Игнатиос остановился. Я знал, что он не любит собак, но на всякий случай еще раз сказал ему:
- Ну, что ты боишься? Они сами боятся нас...
Мой друг рассердился. Его морщинистое лицо стало страшным. Морщины набежали друг на друга, и я подумал: разгладься они - и их хватило бы на два лица.
- По-твоему, я так хочу? Знаю, что не надо бояться, а ноги словно свинцом наливаются, - сказал он. - Я не хочу бояться, страх - самый низкий недостаток, я больше всех ненавижу трусов и постоянно твержу себе: не бойся, не бойся... Но боюсь... Хочу переступить черту страха, но не могу...
Игнатиос мыслит очень цельно и последовательно. Его логика все равно что двигатели современного реактивного самолета. Сколько же понадобилось сил, сколько было выстрадано, проанализировано, какой был проделан тяжкий труд по сопоставлению понятий, чтобы он смог удержать свое тщедушное тело в одной точке этого огромного и непонятного мира.
- А еще я не могу переступить черту дурного поступка, - продолжал он. - Всегда я убеждал других не делать зла, быть порядочным, но сам не могу быть таким... Теперь я всем все прощаю, потому что зло не подвластно мне. Я хочу стать добрым, но не могу.
- Ты добрый, - сказал я.
- Что ты знаешь! - снова заволновался он. - Просто каждый человек по-своему не виноват (- гениально, Киса! Конгениально. Еще немного – и лед тронется. - Но ведь ты не захочешь?!? – germiones_muzh.).
На голом склоне горы был зеленый оазис, ручеек тонким, прозрачным покрывалом скользил по камням.
- Не может так быть, чтобы нельзя было заставить себя... Если ты уверен, то обязательно поступишь так, как считаешь нужным (- усе, верно, усе справедлыво. Но документы, граждане, треба носить с собой! – germiones_muzh.)...
В горячем воздухе дрожала оранжевая вершина горы.
Игнатиос начал подниматься в гору.
Он шел как-то неистово, не думал, не рассчитывал свои движения. Он просто спешил, пока его не покинула смелость.
Красный гравий осыпался под ногами. Мы скользили вниз, потом снова лезли вверх.
Склон горы делался все круче. Всюду были змеиные норы, высохшие змеиные шкурки... Я заметно отстал и удивлялся, глядя на своего друга. Он уже передвигался на четвереньках. Я с трудом повернул голову: где-то внизу под нами - ущелье Гарни и очень далеко - дым над Ереваном.
Я уже не мог подниматься вверх, не мог также и спуститься. Погрузив ноги в щебень, я почти лежал на склоне горы. Я посмотрел вверх на Игнатиоса и подождал, пока он придумает какой-нибудь выход.
Игнатиос не двигался, и его поза тоже оставалась неизменной, обеими руками он ухватился за какой-то острый обломок и ногами уперся в высохший куст. Он покосился на меня, и я понял, что он уже ничего не может сделать - он застыл в этом положении, прилепился к скале.
- Что делать? - спросил я.
- Не знаю.
- Поднимемся?
- Не могу.
- Тогда спускайся, - сказал я, тем более что это соответствовало моему желанию и внутреннему состоянию.
- Не могу, - мягко ответил он, и от его слов у меня мороз по коже пробежал.
- Не оставаться же нам здесь, на горе. Как-нибудь спустись.
- Не могу, - повторил он.
Снизу в трубках брюк я видел его старческие худые ноги.
- Темнеет... Ты представляешь, что будет ночью, если мы останемся тут? - спросил я. - Как-нибудь преодолей себя.
- Не могу... - спокойно ответил он. - Я и в других случаях пробовал убедить себя, но ничего не выходило.
- Сейчас не время рассуждать, - горько усмехнулся я. - Надо спуститься - и все.
- Если можешь, подымись ты, - предложил он, не глядя вниз. - Может быть, мы вместе что-нибудь придумаем... Может, поднимемся до конца, а там плоскогорье. Обычно так и бывает.
- Не могу, - сказал я.
- Заставь себя.
И мы так и остались: он - наверху, я - пониже Я не в силах подняться, а он - спуститься.
- Но спуститься все же проще. Как-нибудь внуши себе... - убеждал я его, выдыхая на скалу красный песок, который набился мне в рот и прилип к моему влажному лицу.
Мы замолчали: нам было удобно оставаться в этом положении, мы лежали, упершись ногами в красный гравий, и так как эта часть скалы была почти вертикальной, то выходило, будто мы сидели.
Игнатиос взглянул на небо и почесал седой подбородок.
- Хорошее здесь небо.
- Небо всегда хорошее... Только снизу оно кажется то облачным, то веселым... Это с небом не связано, - сказал я, как всегда не задерживаясь с ответом. Такой у меня характер -никогда не медлю с ответом, даже если собеседник не спрашивает ни о чем. Слова людей требуют ответных слов.
На ногах у Игнатиоса были кеды.
- Удобные они? - спросил я.
- Дешевые, - сказал он. - И удобные, но ноги болят даже в них... Удивительные ноги, - он это сказал так, будто его ноги существовали сами по себе.
- Находились, - сказал я, посмотрел на свои ноги.
- Я устал и от своих ног, и от своего тела, - сказал Игнатиос, - словно я их пленник.
- Сосуд, и только, - сказал я, вдруг тоже почувствовав нелепость наших тел на этой горе.
- Шестьдесят килограммов мяса и костей, - усмехнулся Игнатиос, - как ящик из-под радиоприемника.
- Теперь кто же боится - я или ящик? - игриво спросил я.
- Конечно, ящик, - просто ответил Игнатиос. Очень далеко внизу, вокруг стада овец, лаяли собаки. Гору овевал легкий ветерок. Из-под моих ног сорвались несколько красных камешков и заскользили вниз, унося с собой песок, и, обрастая им, докатились вниз, до дна ущелья.
- Я не рассказывал тебе, что случилось со мной на прошлой неделе? - спросил мой друг. Он лежал спиной или, вернее, подошвами ко мне, лицом к скале.
- Нет, - ответил я. - Ты обещал сказать по телефону, ты был очень удивлен и возбужден, но не рассказал. Сказал: будет удобное время - расскажу.
- Удобного времени никогда не будет... Когда расскажу, тогда и будет удобное время... Потому что невозможно передать то, что чувствуешь. Можно передать лишь то, что произошло. Рассказать?
- Давай.
- Не подумаешь, что я сумасшедший?
- Нет, - ответил я. - Мы так давно знаем друг друга. А здесь больше никого нет. - Я снова посмотрел вверх и вниз, чтобы лишний раз удостовериться, что мы недалеко от вершины.
- Ты бывал когда-нибудь счастлив? - спросил он. Мне вспомнилось сразу несколько вещей: как впервые в реке мои ноги оторвались от земли и я почувствовал, что держусь на воде; вспомнил пожилую женщину, одарившую меня своей любовью, и еще кое-что...
- Да, немного, - ответил я. - А ты?
- Если мне вернут мою жизнь, я приду в ужас, я не смогу снова ее прожить... Для меня не может быть страшнее наказания.
Он коснулся губами скалы и раскашлялся, земля и песок посыпались вниз, на мою голову.
- Только на прошлой неделе было одно мгновение... Я понял, что такое счастье. Это чувство легкости, миг ликования, внутреннее ощущение света, гордости и достоинства (- гордость здесь лишнее слово. А так, да. – germiones_muzh.)... Был вечерний час, я сидел у окна... И внезапно, когда я поднялся со стула, одно лишь мгновение, мельчайшую долю секунды, я почувствовал, что вижу свое тело из окна... Затрудняюсь передать мое состояние... Но это краткое мгновение я был счастлив... Я был самим собой... было ликование, было так много света и счастья, что я до сих пор ношу их в себе!.. И это мгновение равно всей моей жизни... Может быть, это высшая математика - наименьшее равно бесконечности, или наоборот - вечность бесконечно мала... Из окна я увидел свое тело, этот пустой ящик... такой ничтожный, незаметный, ничего общего не имеющий со мной...
Все это было весьма странно. Мало того, что двое выживших из ума стариков застряли на горе, а еще вон о чем беседуют... Но как бы то ни было, а мы говорили именно так, таким удивительным образом.
- Может, ты слегка вздремнул?
- Думаешь, то была галлюцинация? - сказал Игнатиос. - А знаешь, это же известная вещь, еще Достоевский писал, что о той жизни знает лишь тот, кто одной ногой побывал там. По-моему, я должен был умереть и не умер. Просто должно было остановиться сердце - и не остановилось. В этот самый миг я увидел себя на расстоянии двух метров... Я еще не ушел по ту сторону окна... Представляешь, как хорошо там, еще дальше? Если бы сердце остановилось и я бы продолжал свое движение... я бы узнал больше... Вокруг было так просторно, так свежо... Я теперь знаю, что там хорошо.
В комнате я, может быть, иначе воспринял бы его слова, но здесь, на вершине горы, среди красного гравия, двое пожилых людей, висящих в странных позах... Представляете мое состояние? Я решил объяснить необъяснимое:
- Что, у тебя в самом деле сердце больное?
- Да, с сердцем плохо, - ответил он. - У меня в кармане нитроглицерин.
- Скажи кому-нибудь, что с больным сердцем пошел в горы, не поверит.
- Люди ничему не верят... Они ничего не знают (- да. – germiones_muzh.), - вздохнул мой друг. - Они верят в то, во что легко поверить.
- А как ты сам объясняешь это? - спросил я, чтобы не счесть его за сумасшедшего. Подтекст был следующий: «Видишь, я тебе серьезно задаю вопрос, значит, воспринимаю твои слова всерьез». Почему-то всегда я стесняюсь, когда мой собеседник попадает в неловкое положение.
- Это была душа, дорогой мой, - сказал Игнатиос. - Прежде бы так сказали... Я сейчас знаю больше. Наука открыла ядро. Физики нашли самые маленькие частицы, обнаружили нейтрон... и нейтрино. А знаешь, что такое нейтрино? Его масса в неподвижном состоянии равна нулю (- ну, несовсем так. Ну да ладно. Подробности не имеют значения, как говорил один чекист. - germiones_muzh.). То есть когда оно не движется - его нет. Но когда движется - существует. А что такое душа? Тоже - и нету, и есть... Говорят - где же душа? Если она есть, то где же она находится? Как она может существовать без тела? А почему она не может существовать сама по себе, вне тела? Физики открыли душу... Это наука... Ядро может взорвать мир, и нейтрино может взорвать мир. Значит, какая же большая сила заключена в самой маленькой частице! И даже бестелесной частице. Малое против большого. И в равной степени могучее... Когда движется - оно есть, оно большое, оно видно.
- Нейтрино?..
- Да, душа...
Солнце почти совсем зашло за горы, и силуэт моего друга был едва различим среди контуров камней.
- Спустимся... - сказал я. - Игнатиос, спустимся, а то скоро ничего не будет видно...
И меня охватила грусть при мысли о беззащитности природы.
- Ладно, - сказал наконец Игнатиос, и я увидел, как он почти на животе скользит вниз.
Я тоже зарывался ногами в гравий, гравий немного сыпался вниз, собирался на скале, подобно ступеньке, и я двигал вперед вторую ногу. Мне было сравнительно легче. Наверху гравий был покрупнее.
Огромный камень сорвался сверху и катился вниз, все вниз, потом заглох, замер в ущелье. Только тогда я взглянул наверх:
- Осторожно, Игнатиос... Не роняй камней, а то они и меня унесут с собой.
Игнатиос молчал, и его молчание стало особенно ощутимым, когда умолк шум, вызванный обвалом.
Я посмотрел вверх и не заметил ничего движущегося.
- Игнатиос... - сказал я, потом закричал. Голос мой отдался в горах. Я на миг замер и прошептал: - Игнатиос!.. родной!..
Я понял, что тело Игнатиоса упало вниз. Я именно сейчас испугался одиночества и темноты, мне захотелось очутиться в своей теплой комнате с электрическим светом.
- Игнатиос! Игнатиос! - всхлипывая, повторял я, быстро сбрасывал вниз ноги и был немного обижен на своего друга...
Мне казалось, что какое-то нейтрино от него улыбается мне откуда-то. А сам я не знал, куда мне идти сначала - в деревню или в Ереван, в милицию или к нему домой, чтобы сообщить, что тело Игнатиоса уже упало...
Пока я с большим трудом, ворча и спотыкаясь, перешел реку Азат, уже стемнело... Но казалось, ничего не случилось... Я был внутренне спокоен. И только одно подумал: «Если я и в самом деле повстречаюсь с душой Игнатиоса, как мне к ней обратиться? Он и сейчас Игнатиос? А может, надо будет звать его «товарищ Нейтрино»?»

АГАСИ АЙВАЗЯН

ПОЛЬ ФОР

ЦАРИЦА В МОРЕ

Царица любила
Красивого матроса,
А он уехал в Индию
Подарить ей подарок дорогой.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Чужой король
С черными кораблями
Взял царицу в жены,
А она возьми да утопись.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Царица — в море,
А мимо плыла акула,
Раскрыла пасть
Да и проглотила, не жуя.

Добрым лодкам и буря нипочем!

В черном брюхе
Было неудобно,
Но царица
Оставалась милому верна.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Доброй акуле
Было очень тяжко —
Плывет она в Индию,
Где гуляют белые слоны.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Смотрит царица —
А там белый слон,
И на нем в короне
Милый, дорогой ее матрос.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Она ему сказала:
«Вернись, матрос, к царице», —
А он отвечает
«У меня таких цариц полон дом».

Добрым лодкам и буря нипочем!

А он отвечает:
«Ты пахнешь, как могила!» —
«Это не могила,
Так уж пахнет в акульем животе».

Добрым лодкам и буря нипочем!

А он отвечает:
«У меня все жены
Пахнут духами –
Королевские парижские духи!»

Добрым лодкам и буря нипочем!

Царица плачет,
Акула ее прячет,
И в акульем брюхе
Возвращается царица домой.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Чужой король
С черными кораблями
Взял царицу в жены,
И она уже ни слова поперек!

Добрым лодкам и буря нипочем!

(no subject)

ключ к преодолению времени лежит в способности нашей управлять множественностью вещей. (Валериан Муравьев, философ)
- тяжелый, но ключ. - Его вряд ли повернешь, пока не сведешь множицу к единству.

АЛМАЗ ВЕЛИЧИНОЙ С ОТЕЛЬ «РИЦ» (1920-е). IV серия

- ...так у вас здесь бывали и другие гости? - с удивлением воскликнул Джон.
Казалось, Кисмин пожалела о своих необдуманных словах.
- Ну да, - торопливо проговорила она, - бывали изредка.
- Но разве вы... Разве твой отец не боялся, что они могут проговориться?
- Да, конечно, в какой-то степени, - ответила она. - Давай поговорим о чем-нибудь более приятном.
Но в Джоне проснулось любопытство.
- Более приятном? - настойчиво переспросил он. - А что тут неприятного? Они были противные?
К его удивлению, Кисмин зарыдала:
- Н-нет, в том-то и дело. Я т-так привязалась к не-некоторым из них. Жасмин тоже, но она все равно п-продолжала их приглашать. Я ни-никак не могла этого понять.
В душе у Джона зародилось страшное подозрение.
- Ты хочешь сказать, что они действительно проговорились и тогда твой отец их... убрал?
- Хуже, - пролепетала она. - Отец с самого начала не мог рисковать... А Жасмин все равно им писала и приглашала в гости, и им так хорошо здесь жилось!..
Она была вне себя от горя.
Оглушенный своим чудовищным открытием, Джон сидел, разинув рот, и все нервы его трепетали, точно воробышки, усевшиеся у него вдоль позвоночника.
- Ну вот, я проболталась, а я не должна была этого делать, - сказала она, вдруг успокаиваясь и вытирая свои синие глаза.
- Значит, твой отец убивал их здесь, до того как они уезжали?
Она кивнула.
- Обычно в августе... или в Начале сентября. Нам, естественно, хочется получить сперва как можно больше удовольствия от их присутствия.
- Какая гнусность! Как же... Нет, я, наверное, схожу с ума! Ты в самом деле признаешься...
- Да, признаюсь, - прервала его Кисмин, пожимая плечами. - Мы не можем сажать их в яму, как тех авиаторов: они были бы для нас постоянным укором, И потом нас с Жасмин всегда щадили, отец обычно проделывал это раньше, чем мы ожидали, так что мы избегали прощальных сцен...
- Значит, вы их убивали! Уф!.. - вскричал Джон.
- Это делалось совсем безболезненно. Их отравляли во время сна, а их семьям сообщали, что они умерли от скарлатины в Бьюте.
- Но я... я просто не понимаю, как могли вы приглашать их!
- Я не приглашала! - с негодованием выпалила Кисмин. - Ни разу не пригласила! Это все Жасмин! Да и потом, им жилось у нас очень хорошо. Жасмин перед концом дарила им всякие миленькие вещицы. Я, наверное, тоже стану приглашать гостей: привыкну в конце концов. Нельзя же допустить, чтобы такая неизбежная вещь, как смерть, стояла у нас на дороге и мешала жить в свое удовольствие. Представь себе, как здесь было бы скучно, если бы у нас никогда не бывало гостей. Ведь папе и маме тоже пришлось пожертвовать своими лучшими друзьями.
- Так! Значит, - осуждающе воскликнул Джон, - ты позволяла мне говорить о любви и притворялась, будто тоже меня любишь, обещала выйти за меня замуж, а сама все это время прекрасно знала, что мне никогда отсюда живым не выйти...
- Ничего подобного, - с жаром запротестовала она. - Последнее время нет. Сперва действительно так было. Все равно ты уже жил здесь. От меня это не зависело, я и решила - пускай твои последние дни пройдут приятно для нас обоих. Но потом я в тебя влюбилась, и... честное слово, мне очень жалко, что тебя... устранят... Хотя пусть уж лучше тебя устранят - тогда ты не сможешь целовать других девочек.
- Ах, так лучше?! - закричал взбешенный Джон.
- Да, гораздо лучше. А кроме того, я слышала, что во много раз интереснее любить того, за кого не можешь выйти замуж. Ах, зачем я тебе все рассказала! Я, наверное, испортила тебе настроение, а пока ты ни о чем не знал, нам было так замечательно! Я так и думала, что на тебя это произведет неприятное впечатление.
- Вот как, "неприятное впечатление"? - голос Джона дрожал от возмущения. - Довольно, с меня хватит! Если у тебя настолько нет гордости и чувства приличия, что ты заводишь роман с человеком, который уже все равно что труп, то я больше не желаю иметь с тобой ничего общего!
- Вовсе ты не труп! - с ужасом возразила она. - Ты вовсе не труп! Не смей говорить, что я целовалась с трупом!
- Я ничего подобного не говорил!
- Нет, говорил! Ты сказал, будто я целовалась с трупом!
- Нет, я не говорил!
Они кричали вовсю, но вдруг оба умолкли. По тропинке кто-то шел, шаги приближались, кусты раздвинулись, и они увидели проницательные глаза и неподвижное красивое лицо Брэддока Вашингтона.
- Кто это целовался с трупом? - с явным неодобрением спросил он.
- Никто, - быстро ответила Кисмин. - Мы просто шутили.
- И вообще, почему вы тут вдвоем? Кисмин, ты должна... должна сейчас читать или играть в гольф с твоей сестрой. Ступай! Читай, играй в гольф! Чтобы, когда я вернусь, тебя тут не было!
Он кивнул Джону и пошел по тропе дальше.
- Вот видишь! - сердито сказала Кисмин, когда отец отошел подальше. Ты все испортил. Теперь нам нельзя больше встречаться. Он мне не позволит. Он тебя отравит, если заподозрит, что мы влюблены.
- С этим покончено! - с яростью воскликнул Джон. - На этот счет он может быть спокоен. И не думай, пожалуйста, что я тут после этого останусь. Через шесть часов я буду уже по ту сторону гор, даже если мне придется прогрызать их зубами, а там - на Восток.
Они стояли теперь друг против друга, и при последних его словах Кисмин придвинулась и взяла его под руку.
- И я с тобой.
- Да ты с ума сошла!..
- Я непременно иду с тобой, - нетерпеливо прервала она его.
- Ни в коем случае. Ты...
- Прекрасно, - сказала она спокойно. - Сейчас мы догоним папу и обсудим это с ним.
Побежденный Джон выдавил из себя бледную улыбку.
- Превосходно, моя радость, - неуверенно согласился он с вялой нежностью, - мы убежим вместе.
Однако любовь вернулась и снова безмятежно воцарилась в его сердце. Кисмин с ним, она готова идти за ним и разделить опасность. Он обнял ее и пылко поцеловал. В конце концов она его любит; она, в сущности, только что спасла его.
Они медленно направились к замку, обсуждая по дороге план действий. Поскольку Брэддок Вашингтон застал их вместе, они решили бежать на следующую ночь. У Джона, однако, за обедом то и дело пересыхало во рту, и он так нервничал, что поперхнулся павлиньим супом. Пришлось унести его в карточную комнату из бирюзы и соболя, где один из младших дворецких поколотил его по спине, на радость Перси, который покатывался со смеху.

9
Далеко за полночь Джон сильно вздрогнул во сне и тут же сел на постели, вглядываясь в завесу сна, окутывавшую спальню. За квадратами синей густой тьмы, которые были раскрытыми окнами, ему послышался далекий слабый звук, унесенный ветром, прежде чем затуманенный тревожными снами мозг Джона успел осознать его. Но вслед за этим раздался шум ближе, совсем близко, у него за дверью, - может быть, щелканье ручки, шаги, шепот, что именно, он не мог сказать. В животе у него все стянуло, тело заныло, он мучительно прислушивался. Затем одна из драпировок словно растаяла, и он увидел темную фигуру за дверью, едва обрисовывавшуюся, едва намеченную на фоне черноты, настолько сливавшуюся со складками драпировок, что она казалась зыбкой и искаженной, как отражение на мокром стекле.
Внезапно то ли испуганным, то ли решительным движением Джон нажал кнопку возле кровати и через секунду очутился в зеленой ванне, до половины наполненной холодной водой, отчего сразу и окончательно пробудился.
Он выскочил из ванны и, оставляя на полу струйки воды, стекавшие с пижамы, подбежал к аквамариновой двери, которая, как он знал, вела на площадку второго этажа. Дверь бесшумно отворилась. Одна-единственная темно-красная лампа, горевшая вверху под большим куполом, освещала грандиозную резную лестницу, придавая ей пронзительную красоту. На миг Джон заколебался, устрашенный видом безмолвной роскоши, обступавшей его со всех сторон, обнимавшей своими гигантскими изгибами и поворотами одинокую мокрую фигурку, дрожавшую от холода на площадке из слоновой кости. И тут произошли два события одновременно. Дверь его собственной гостиной распахнулась, и оттуда выскочили три голых негра; но в тот момент, когда Джон, обезумев от ужаса, метнулся к ступеням, в противоположной стене отъехала еще одна дверь, и Джон увидел в освещенной кабине лифта Брэддока Вашингтона в распахнутой меховой шубе и верховых, до колен, сапогах, над которыми виднелась пылающая ярко-розовая пижама.
Трое негров, рванувшиеся было к Джону, - он до этого ни разу их не встречал, и в голове у него пронеслось, что это, должно быть, палачи, замерли на месте и выжидающе повернулись к стоявшему в лифте, который властно скомандовал:
- Сюда! Все трое! Сейчас же!
В одно мгновение негры впрыгнули в кабину, дверца лифта закрылась, освещенный проем исчез, и Джон остался в коридоре один. Он без сил опустился на пол.
Было очевидно, что случилось что-то знаменательное, что-то, хотя бы ненадолго отодвинувшее такое пустячное дело, как его смерть. Что же это? Может быть, взбунтовались рабы? Может быть, авиаторы взломали стальную решетку? Или жители деревушки Фиш случайно добрели сюда через горы и тусклым, безрадостным взглядом смотрят теперь на сказочную долину? Джон ничего не знал. Он услышал слабый шум воздуха, когда лифт просвистел вверх, и - минуту спустя, когда он снова скользнул вниз. Возможно, это Перси спешил на помощь отцу. Джону вдруг пришло а голову, что именно сейчас он может воспользоваться случаем увидеться с Кисмин и решиться на немедленное бегство. Подождав несколько минут и убедившись, что лифт успокоился, Джон, вздрагивая от ночной прохлады, проникавшей сквозь мокрую пижаму, вернулся в спальню и быстро оделся. Затем он взбежал вверх по лестнице и свернул в устланный соболями коридор, который вел в комнаты Кисмин.
Дверь, ее гостиной была приотворена, там, горел свет. Кисмин в кимоно из шерсти ангорской козы стояла у окна и к чему-то прислушивалась. Когда Джон почти неслышно вошел, она обернулась.
- А-а, это ты, - прошептала она, идя ему навстречу. - Ты услышал?
- Я услышал их за дверью, когда они собирались...
- Да нет же, - возбужденно прервала она его. - Аэропланы!
- Аэропланы? Так вот что меня разбудило!
- Их по крайней мере дюжина. Я только что видела один аэроплан прямо против луны. Часовой около утеса выстрелил из винтовки, и выстрел разбудил отца. Мы вот-вот откроем по ним огонь.
- Они прилетели не случайно?
- Конечно, это все тот сбежавший итальянец...
Одновременно с ее последним словом за открытым окном раздались один за другим резкие орудийные хлопки. Кисмин вскрикнула, трясущимися пальцами выхватила монетку из коробочки на туалетном столе и бросилась к лампе. В одно мгновение весь замок погрузился во тьму - Кисмин устроила короткое замыкание.
- Идем! - крикнула она Джону. - Поднимемся в сад на крышу, будем смотреть оттуда!
Закутавшись в плащ, она взяла Джона за руку, и они ощупью выбрались за дверь. До лифта, поднимавшего на башню, был всего один шаг, и как только она нажала кнопку и лифт взлетел кверху, Джон обвил ее руками и страстно поцеловал. Наконец-то романтика снизошла на Джона Т.Энгера (- ну, славаБогу! - germiones_muzh.). Минуту спустя они ступили на серебристо-белую площадку. Над ними, то уходя в облака, клубящиеся ниже тусклой луны, то снова появляясь, описывали ровные круги темнокрылые тела. В нескольких местах из долины кверху взметнулись вспышки огня, а вслед за этим послышались взрывы. Кисмин захлопала в ладоши от радости, которая тут же сменилась испугом, когда аэропланы начали сбрасывать бомбы и вся долина заполнилась сплошным грохочущим эхом и мертвенно-бледным огнем.
Очень скоро атакующие сосредоточили свои усилия на тех точках, где были установлены зенитные пушки, и почти сразу же одна из них превратилась в груду раскаленного шлака, светящегося среди кустов роз.
- Кисмин, - молил Джон, - ты должна быть рада услышать, что атака началась как раз, когда меня собирались убить. Если бы я не услыхал выстрела часового под утесом, я был бы сейчас мертв...
- Не слышу! - прокричала Кисмин, целиком поглощенная происходящим. Говори громче!..

ФРЭНСИС СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД