March 24th, 2016

(no subject)

ИБО КАК БЫВАЕТ МГЛА РАСПРОСТЕРТАЯ ПО ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ, И ЧЕЛОВЕК НЕ ВИДИТ ЧЕЛОВЕКА: ТАК, СО ВРЕМЕНИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ [грехопадения], ТЬМА ВЕКА СЕГО ЛЕЖИТ НА ВСЕЙ ТВАРИ, НА ВСЕМ ЕСТЕСТВЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ; ПОЧЕМУ, ЛЮДИ, ПОКРЫТЫЕ СЕЮ ТЬМОЮ, ВЕДУТ ЖИЗНЬ В НОЧИ (Преподобный Макарий Египетский)
- и именно потому "чужая душа - потемки". Да и своя невпрогляд

ВИЛЬЕ ДЕ ЛИЛЬ-АДАН

АНТОНИЯ
тем, кого интересуют мои будни.
Антония
мы часто собирались у прекрасной Дютэ; мы занимались вопросами нравственности, а порою и кое-чем похуже.
Принц де Линь.


Антония налила в свой бокал холодной воды, поставила туда букетик пармских фиалок и воскликнула:
- Прощайте, фляжки испанских вин!
И она с улыбкой склонилась к канделябру, чтобы прикурить papelito, от этого движения ее волосы, черные, как каменный уголь, сверкнули искрометным блеском.
Мы всю ночь пили херес. Из парка, окружавшего виллу, через распахнутое окно доносился шелест листвы.
Усы наши благоухали сандалом, а также ароматом алых губ Антонии, которая охотно позволяла нам срывать с них поцелуи и держалась при этом с каждым так непринужденно, что не возбуждала ни малейшей ревности. Затем она весело посматривала на себя в зеркала, висевшие в зале, а когда с видом Клеопатры снова оборачивалась к нам, то в наших взорах опять-таки искала самоё себя.
На ее юной груди позвякивал матовый золотой медальон с вензелем (ее вензелем) из драгоценных камней; он висел на черной бархотке.
- Это знак траура? Ты разлюбила его?
Когда гости стали настаивать, требуя ответа, она сказала:
- Вот, смотрите.
И она ногтем нажала на замочек медальона, крышка открылась. Внутри дремал темный цветок любви - анютин глазок, изящно вплетенный в черные волосы.
- Судя по всему, Антония, Ваш возлюбленный - какой-нибудь юный дикарь, которого Вы околдовали своими чарами?
- Распутник не стал бы так простодушно признаваться в своих нежных чувствах!
- Нехорошо выставлять залог любви на всеобщее обозрение в часы утех!
Антония залилась таким звонким, таким веселым смехом, что ей пришлось поскорее отпить несколько глотков из бокала с фиалками (- воды из-под букета - это сильно! Дивчина знала толк. - germiones_muzh.), чтобы не поперхнуться.
- Ведь в медальоне непременно должна быть прядь волос, не так ли? - промолвила она. - Это доказательство...
- Конечно! Конечно!
- Увы, милые мои любовники! Основательно порывшись в воспоминаниях, я выбрала для медальона свой собственный локон и ношу его... в доказательство верности самой себе.

замок Кот и замок Мыш: "кошки-мышки" на Рейне

на крутом берегу Рейна, в земле Рейнлянд-Пфальц, близ знаменитой поющей скалы Лорелей, над городом Санкт-Гоарсхаузен возвышается рыцарский замок Katze (Кот) - некогда твердыня графского рода Катценелленбоген. - Обычно пишут, что он защищал город, принадлежавший графам; но Katze скорее контролировал Санкт-Гоархаузен: чтоб бюргеры не забывали, кто здесь хозяин! Городок маленький - сейчас в нем меньше двух тыщ жителей.
А в двух буквально шагах, над другим городком Велльмих в 1356 году архиепископ Трирский Боэмунд II возвел против Катценелленбогенов свой замок Турнбург. - И местные жители тут же окрестили Турнбург Мышью (Maus).
Мышь вышел вполне солидный - толстостенный, с мощным паласом в центре и высокой башней-донжоном. С Котом он конкурировал достойно.
"Кошки-мышки" над Рейном продолжались долго: подымались и опускались мосты и решетки, трубили сигнальные трубы, скакали по дорогам и без дорог рыцари на взмыленных конях, ходила по стенам стража, скучали в надвратных залах арбалетчики и собирали налоги с окрестных вассалов управляющие-фогты. Род Катценелленбогенов прервался, но их знамя подхватили графы фон Гессен... А потом пришел Наполеон и приказал уничтожить цитадели, чтобы полностью исключить возможность обороны в них. Укрепления Кота в 1806 взлетели на воздух. Мышь уцелел - но потерял уже всякое стратегическое значение, опустел и стал десертом, который неспеша смаковало время.
А время сыграло с замками новую шутку: и Кот, и Мышь со второй половины ХХ века - востребованные туристические центры. Их заново отстроили, оснастили музейными и гостиничными комплексами, пивными и прочими прелестями цивилизации.
Они все стоят над Рейном друг против друга - Кот и Мыш. Расправив плечи стен, подняв кулаки башен, поблескивая черепицей крыш и стеклами окон на вечерней и утренней заре. Есть у них славное прошлое. Есть сегодня хозяева, есть гости.
И может, есть и будущее.
Как знать?

как быть джигитом. Азбука для казаков и горцев (первая половина XIX века). XVI серия

4
…через несколько времени я встретился с Масдагаром и Хуртом. Это было осенью. Я с одним человеком из Трамд-аула пошли ночью на охоту; месяца не было, но небо было чисто и звезды блестели сквозь ветви деревьев. Вечно говорящее дерево, белолистка, уже облетело, зато листья дуба шептались между собой, как будто прощаясь друг с другом. В лесу было светло и видно далеко по тропкам, покрытым желтыми листьями, которые шуршали у нас под ногами, несмотря на то, что мы шли так тихо, что слышали, как падал каждый листок, оторвавшийся от ветки. Все напоминало осень; длинные нитки паутины тянулись по лесу между кустами и деревьями, и туман блестел на них, как жемчуг. Осень была теплая и сухая, но в лесу уже пахло сыростью; в оврагах и ямах, куда сквозь густые ветви деревьев, переплетенные плющом и диким, виноградом, почти никогда не проникают лучи солнца, стояла вода и видно было много следов кабанов, которые приходят туда пить и мазаться. Вообще повсюду было пропасть кабаньих и оленьих следов, особенно около плодовых деревьев, где земля была покрыта желтыми, как золото, яблоками и грушами или красным, как кровь, кизилом! Кое-где на кустах висели еще прозрачные спелые плоды кизила, калины, кисти барбариса и винограда, и днем стаи осенних птиц, синицы, дрозды и сойки с криком перелетали по кустам. Но теперь все было тихо, изредка только мышь пробегала между корнями деревьев, шевеля сухими листьями. Мы прислушивались к каждому шороху. Вдруг недалеко от нас заревел олень; мы остановились, и он продолжал кричать; мы стали подкрадываться; через несколько минут он замолчал, мы опять остановились. Товарищ мой нечаянно наступил на сухую ветку валежника, и она с шумом поднялась и упала. Звук этот должен был испугать оленя, но, напротив, скоро рев его раздался еще ближе. Мне пришло в голову, что это не настоящий олень. Я сообщил свое подозрение товарищу, и в то время, как он продолжал осторожно подвигаться вперед, я влез на дерево и увидал в нескольких шагах от нас Хурта и Масдагара. Хурт сидел на корточках, ружье его было наготове на подсошках. Масдагар стоял и, приложив руки ко рту, ревел по-оленьи. Они надеялись этой хитростью приманить нас.
«Гей, Масдагар, что это ты ревешь?» — закричал я с дерева. Они бросились к ружьям; я проворно спустился с дерева, и мы тоже приготовились к бою; но, видя, что хитрость их не удалась, наши неприятели возвратились в аул. Мы прошли по их лесу до лесной Трамдинской дороги, где и засели на сиденку. Долго ничего на меня не выходило; только несколько раз заяц выбегал на дорогу, но я не стрелял, ожидая оленя. Товарищ мой выстрелил раз, на меня все ничего не выходило. Вдруг лес зашумел; я припал к земле: на меня скакал олень; я приготовил ружье. Это была молодая ланка; выбежав на дорогу, она остановилась, как вкопанная, вытянув передние ноги, как струнки, и отставив задние, она растянулась, как скаковая лошадь, и прислушивалась, тихо поворачивая голову и приложив уши. Я не стрелял, потому что ожидал солнца и сидел так смирно, что она часто наводила свои большие черные глаза на куст, в котором я был спрятан, но, не замечая меня, опять опускала голову и лениво, как будто нехотя, переворачивала сухие листья, валявшиеся: по дороге, или, подойдя к краю дороги, вытягивала шею и щипала тонкие ветви деревьев. Вдруг она вздрогнула, выпрямилась и понеслась в лес, она пробежала шагах в трех от меня. Я догадался, что она почуяла самца, и приготовился стрелять. Действительно через несколько минут выступил огромный рогаль; я выстрелил, раненый олень упал, я прирезал его, зарядил ружье и снова сел на свое место.
Недолго сидел я, как вдруг услыхал топот: человек 20 вооруженных проехало мимо меня. Я легко, узнал, что это хищники, едущие на линию; у каждого в тороках был привязан бурдюк, все они были завернуты в башлыки, так что видны были одни только глаза, с беспокойством перебегавшие с одной стороны на другую; на одном из них ручка шашки звенела, ударяясь о кольчугу, надетую под черкеску. Подъехав к убитому оленю, они остановились. — «Чок якши, Пирзень!» (Хороший олень! говорили они, смотря на него. — «Посмотри, куда пошел хозяин этого зверя», — сказал панцирник одному из своих людей. Тот подъехал к кусту, в котором я сидел; я слышал, как билось у меня сердце. Черкес поднялся на стремена, нагнулся и посмотрел в лес. — «Ничего не видно; он должно быть увидал нас, перепугался и бежит теперь по дороге к аулу», — сказал он. — «Якши йол», — смеясь, ответил панцирник. В это время один из черкесов отрезал кинжалом заднюю ляжку оленя, привязал ее к седлу, и они поехали. Когда они скрылись, я вышел на дорогу и пошел к своему товарищу. — «По чем ты стрелял?» — спросил я его. — «По козе». — «Ну, что ж?» — «Ушла!» — «Так ступай же в аул и приезжай с арбой: на дороге лежит олень, а меня не дожидайся, я пойду на ту сторону», — сказал я ему.
Товарищ рассказал в ауле нашу встречу с Масдагаром; с тех пор его прозвали Пирзень, и он принял присягу отомстить мне за это прозвище.
Я между тем шел по следу хищников. Не доезжая нескольких сот сажен до Кубани, сакма (конный след, тропа. – germiones_muzh.) их повернула направо; она прямо повернула на брод, видно, вожатый их хорошо знал местность. Я пошел вверх по реке, где должна была быть ватага рыболовов. На ватаге сидели три казака пластуна; я кликнул их. Узнав меня, один из них отвязал каюк и переправился. — «Ну що, черкесин, хиба тревога?» — «Побачим», — отвечал я, и мы подплыли вниз по реке.
Надо тебе сказать, что с тех пор, как я воротился с охоты за порешнями, я все жил на той стороне Кубани, иногда в ауле у кунаков, большею частью в лесу на охоте. Часто, как и в этот раз, я встречался с партиями хищников, и тогда я приходил к реке и делал тревогу на посту или на какой-нибудь ватаге пластунов, и несколько уже партий было открыто по моей милости. Бережной атаман (начальник кордонной линии) знал меня и обещал мне крест. Но зачем мне был крест? Я не был природный казак, я даже не принимал присяги; если я служил русским, то делал это потому, что такая жизнь мне нравилась. Я был молод, ни разу я еще не убивал человека, а уже слыл джигитом, молодцом, и это мне нравилось. Казаки звали меня Черкесином за то, что я одевался по-черкесски, и почитали меня за колдуна. Бжедухи звали меня казак-адиге (казак-черкес. – germiones_muzh.).
Несколько раз случилось мне открывать следы хищников, которые возвращались с Кубани. Раз на линии была разбита большая партия шапсугов; те, кто уцелел, возвращались поодиночке в горы. Я был в это время на охоте и напал на след трех конных; след этот провел меня к Бжедуховскому аулу Дагири. Три лошади были привязаны к ограде, в средине широкого двора стояла сакля, в ней светился огонь. Мне пришло в мысль, что в этой сакле должны были скрываться хищники, лошади которых привязаны к ограде. Ночь была темная, сильный ветер гнал по небу черные облака. Я влез на вал, сухая колючка затрещала у меня под ногами. В сакле послышался разговор, я стал прислушиваться.
«Что это за шум слышал ты?» — спросил кто-то по-шапсугски. — «Ничего, — отвечал другой голос на том же языке. — Это наши лошади».
Уверившись таким образом, что хищники действительно скрывались в этой сакле, я потихоньку спустился опять к лошадям; отвязав их, я воспользовался минутой, когда сильный порыв ветра с шумом пробежал по камышовым крышам сакли, и тихо отъехал от ограды. Я прямо приехал к старшине аула и объявил ему, что в такой-то сакле скрываются три шапсуга-гаджирета. Он собрал несколько человек, и мы окружили саклю. Хозяин сам был беглый шапсуг. Он вышел к нам и стал уверять, что у него никого нет. «Стыдно тебе лгать, ты уже старый человек. Вот казак все видел», — сказал старшина. Тогда только старик увидел меня и догадался, что ему больше нельзя отпираться. — «Ой, яман, казак-адиге! — сказал он, сжав губы, так что зубы его стучали один об другой. Седая борода его тряслась, он чуть не со слезами начал упрекать меня. — Зачем ты обижаешь меня, старика. Ты знаешь наш адат, ты знаешь, что гость — святое дело для хозяина. Ты знаешь, что я не смогу выдать своих гостей, не положив вечного срама на свою седую голову, что ежели вы обидите или убьете их, то дети их наплюют на мою могилу, а мне уж недолго жить, я старик и никогда никто не обижал меня так! Лучше, если бы вы убили меня завтра вместе с ними на дороге. Разве не могли вы взять их завтра, разве вас мало? Это, видно, бог наказал меня за то, что я оставил родину и пришел жить с вами, неверными гяурами».
И он начал бранить бжедухов: «Вы трусы! Вас целый аул, а вы побоялись трех человек; где вам взять их в чистом поле! Вы изменщики, подлецы!»
Этими ругательствами он рассердил старшину. «Что вы слушаете этого старого шапсугского ворона! Идите в саклю!» — закричал он своим людям. Они бросились в саклю, но шапсуги уже ушли через сад. Старшина, хотел посадить в яму Урхая (так звали старика), но я выпросил ему прощение. Старшина взял у меня одну из лошадей; другие остались у меня. За одну из них хозяин ее прислал мне через Урхая 100 монет.
Урхай сделался моим кунаком. «Я думал, — говорил он, — что ты хотел осрамить меня, но я вижу, что ты не хотел меня обидеть. Ты добрый человек и сделал это потому, что ты принял присягу служить русским».
«Я не принимал присяги, — отвечал я. — Я вольный человек, не казак».
«Зачем же ты служишь русским? Зачем?..» — Я и сам не знал этого. — «Отец мой был хороший человек, воин; мне стыдно ничего не делать и сидеть дома, как бабе», — отвечал я ему.
Я правду говорил, я говорил, что думал...

граф НИКОЛАЙ ТОЛСТОЙ (1823 - 1860) «ПЛАСТУН (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПЛЕННОГО)»