March 30th, 2016

ГАБРИЭЛЕ Д'АННУНЦИО (1863 - 1938. итальянец, поэт, фашист, эротоман и военный летчик)

ДАЛЬФИНО

на берегу его звали Дальфино, прозвище это как нельзя лучше подходило к нему: в воде он напоминал дельфина своей изогнутой от гребли спиной, большой лохматой головой, сверхчеловеческой силой ног и рук, благодаря которой он осмеливался в ужасный туман бросаться в пучину и проделывать в ней всевозможные прыжки. Нужно было видеть, как он с пронзительным криком низвергался вниз с Форронского утеса, подобно раненому в крыло морскому орлу, и спустя считанные мгновения показывался на зеленой поверхности воды на расстоянии двадцати футов от места падения, смотря прямо на солнце своими маленькими глазками. Нужно было видеть его тогда! Но, быть может, более красивое зрелище являл он собой на барке, когда вскарабкивался на мачту, в то время как среди канатов свистел сирокко, и едва не рвался в клочья красный парус, а внизу выл шквал, словно готовясь проглотить судно.
У него не было ни отца, ни матери: он сам был косвенным виновником смерти матери, которая двадцать лет тому назад умерла в одну осеннюю ночь, разрешившись им от бремени. Отца поглотило море, это случилось однажды вечером, когда юго-западный ветер выл, как сто волков, и небо на западе казалось кровавым. С тех пор это огромное пространство воды казалось ему какой-то странной чарующей силой, он прислушивался к плеску волн, как будто понимал их речь, разговаривал с ними, как некогда беседовал с отцом, с пылкой любовью и детской нежностью, выливавшимися в диких песенках, которые он распевал во все горло, или в протяжных мелодиях, полных грусти.
- Он там, внизу, спит, - сказал однажды Дальфино Happe, - и я пойду туда же. Он меня ждет, я знаю, что он ждет меня, вчера я видел его...
- Ты видел его? - проговорила Царра, широко раскрыв свои глазки, черные как киль барки.
- Да, там за мысом Сеппией, где морская вода похожа на оливковое масло, и он смотрел на меня, смотрел...
Девушка задрожала от страха.
Что за гордый зверек была эта Царра! Высокая и стройная, как фок-мачта, гибкая, как пантера, с зубами ехидны, с пунцовыми губками, казалось, в крови ее горело желание укусить кого-нибудь, и пальцы сжимались, как бы готовые вонзиться в чью-нибудь грудь!
Она и Дальфино уже давно любили друг друга, с тех пор, когда, будучи детьми, играли, ловили раков и плескались в голубой воде, тысячи раз в день обменивались они поцелуями в присутствии единственных свидетелей - солнца и моря, и солнце и море не раз слышали песни их молодости... О, прекрасная, сильная и смелая молодость, закаленная в соленой воде, как стальной клинок!
Царра ждала его возвращения по вечерам, когда небо за Майеллой обливалось багрянцем, а вода там и сям принимала фиолетовые отблески.
Наконец, далеко-далеко, за мысом Сеппией показывались группы барок, напоминая стаи птичек, но впереди всех неслась барка Дальфино, стройная, быстрая, с красным парусом, надутым ветром, подгоняемая любовью, у кормы стоял Дальфино, неподвижный, как гранитная колонна.
- Эй! - кричала Царра. - Хорош улов?
Он отвечал, с криком подымались над подводными утесами стаи чаек, и весь берег, пропитанный ароматом моря, оглашался беседой рыбаков.
Но запах моря опьянял двух влюбленных. Не раз, как зачарованные, они долго смотрели друг другу в глаза: она сидела на краю барки, он лежал у ее ног на дне судна, а волны укачивали их и пели для них, - волны, зеленые, как необъятный луг, волнуемый майским зефиром.
- Что у тебя в глазах сегодня, Царра? - шептал Дальфино. - Я готов поклясться, что ты, должно быть, одна из тех волшебниц, которые живут в морской глубине, далеко-далеко, они - полуженщины и полурыбы, и когда они поют, то люди превращаются в камень, волосы у них извиваются, как змеи. Когда-нибудь ты снова превратишься в волшебницу, прыгнешь в воду, оставишь меня здесь зачарованного...
- Безумец! - говорила она, стиснув зубы и приоткрыв губы, запуская руки в его кудри, а он продолжал лежать, обессиленный, рыча как леопард, попавший в тенета.
Волны благоухали сильнее обыкновенного.
Однажды на заре одного из июньских дней Царра тоже отправилась на рыбную ловлю. Прозрачный воздух дышал свежестью, возбуждавшей приятный трепет в крови, весь берег был окутан туманом. Вдруг солнечный луч, подобно золотой стреле мифического бога, прорезал туман, за ним мелькнули другие лучи, целый сноп света, вот ярко-красные полосы, фиолетовые тучки с дрожащими розовыми краями, окаймленные бледно-оранжевой бахромой и испещренные голубыми узорами, смешались в дивную симфонию цветов. Туман исчез, словно сметенный порывом ветра, солнце, подобное огромному красному глазу, загорелось над фиолетовым морем, над спокойными волнами. Стаи чаек, задевая воду своими светло-пепельными крыльями, испускали крики, похожие на взрывы смеха.
Как живая, неслась барка, вздрагивая от неожиданных толчков волн, на востоке, возле Форронского утеса, виднелись еще края тучек карминового цвета, похожие на золотых рыбок.
- Смотри, - обратилась Царра к Дальфино, который правил судном вместе с косоглазым Чаттэ и сыном Пакио, двумя парнями, черными и крепкими как железо. - Взгляни на эти крошечные домики, там на берегу, они похожи на ясли кумы Агнесы в Натале.
- Да! - пробормотал, смеясь, косоглазый.
Но Дальфино молчал, он не спускал глаз с круглых пробок (- поплавки сети. – germiones_muzh.), едва шевелившихся на голубой поверхности воды.
- Что за красавец-сынок у кумы Агнесы, Царра! - проговорил наконец Дальфино с легким оттенком иронии в голосе, взглянув на нее своими глазками, напоминающими глаза акулы.
Девушка смело выдержала его жгучий взгляд, но прикусила нижнюю губу.
- Будет, потом... - рассеянно ответила она и повернула голову, чтобы посмотреть на стаю мелькавших в небе чаек.
- Нет, теперь, теперь. И кроме того, какая у него красивая чиновничья форма с желтыми кантами, пером на шляпе и шпагой!.. Да, но...
Царра со страстным жестом запрокинула голову назад, выгнув грудь и полузакрыв губы, ее волосы развевались по ветру.
- Святой покровитель Франческо! - прошептал сквозь зубы бедный Дальфино, чувствуя какое-то смущение. - Подымай, косоглазый, тащи!
Этот чиновник, как видно, хотел дождаться того, чтобы ему перерезали горло. Проходя мимо Царры, он не упускал случая бросить ей какое-нибудь вежливое словечко, крутя при этом свои маленькие белокурые усы и сжимая эфес шпаги. Царра смеялась, однажды она даже обернулась.
- Кровь - красная! -- говорил Дальфино с таинственно-мрачным видом, когда сын кумы Агнесы с ружьем за плечами гордо проходил мимо стоящих на якоре барок.
Однажды вечером, в конце июля, на самом деле оказалось, что кровь - красная.
Солнце заходило среди пожара облаков, на берегу было так душно, как под раскаленной железной крышей, порывы ветра обжигали лицо, подобно огненным языкам, а волны ударялись о скалы, пенясь и отбегая со стонами, похожими на проклятья. Возле Доганы смолили новую барку судовладельца Кадилло, запах смолы распространялся по всему побережью.
- Знаешь, Царра, я снова видел его, - с горечью говорил Дальфино, сидя на борту барки, которая лежала на песке, напоминая выпотрошенного кашалота. Он еще раз говорил мне, что ждет меня, и я отправлюсь к нему. Что мне здесь делать?
Рот его искривился в неприятную улыбку, потом он схватился рукой за волосы и проговорил:
- Что мне здесь делать?
Целая буря бушевала в сердце бедного Дальфино, в этом сердце, крепком, как гранит скал, и широком, как море. Суеверие, гнев и любовь - все смешалось в одно чувство, фиолетовая волна влекла его к себе неудержимо, фатально, но ему казалось, что и там, в глубине, он не обретет мира, не отомстив.
О, Царра, Царра! И Царра ограбила его!..
Они молча слушали рокот волн и вдыхали запах смолы, она не решалась промолвить ни слова, сидела возле него, но с потемневшими глазами, расстроенная, неподвижная как статуя.
- Бедная барка моя! - прошептал Дальфино, поглаживая черную поверхность судна, которое изведало вместе с ними много бурь и не погибало! В его глазах засверкали слезы как у ребенка.
- Прощай, Царра, ухожу!
Поцеловал ее в губы, потом побежал по песчаному берегу по направлению к Догане. Кровь в нем бурлила. Увидел чиновника возле фонаря. Бросился на него сзади, как тигр, и одним ударом заколол его, не дав ему даже произнести покаянной молитвы. (- такой человек мог нанести только фатально неудачный - либо фатальносмертельный удар. Держать врага с ножом у горла или хладнокровно ткнуть с расчетом отсроченной смерти - это не по нём... Царра, конечно, изменила Дальфино с богатым красавцем чиновником: обаяние мундира, дворянства и буржуазии в то время для простонародья не было еще скромным. Бедняга. - germiones_muzh.)
Когда сбегался народ, он бросился в море навстречу бушующим волнам, исчез в них, снова вынырнул, борясь со стихией всей своей сверхчеловеческой силой, еще раз увидели его на белом гребне вала: подобно дельфину он нырял, исчезал в воде, снова показывался и наконец навсегда скрылся в неведомой пучине под свист сирокко и отчаянные вопли кумы Агнесы.

(no subject)

помни, что Бог сотворил человека без запчастей! (надпись на воротах заводов Генри Форда)
- no comment. Written for the ages

(no subject)

В ТОМ И ДОБРОДЕТЕЛЬ, ЧТОБЫ ЧЕЛОВЕК НЕ ЗАНИМАЛ УМА СВОЕГО МИРОМ. (Преподобный Исаак Сирин)
- когда ум занимает Бог, а не изменчивый мир.

порадовать жирафа

- в ваших силах: любимое лакомство жирафов - цветы акации, а она является "городским растением", почти повсеместно насаженным в нашей стране.
Так что проблема только в том, чтобы найти жирафа:) Зоопарки-то есть не везде.

о том, кто не сварил проса

(я не скажу, что это любимая моя притча. Но стоит она дорого; дорого стоила многим. Рассказал ее в "Записках о жизни во сне" Шэнь Цзицзи (750 - ок. 800 н.э.). Потом ее много раз пересказывали в прозе и стихах. А я расскажу ее вам.)
некий молодой ученый Лу Шэнь много раз пытался поступить на госслужбу - да ни разу не смог сдать как следует экзамен. Это не значит, что он ни на что не годился; просто стандарт был высокий, условия трудные - а он не умел взять себя в руки. И проездом через город Ханьдань, он зашел в трактир, где купил желтого проса и поставил на огонь котел. Тут же сидел незнакомый старик, лицо которого показалось Лу Шэню примечательным. Они побеседовали, Лу Шэнь пожаловался на неудачи, а старик спросил его, не желает ли молодой человек постичь смысл жизни. - Но Лу Шэнь возразил, что будет стараться сделать карьеру, и прилег отдохнуть, пока варилась каша. Старц услужливо предложил ему свое походное изголовье.
Лу Шэнь заснул, и тут все пошло, как по маслу: вот он женится на юной красавице из старинной семьи Цуй; в столице сдает наконец блестяще императорский экзамен и получает должность в секретариате и надевает одежды чиновника. Потом его назначают военачальником в Вэйнань; а затем - цензором; секретарем особоважных указов; переводят в Шэньси и делают наместником провинции. Лу Шэнь приказывает рыть канал длиной в восемьдесят ли; и народ так ему благодарен, что выбивает на памятном камне его имя. Он мэр Бяньчжоу, надзиратель за общественным порядком в Хэнани, столичный окружной наместник. Император начинает войну с варварскими племенами Жунов и Ди, два генерала изменяют и захватывают пограничные земли; убит губернатор. Сын Неба вспоминает о талантах Лу Шэня - и тот в битве громит изменников, уничтожает семь тысяч варваров, освобождает земли Поднебесной, возводит оборонительные стены... Ему воздают почести, делают начальником налогового управления, личным летописцем императора. Но клевета завистников ставит подножку - и Лу Шэнь отослан из столицы править далеким Дуаньчжоу. Через три года его возвращают ко двору, в советники. И снова успех: десять лет он служит верой и правдой, становится главным советником. И снова клевета - еще злее; указ, и стражники уже у ворот, чтоб надеть на шею кангу и вести в темницу. Лу Шэнь сетует, что не остался с родителями, на клочке наследственной земли, что не уехал часом раньше на вороном коне; хочет заколоться мечом - но жена удерживает его... Все друзья казнены, однако дворцовый евнух вдруг почему-то заступается за Лу Шэня, и смерть ему заменяют ссылкой. Через три года император раскаивается и возвращает ссыльного... Так проходит полвека. Пять его сыновей добились высоких чинов и завидных жен. СамогО же старого советника, пожалованного в князья, никто не может уже заменить у престола. Нет для него секретов, нет тайн - кроме времени. Устав от дел, Лу Шэнь раз за разом просит императора отпустить его - но сын Неба не может обойтись без верного слуги. И вот болезнь подточила последние силы; ни дворцы, ни драгоценные картины и вазы, ни красавицы-певички и танцовщицы уже не нужны. Прерывающимся голосом Лу Шэнь молит передать государю просьбу уволить ожидающего смерти и дать ему покой. Приходит ответ: нет! Император не увольняет от службы, Лу Шэнь должен найти силы стоять у трона - уже послан военачальник с личными чудодейственными императорскими снадобьями для возвращения ему здоровья. Исхода нет. Но тут Лу Шэнь, за миг до прибытия панацеи, умирает...
...И просыпается. Вся жизнь прошла - а наяву не было ничего. И даже просо так и не сварилось в котле.
Не правда ли, жизнь ускользает, как сон?
- К чему же тогда еще и мечтать:)?

ПИНКЕРТОН В ГРОБУ (нач. ХХ века)

Глава 1. ТРАГИЧЕСКАЯ КОНЧИНА
аристократические круги Нью-Йорка были потрясены неожиданной смертью молодой красавицы - жены известного миллионера лорда Артура Кусвея. Четыре месяца назад состоялся этот брак, который заставил о себе говорить всю Америку и высшие круги Англии. Брак этот был неравным во всех отношениях.
Лорд Кусвей был старик семидесяти пяти лет, а его жене Кэтти было только двадцать пять лет! Лорд принадлежал к одной из старейших английских фамилий, а Кэтти была артисткой в бродячей труппе. Лорд был обладателем огромного состояния, тогда как имущество Кэтти заключалось в ломбардных квитанциях на заложенные вещи.
Понятно поэтому, что запоздалое увлечение лорда Кусвея послужило темой для всевозможных сплетен и пересудов. Светские кумушки не находили достаточно сильных выражений для осуждения "мальчишеского" поступка лорда и обливали помоями его молодую жену.
И вот свет еще не успел примириться с этим браком, как молодая леди Кусвей заболела тифозной горячкой и в одну неделю умерла.
Смерть ее как громом поразила престарелого лорда. Во все время болезни он не отходил от ее постели и проводил без сна целые ночи. Когда она умерла, он продолжал безотлучно находиться подле ее тела.
В огромной зале великолепного дворца лорда Кусвея устроена была роща из пальмовых деревьев, и в тени этих пальм покоилось тело безвременно умершей красавицы, положенное в роскошный гроб из черного дерева с дорогими серебряными украшениями. Стены зала были украшены гирляндами из незабудок, любимых цветов покойной. Сотни свечей распространяли мягкий свет в пространстве, затемненном широколистыми пальмами.
Тело Кэтти было набальзамировано, и она лежала в гробу как живая. Только лицо ее было бледным, и опущенные веки отливали свинцовым светом. Ее роскошные волосы в виде золотой короны украшали ее красивый невысокий лоб, а сквозь полуоткрытые губы видны были ослепительно белые зубы.
Но что более всего бросалось в глаза - это обилие громадных бриллиантов, изумрудов, жемчугов и рубинов, покрывавших грудь, шею и руки усопшей. Чудесное бриллиантовое колье переливалось всеми цветами радуги, а в волосах искрилась диадема, в центре которой ослепительно сверкал редкий голубой бриллиант. Десятки браслетов и колец привлекали взоры красотой своих форм и подбором редких цветных камней.
Лорд Кусвей стоял у гроба и задумчиво любовался застывшими чертами дорогого ему лица.
Очнувшись от своего оцепенения, он обернулся к молчаливо стоявшему возле него человеку. Это был его нотариус.
- Мистер Брюс, -- проговорил старик, - я пригласил вас для того, чтобы переделать мое завещание. Моя Кэтти, солнышко моей заходящей жизни, умерла!.. Я пережил ее...
Старый лорд запнулся. В глазах его были слезы.
- Да, мистер Брюс, - продолжал он, - теперь я лишился всего на свете... Нет, я не питал себя ложной надеждой, я не мог предложить ей любви, я слишком стар. Но я хотел украсить остаток своих дней ее присутствием, а ее осчастливить своим именем и богатством. Я хотел оставить ее знатной вдовой, обладательницей десятков миллионов. Но судьба решила иначе... Взгляните, мистер Брюс, как она красива даже в гробу... как идут к ней эти бриллианты, которые она так любила при жизни и которые теперь унесет с собой в могилу! Я так решил. Но приступим же к делу. Медлить мне нельзя: я знаю что мне осталось жить недолго. Пойдемте!
Они прошли через ряд комнат в кабинет старого лорда и там занялись составлением нового завещания. Лорд Кусвей завещал половину своего состояния и имущества на благотворительные дела, другую распределил между своими жившими в Англии родственниками.
Наибольшую долю получал брат лорда Артура лорд Горас. Остальное завещалось племяннику миллионера, сыну его старшей сестры, лорду Стаунтону.
Кроме них у лорда Артура были еще два племянника от молодой сестры, вышедшей замуж за француза, маркиза Артэ. Но этих родственников он не хотел признавать: сестра вышла замуж против желания своей семьи, и муж ее пользовался дурной репутацией. Эта дурная репутация по наследству перешла и к племянникам лорда Артура. Они жили в Париже, жили не по средствам широко, славились как кутилы и игроки... Всегда они были неразлучны и носили в веселом мире клички Билл и Вилл. Их лорд Артур даже не упомянул в своем завещании. Зато он не забыл обоих своих слуг и обеспечил их на всю жизнь.
Нотариус дал завещателю подписать завещание и приложил к нему печать.
- Ну, теперь я могу спокойно умереть, - сказал лорд и вернулся к гробу своей жены.
Его предчувствие оправдалось. Когда носильщики заколачивали крышку гроба лорд Кусвей закачался и упал без сознания. Прибывшие врачи безнадежно развели руками. К вечеру не стало и старого лорда. Он не смог перенести разлуки с женой.

Глава 2. НАСЛЕДНИКИ
Несколько дней кряду Нью-Йоркские газеты описывали подробности этой трогательной драмы, рассказывали о пышных похоронах, о драгоценностях, которь унесла с собою в гроб покойная красавица, о роскошном склепе, в который положены оба тела супругов.
Нотариус Брюс известил наследников покойного лорда о его последней воле. Лорд Стаунтон приехал через две недели, лорд Горас Кусвей прибыл в Нью-Йорк неделей позже.
Лорд Горас был ненамного моложе своего брата, но это был очень красивый старик с гордой осанкой. У него было выразительное и вместе сдержанное лицо, тонкие губы были всегда сжаты, обличая непреклонность воли.
Лорд Стаунтон был видный мужчина лет сорока. Он уединенно жил в своем имении, доставшемся ему от родителей, и занимался хозяйством. Соседям он не нравился за необщительность, а слугам за скупость.
Прибыв в Нью-Йорк, он поселился в скромном отеле и, в ожидании приезда дяди как бы вознаграждая себя за скромное деревенское житье, целыми днями осматривал город, вечерами посещал театры и возвращался в отель поздно. Однако он не забыл и о долге перед умершим родственником и в сопровождении Иосифа Керринга, старого слуги покойного лорда, отправился на кладбище. Он возложил венки на могилы своих родственников и долго любовался живописной красотой склепа сооруженного из мрамора и украшенного при входе фигурами плачущих ангелов. Эти изваяния, работы одного из величайших французских скульпторов, даже на флегматичном лице лорда Стаунтона вызвали выражение восторга.
Лорд Горас Кусвей остановился в доме своего покойного брата. Там на другой день нотариус зачитал ему и лорду Стаунтону завещание покойного. Лорд Стаун не особенно старался скрыть свое разочарование, когда узнал, что большая часть имущества завещана лордом Артуром на благотворительные цели, а ему достанется лишь десятая часть этих богатств.
Нотариус дочитал завещание до конца и сильно задумался.
- Милорды, - обратился он к наследникам, - я должен сообщить вам неприятную вещь. Лорд Артур Кусвей завещал своему дворецкому Керрингу за преданную службу два больших бриллиантовых перстня, которые он носил на руке. В суматохе, царившей во время похорон лорда Кусвея, я забыл распорядиться о снятии с его пальцев этих перстней. Об этом пункте завещания знал только я один и потому и извиняюсь за допущенный мною промах. Я хотел бы знать, что следует нам предпринять в этом случае.
Лорд Горас задумался.
- Это крупный промах, и вряд ли его можно исправить, - заметил он. - Теперь все зависит от одного дворецкого. Упросите его, чтобы он не настаивал на выполнении этого пункта и заплатите ему за убытки.
Нотариус скорбно наклонил голову и позвонил. В комнату вошел старый Иосиф.
Брюс изложил ему суть дела.
- Перстни эти, - сказал он, - оценивались покойным в пять тысяч долларов. Я предлагаю вам получить эту сумму денег и не настаивать на точном выполнении завещания, в противном случае нам придется нарушить последний покой вашего хозяина и вскрыть его гроб.
- Я этого не допущу, - сказал лорд Кусвей.
- И я тоже, - подтвердил лорд Стаунтон.
Лицо дворецкого выразило смущение.
- Милорды, - проговорил он затем, - покойный хозяин мой оставил мне денег достаточно, чтобы я мог безбедно провести остаток своих дней. И если бы он хотел оставить мне еще пять тысяч, то так и написано было бы в завещании. Он завещал мне два кольца, которыми очень дорожил, которые всю жизнь не снимал со своей руки. Милорды, такой знак его внимания я ценю очень дорого. Эти перстни я никому не уступлю, ни за какие деньги. Конечно, я понимаю, что тяжело вам согласиться на то, чтобы вскрыть гроб, но... я всю жизнь беспрекословно исполнял все приказы покойного, и я не могу нарушить его последней воли. Я желаю получить завещанные мне кольца.
Лорд Кусвей слушал, кусая губы.
- Иосиф, вы требуете невозможного, - сказал лорд Стаунтон. - Поймите, это гнусно! Вы требуете, чтобы мы осквернили дорогую нам могилу! Мы такой подлости не допустим!
- Я дам вам семь тысяч долларов! - воскликнул нотариус. - Пожалейте хоть меня. Вы же знаете, что я был другом вашего покойного хозяина.
Но Иосиф оставался непреклонным.
Лорд Стаунтон снова начал браниться, нотариус уговаривать дворецкого, лорд Кусвей покачал головой и сказал:
- Раз закон на его стороне, и если его решение неизменно, мы должны подчиниться. Мы отправимся в склеп, вскроем гроб, снимем с пальцев покойного перстни и будем просить прощения у души его за наше вторжение в его последнее пристанище...

Глава 3. ДРАГОЦЕННОСТИ ПРОПАЛИ
Нотариус пригласил двух полицейских инспекторов, захватил двух рабочих с инструментами, и через час на кладбище к склепу супругов Кусвей подошло восемь человек. Иосиф открыл тяжелую бронзовую дверь склепа, и они вошли внутрь его. Рабочие осторожно вскрыли гроб, и присутствующим открылось спокойное строгое лицо лорда Кусвея. Разложение не коснулось его набальзамированного тела, и казалось, что он умер совсем недавно.
Нотариус взял его левую руку, и все увидели, что на ней не было колец...
Присутствующие остолбенели.
- Как это могло произойти?! - вскричал лорд Горас. - Может быть, брат снял их перед смертью, и они где-то в доме? И мы напрасно потревожили его прах?!
- Нет, милорды, - решительно заявил старый дворецкий. - Я отлично помню, что перстни были на руке покойного. Я сам убирал его тело, и я нарочно положил левую руку над правой, чтобы перстни были видны...
Нотариус, растерянно озиравшийся вокруг себя, потер себе лоб и заметил:
- Да, и я припоминаю, что перстни не были сняты. Но мы можем проверить был ли здесь вор или нет. В гробу лорда Артура находилось драгоценностей только на пять тысяч долларов, а в гробу его супруги на миллион! Я предлагаю для проверки вскрыть гроб леди Кусвей.
Поколебавшись, лорд Горас согласился с предложением нотариуса. Рабочие стали снимать крышку со второго гроба. Когда они ее приподняли, у всех вырвался крик изумления и негодования. Тело леди Кусвей было не только ограблено, но и обезображено. Диадема была сорвана вместе с прядками волос, серьги из ушей вырваны, пальцы отрублены, шея исцарапана. Все драгоценности были похищены.
Старый Иосиф от ужаса лишился чувств. Лорды Кусвей и Стаунтон стояли бледные, растерянные и не могли выговорить ни слова. Даже полицейские, привыкшие к всевозможным происшествиям, совсем растерялись.
- Надо немедленно известить сыскную полицию! -- сказал нотариус. - Кто поедет со мной?
Вызвался лорд Стаунтон. Остальные остались присутствовать при церемонии закрытия гробов. Через час все в подавленном настроении выходили из склепа.
По возвращении домой Иосиф вошел в комнату лорда Кусвея и упал перед ним на колени.
- Простите, что я причинил вам всем столько горя. Но если бы я так слепо не настаивал на соблюдении последней воли милорда, которому привык повиноваться беспрекословно, то не открылось бы это ужасное преступление... Но я уверен: полиция ничего узнать не сможет! Только один человек способен найти преступников - его зовут Нат Пинкертон. Я умоляю вас, милорд, пригласите его! Мы должны отомстить за поругание дорогих нам останков!
Лорд Горас поднял старого слугу.
- Успокойтесь, Иосиф! Я теперь вижу, как вы любили моего покойного брата. Да, да, мы должны отомстить, мы отомстим! Я согласен передать это дело Пинкертону.

Глава 4. БИЛЛ И ВИЛЛ
Между тем, у подъезда особняка остановился автомобиль, и два изящно одетых молодых человека, выйдя из него, позвонили у дверей. Вышедшему лакею они отдали свои визитные карточки и попросили передать их лорду Горасу. Последний, прочитав их, страшно изумился.
- Билл и Вилл, - проговорил он. - Откуда они взялись? Ну что же просите их!
Когда Билл и Вилл вошли в комнату, дядя встретил их очень холодно.
-- Как вы очутились здесь? -- спросил он.
- Приехали, - сказал Билл. - Нам очень хочется знать, как покойный дядюшка распорядился своими миллионами. И, надо сказать, миллиончик-другой нам бы не помешал!
- Вы очень прыткие мальчики, - ядовито заметил лорд Горас, - но покойный брат хорошо знал, куда уходят деньги из ваших карманов... Он решил не обременять вас лишними деньгами.
Лица обоих племянников выразили разочарование.
- Давно вы здесь? - спросил лорд Горас.
- Уже неделю, - ответил Вилл. - Ждали вашего приезда. Ведь дядя Артур оставил вас своим душеприказчиком.
- Очень признателен. Но ваши надежды напрасны. Я по вашим счетам платить не буду. Достаточно я уже выручал вас.
Билл и Вилл с тоской смотрели на суровое лицо дяди.
- Не губите же нас! - воскликнул Вилл. - Уделите хоть крошечку от наследства. Вы же знаете наше положение теперь... Нам предстоит разорение, позор, если хотите... Пожалейте честь семьи! Помогите!
- Оставьте меня в покое! - резко ответил дядя. - Достойные сыновья беспутного отца. Я не хочу вас знать!
Племянники сконфуженно повернулись и направились к лестнице. Навстречу им входил высокий господин с бритым лицом и холодными строгими глазами. Это был Нат Пинкертон.
Лорд Горас пригласил знаменитого сыщика сесть и стал излагать свое дело. Пинкертон внимательно слушал, иногда задавая вопросы. Наконец он спросил:
- А нет ли обойденных вашим братом наследников?
- Вы их только что видели, - ответил лорд Горас. - Это наши племянники. Брат и я давно уже отказались иметь с ними какие угодно дела. Их поведение позорит наш род.
Пинкертон кивнул, затем вдруг встал и подошел к лорду Горасу.
- Позвольте мне взглянуть на ваш перстень. Он очень дорогой? И откуда он у вас?
Старый лорд взглянул на сыщика с недоумением.
- Это перстень родовой... Он достался мне от отца, и ценность его громадна. Но я не понимаю...
Пинкертон улыбнулся.
- Я хочу еще спросить, знают ли ваши племянники о существовании этого перстня.
- Несомненно. Я всегда его ношу, и все в нашей семье знают о нем.
- Ну, тогда мы можем разыскать преступника. Задача облегчается... Но для этого необходимо умереть...
Лорд Горас сердито поджал губы.
- Я вас, мистер, пригласил не для шуток.
- Простите, милорд, я не думаю шутить. Я говорю серьезно. Скончаться нужно вам, но похоронен буду я.
Лорд глядел на своего собеседника изумленно.
- Да, - продолжал Пинкертон, - вы должны скончаться, конечно, только для вида, и знать об этом будут два человека: ваш дворецкий и я. Все будут думать, что вас похоронили, но на самом деле похоронен буду я.
- Что?!
- Похоронен буду я, - повторил Пинкертон. - Но я лягу в гроб живым, живым же из него выйду.

Глава 5. ПОПАЛИСЬ
В тот же вечер лорд Горас слег в свою постель. Под видом врача к нему явился помощник Пинкертона Боб Руланд, который объявил болезнь старого лорда серьезной и посоветовал не вставать с постели. Наутро больному стало хуже, он послал за нотариусом, и когда последний явился, передал ему запечатанный конверт и заявил, что, чувствуя приближение смерти, просит похоронить себя без всяких церемоний, а через месяц вскрыть конверт, где заключается подробное завещание. Нотариус составил акт и затем удалился.
К вечеру в газетах появилась заметка:
"Положительно какой-то злой рок преследует род Кусвей. Не успели мы еще забыть про трагическую и почти одновременную кончину лорда Артура Кусвея и его молодой супруги, как сегодня утром скоропостижно скончался наследник его лорд Горас Кусвей. Он передал свое завещание нотариусу N. Похороны, согласно воле покойного, должны состояться завтра же утром и произойдут без всякой помпы".
Все было сделано так быстро и неожиданно, что родные успели явиться только к выносу тела. Пришли лорд Стаунтон и два его кузена Билл и Вилл.
Гроб с Пинкертоном вынесли из дому и установили на катафалк, который тут же тронулся. Все это время старый лорд Горас оставался в своей спальне, а старый Иосиф охал, вздыхал и жаловался на злой рок, обрушившийся на род Кусвеев.
Родственников изумила скоропостижная кончина лорда Гораса. Лорд Стаунтон принял вид крайней подавленности, но было видно, что подавлен он мало, а более думает о возможном наследстве. Билл и Вилл, не скрывая, потихоньку решали между собой, возможно ли, чтобы и второй дядюшка оставил их без наследства, а, стало быть, без надежды выпутаться из долгов.
Через два часа гроб с Пинкертоном находился уже в фамильном склепе, и старый Иосиф запер тяжелые бронзовые двери и передал ключ лорду Стаунтону.
Наступила ночь. Кладбищенский сторож в последний раз совершил свой обход. На ближайшей башне часы пробили двенадцать часов.
Пинкертон, хотя и мог двигаться и поворачиваться в просторном гробу, все же чувствовал себя скверно. В какую-то минуту ему подумалось, что в эту ночь грабитель может и не прийти: куда ему торопиться?
Сыщик приподнял крышку гроба и прислушался. Было совершенно тихо. Пинкертон хотел уже выбраться наружу, чтобы хоть немного размять онемевшие члены, но тут послышался какой-то шорох, и он тут же надвинул крышку обратно.
В это время раздался скрип и царапанье. Это грабитель возился со старым замком склепа.
"Ага, ключом открывает!" - подумал Пинкертон и перестал дышать.
Раздались шаги. Судя по их звуку, к гробу подошли двое.
- Однако, гробик основательный, - с усмешкой сказал один из них. - Сюда можно уложить двоих. Покойный не любил себя стеснять ни в чем.
Они приступили к работе. Отвинтив винты, которые были ввинчены только для виду, грабители начали поднимать крышку. В лицо Пинкертону ударил луч фонаря.
- Невозможно! -- крикнул один из них. - Это не лорд Горас!
В то же мгновение мнимый мертвец встал из гроба и, наведя на преступников револьвер, насмешливо проговорил:
- Руки вверх!
Онемевшие от ужаса грабители замерли в неподвижных позах. Пинкертон воспользовался этим и быстро надел на них наручники.
- Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить! - сказал он, осветив обоих фонарем, который так и остался стоять на сдвинутой крышке гроба. - Ну и жадность! Вы, лорд Стаунтон, получили такое большое наследство, и вам все мало... А вы, мистер Брюс, неправильно понимаете, в чем состоят обязанности нотариуса.
Изумленные преступники стояли, понурив головы. Наконец нотариус взмолился:
- Послушайте, мистер, позвольте нам уйти! Мы вам заплатим сто тысяч!
- Это дешево! - усмехнулся Пинкертон.
- Мы дадим вам миллион!..
- Дешево, господа, дешево! Вы, верно, не знаете Нат Пинкертона.
- Пинкертона? -- переспросил нотариус, и лицо его стало мертвенно бледным. - Ну, тогда мы пропали!
Лорд Стаунтон подошел к Пинкертону и сказал:
- Мистер, я не могу пережить этого позора. Позвольте мне лечь в гроб и заколотите меня в нем. Пусть я задохнусь, и пусть никто никогда не узнает ни о моем позоре, ни о моей смерти.
Сыщик покачал головой:
- Я, милорд, не судья, а только охранитель закона. Суд будет к вам снисходительнее, чем вы сами, и приговорит вас к менее тяжкому наказанию. А теперь пожалуйте со мною к судебному следователю.
Вызвав кладбищенского сторожа, Пинкертон отвез обоих преступников в тюрьму. В три часа ночи в кабинете лорда Кусвея раздался телефонный звонок. Старый лорд и не думал ложиться, он сам подошел к аппарату.
- Алло! Кто у телефона?
- Нат Пинкертон.
- Что слышно?
- Преступники пойманы. Они уже в тюрьме.
- Билл и Вилл?
- Нет. Лорд Стаунтон и нотариус Брюс...
Старый лорд переспросил еще раз. Он не хотел верить своим ушам.
Лорд Стаунтон в тюрьме покончил с собой, повесившись на перекладине решетки. Нотариус пытался бежать, но, прыгая со стены, сломал себе ногу. Он был приговорен к трехлетней каторжной тюрьме.
Выиграли из всей этой истории Билл и Вилл. Лорд Кусвей, заподозривший их было в столь мерзком преступлении, почувствовал перед ними стыд. Он призвал их к себе и, узнав ближе, понял, что хоть они и легкомысленные гуляки, но честные и благородные юноши.
И старый лорд сделал их своими наследниками.

(заслуженно НЕИЗВЕСТНЫЙ американский АВТОР)