March 18th, 2016

(no subject)

ВНУТРИ, В ДУШЕ, ПРЕСМЫКАЕТСЯ И ХОДИТ ДУХ ЛУКАВСТВА, ЭТОТ РАЗУМНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ (- не туда. - germiones_muzh.), ТО ЕСТЬ ПОКРЫВАЛО ТЬМЫ, ВЕТХИЙ ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ДОЛЖНЫ СОВЛЕЧЬСЯ ВСЕ ПРИБЕГАЮЩИЕ К БОГУ, ЧТОБЫ ОБЛЕЧЬСЯ ИМ В НЕБЕСНОГО И НОВОГО ЧЕЛОВЕКА, ТО ЕСТЬ ВО ХРИСТА. ПОЭТОМУ И ЧЕЛОВЕКУ НИЧТО ВНЕШНЕЕ НЕ МОЖЕТ ВРЕДИТЬ, ВРЕДИТ ЖЕ ТОЛЬКО ЖИВОЙ И ДЕЙСТВЕННЫЙ, В СЕРДЦЕ ОБИТАЮЩИЙ ДУХ ТЬМЫ; А ПОТОМУ, КАЖДЫЙ ДОЛЖЕН ПРОИЗВЕСТИ БОРЬБУ В ПОМЫСЛАХ, ЧТОБЫ В СЕРДЦЕ ЕГО ВОССИЯЛ ХРИСТОС. (Преподобный Макарий Великий)

ФИЛИПП ДЕЛЕРМ

НОЧЬЮ НА ДОРОГЕ

странная штука машина: она и уютный дом, и звездолет. Вот тебе мятные леденцы под рукой. А вот на приборном щитке - светящиеся звезды, зелено-электрического, холодного синего, бледно-оранжевого цвета. Не нужно даже радио - разве что послушать новости в полночь, уже скоро. Приятно отдаться езде. Казалось бы, все тут покорно тебя слушается, чуть повернешь или нажмешь: руль, переключатель скоростей, дворники, подвижные стекла. Но в то же время это она, кабина, несет тебя, ты в ее власти. Ты здесь в глухой обивке тишины и одиночества, почти как в кресле кинозала: вроде бы главное перед тобой фильм на экране, и ты его смотришь, но легкое воспарение тела показывает, что важно и другое: твоя согласная зависимость.

Снаружи, в лучах фар, между железной дорогой справа и кустарником слева, та же безмятежность. Но приоткрой окно - и тугая струя извне стегнет по сонной дреме; ворвется вихрем скорость. Снаружи сто двадцать в час ударная волна не меньше, чем у хорошего взрыва на путях.

Пронзаешь темноту. Проносятся щиты и указатели: Футуроскоп (большой парк с аттракционами в Пуатьё. –
germiones_muzh.), Пуатье Север, Пуатье - Юг, съезд к заповеднику "Болота Пуату" - французские названия, отдающие уроками географии. Но это пустой звук, слепая явь, которую сметаешь со сноровкой закоренелого лентяя; жмешь на акселератор, поглядывая на спидометр, - и нет больше этой виртуальной Франции, она пополнила число пропущенных уроков.

Кафетерий через десять километров. Там и остановимся. Издали надвигается и разрастается, как порт на исходе плавания, плоский силуэт освещенного собора. Бензоколонка "Super +98". На улице ветерок. Урчит счетчик, носик шланга с механически отмеренной щедростью извергает бензин. Столик кафетерия липковат, как на всех вокзалах и в ночных портовых забегаловках. Эспрессо с кусочком сахара. Был бы кофе, а какого вкуса - не все ли равно. Горячо, горько. Ступаешь тяжело, глядишь рассеянно, скользишь глазами по лицам редких посетителей, но ни с кем ни слова. И наконец забираешься снова в свой корабль, втискиваешься в свою ракушку. Сна как не бывало. И не беда, что еще далеко до рассвета.

фэйсконтроль от Барнабо Висконти (Италия, XIV век)

мессер Бельтрандо из Имолы посылает послом к мессеру Бернабо некоего нотария; Бернабо, увидев, что он мал и желт, обращается с ним, как тот этого заслуживал
Не так давно, в бытность свою синьором Имолы, мессер Бельтрандо из рода Алидози послал послом к мессеру Бернабо, синьору Милана, некоего нотария; звался этот нотарий (секретарь. - germiones_muzh.) сер Бартоломео Джиральди и был он человечком невзрачным, очень малого роста, темным и желтым, и с такими желтыми глазами, словно у него разлилась желчь. Прибыв туда, где находился синьор, он застал его на лестнице готовым сесть на коня, и конь был там, и слуги уже стояли у стремени. После того как посол этот, каким мы его описали, сделал поклон синьору, мессер Бернабо с самой же первой минуты не то что не поглядевший на него, но все время отворачивавшийся в другую сторону, сказал ему: «Ну, говори, что тебе нужно!»
И в то время, как тот говорил, мессер Бернабо, повернувшись к нему спиной, позвал одного из своих слуг и сказал: «Пойди, оседлай такого-то коня, удлини, на сколько сможешь, стремена и приводи коня сейчас же сюда». (Барнабо Висконти нравом был крут - свою огромную псарню, к примеру, он в принудительном порядке поручал миланским жителям, расселяя борзых по бесплатным "квартирам", а легата римского папы заставил съесть непонравившееся послание на мосту, повелев: "выбирай - есть или пить воду?" - germiones_muzh.)
Слуга быстро ушел и привел коня в том виде, в каком приказал ему синьор. Увидя коня, синьор подозвал к себе слугу и сказал ему: «Когда я скажу вам или сделаю знак, помогите этому послу сесть на коня и не укорачивайте стремян», и как он сказал, так и было сделано. Между тем мессер Бернабо сказал послу: «Мессер посол, садитесь на этого коня и по дороге вы побеседуете со мной».
Сказав это, синьор сел на коня. Увидев это, посол собрался сесть на коня с длинными стременами, но, так как он не мог сделать этого, то был подсажен слугами как ребенок. Синьор ехал быстро; посол, не имея возможности ни примириться с положением, ни укоротить стремена, поспевал как мог. Конь, которого синьор велел привести, шел, все время сердясь и заваливаясь (потому что Джиральди, трясясь без стремян, набивал ему холку. - germiones_muzh.), а мессер Бернабо говорил: «Говорите, что вам нужно. Предоставьте коню идти». А сам только изредка посматривал на посла.
Тот ехал, борясь со своим положением и болтаясь в седле, причем ножки его свешивались до половины чепрака. Все то, что он говорил, он говорил на разные лады, словно какой-нибудь мадригал, в зависимости от получаемых толчков, которых было не мало. А мессер Бернабо чем больше видел, как качается из стороны в сторону посол, тем больше приговаривал: «Продолжай же рассказывать о своих делах - я разберу тебя хорошо».
Коротко говоря, Бернабо протаскал посла таким образом четыре часа, так что тот не раз готов был свалиться на землю и никак не мог подобрать под себя платье или устроиться так, чтобы не то, что ноги, но и ляжки не обнажались. В конце концов, будучи человеком далеко не цветущего здоровья, вернулся он ко двору, откуда они выехали, совершенно растерзанным, еще более желтым и жалким, чем когда-либо. Синьор же, сойдя с коня, сказал, что даст ему ответ, и поднялся в дом.
Когда посол сходил с коня, то зацепился за обе луки (полой одежды - юристы-нотарии ходили в мантиях. - germiones_muzh.) и совершенно повис в воздухе. В то время, как он висел на локоть от земли, конь внезапно повернулся, и он чуть было не свалился. В конце концов, он еле-еле стал на твердую землю. За все время пятнадцатидневного пребывания своего в Милане посол ни разу не смог явиться к синьору, и если и получил все же ответ, то он был передан ему через других. Так он и вернулся к синьору, которым был послан. Узнав от своего жалкого желтого посла о приеме, которого тот был удостоен, он понял, что мессер Бернабо поступил так из-за тощего и печального вида его посланца, напоминавшего скорее иволгу, нежели человека.
Когда кому-нибудь приходится посылать послов, то, выбирая их, следует проявлять больше внимания, чем это делается обычно. Послы должны быть людьми пожилыми и мудрыми, представительной наружности. Иначе тому, кто посылает их, бывает мало чести, а еще меньше тем, кого посылают. Так случилось и с желтым послом, о котором сказано выше.

ФРАНКО САККЕТТИ (1332 - 1400). ТРИСТА НОВЕЛЛ

ЭРНСТ ЯНДЛЬ

a man of achievеment


он утомляется
из ничего
устало
лежит
не засыпая
и не желая спать
он и так спал всю ночь
и встал из постели в девять с желанием
сразу снова лечь
тем не менее побрился и принял ванну
с досадой оделся
пошёл на почту
где у него есть ящик до востребования
чтобы почтальоны держались от него в стороне
в ящике что-то было
на обратном пути он не купил минеральной воды
чтобы не заходить в магазин
может попить и водопроводную
не больше заражена чем он сам

тут начинается дождь и этот звук не неприятен
сесть к машинке и писать строчки
это не то чтобы собраться с силами а что-то
вроде привычки чесать одно и то же место которое не чешется
дождь усиливается и он закрывает окно
чтобы не мочить и так гнилые внутри переплёты
и только успел он его закрыть как дождь кончается
поэтому он открывает которое рядом с ним
чтобы при вдохах слышать меньше запаха пыли

вместо «сраное утро» он мог бы вписать
название «мутное утро»
и то и другое хотя и метафорично но в общем не очень
такие размышления наводят его на мысль о том
как измучило его думать
с тех пор как думать стало пассивным и ворочающимся
как он ворочается в постели когда не может уснуть
если он при этом закрывает глаза ему видится прямо перед лицом
массивное волнистое облако в котором открываются глаза
и похожие на рот и влагалище телесные щели
и вырисовываются носы
так что он может собирать ужасающие лица
и искать в них сходства со знакомыми
пока его несмотря на принятые транквилизаторы не охватывает активный страх
тогда он открывает глаза чтобы лучше
видеть отвратительную комнату и свой отвратительный взгляд
или даже чтобы встать и выпить стакан воды
деятельность которая ему никогда не кажется бессмысленной
или чтобы сесть за машинку как уже было и написать что уже было
что потом можно будет воспринимать как то что есть или
если захотеть и смочь как то чего нет

рядом с ним лежит сегодняшнее письмо с почты
кажется английского формата
внутри датировано 20 июля '78 но снаружи
с почтовым штемпелем кембридж 1 августа к его достойному
упоминания пятьдесят третьему дню рождения
(то и дело он закуривает сигарету это будут
от сорока до пятидесяти в день
и то и дело он думает о раке лёгких
но гораздо реже)
в этом письме от него требуют снова
заполнить анкету в стиле who's who и
прислать её самое позднее 4 сентября так что
учитывая что сегодня 12 августа он должен успеть
хотя его смущает
что следует приложить два недавних фото
которые придётся искать

справочник о котором идёт речь
имеет говорящее название «men of achievement»
и описывается в пояснении как
«listing of achievements of over 5000 men
like yourself
throughout the world»

он только что закурив вышел
выпить стакан воды
и повторить это действие
без принуждающей к этому жажды
скорее он ощущает сухость во рту
возможно от курения
от вечерней выпивки
или таблеток

сейчас час пополудни и обед он пропустит
чтобы не выходить из дома и не идти в ресторан
или же съест как на завтрак
один хлебец с обезжиренным творогом и чашку кофе
(его вес на 5 кило больше нормы)

он не может пожаловаться на скуку
несмотря на продолжительные периоды одиночества почти ежедневно
но без перерыва и очень сильно и почти на границе жалости
он винит себя во всей своей прошлой жизни
просто он катился без всякого расчёта
постоянно калеча ту горстку людей
с которыми его связывала любовь
(остальные наверняка знают почему
они обходят его за версту)

(в конце концов
он перешёл на кофе с хлебцами
хлебцы из-за простоты потому что сухие)

об улучшении думать не приходится
об ухудшении напротив приходится постоянно
к тому же он настолько вжат в свой способ жить
что вырваться наружу кажется возможным только посмертно
но и смерть не добавляет надежды
только как представление о погасшем сознании
потому что он может думать и дальше своей смерти
что его именно сейчас и мучает

ещё глоток
вода принесла ощущение прохлады в его рот
поэтому он сразу же повторил походя заметив
что ладони немного вспотели

как быть джигитом. Азбука для казаков и горцев (первая половина XIX века). XII серия

II
рассказ о том, как Волковой вышел из острога, как сделался пластуном и как в первый раз убил человека

1
три месяца уже сидел я в остроге. Когда, наконец, пришел ко мне Аталык, он не узнал меня: я оброс бородой, нечесаные волосы лежали на плечах, как у цыгана, загар, который прежде не сходил с моего лица, пропал, я казался бледен, глаза мои впали. Радостную весть принес мне Аталык; было средство выйти из острога. Недалеко от Бжедуховского (бжедухи черкесское племя. – germiones_muzh.) аула Трамда в лесу жил гаджирет («уходец» из своего аула, живущий боевой жизнью. – germiones_muzh.) Муггай; он был уже старик, но джигит и наездник. У него всегда был притон гаджиретов всех племен; всякий, кто хотел чем-нибудь поживиться на линии, шел к Муггаю, и он всякий раз счастливо водил партии хищников на линию (- линию пограничных казачьих станиц. В набег. – germiones_muzh.). Можно представить, как хотел Атаман достать седую голову этого старика. Он давал за нее 10 червонцев (думаю, екатерининских, то есть = 250 рублей серебром. – germiones_muzh.), а в те время это были большие деньги; но казаки, пластуны, хотя часто бродили в Трамдинском лесу, но без провожатого не решались идти к сакле Муггая, из жителей ни один не решался быть им провожатым, убить или схватить Муггая, когда он приходил в аул, никто и думать не смел. Лучшие наездники и многие князья были его кунаками и жестоко отомстили бы за него. Аталык взялся провести казаков к сакле Мугтая и просил за это моей свободы. Атаман согласился; я, разумеется, тоже; я готов был купить свою свободу не только жизнью какого-нибудь горца, которого я в глаза не видал, но и жизнью более мне дорогого человека. А чья жизнь была дорога мне? Аталыка, правда, я любил, но его всегда серьезный вид, его скрытность, его вечные рассказы про канлы, про убийство делали то, что я не очень бы жалел о его смерти. — Павлюк или Бесшабашный? — Я, может быть, даже был бы рад смерти последнего. — Оксана?.. Нет, я никого не любил! Может быть, это было и лучше! Я был сирота, моя жизнь не была нужна никому, и мне никого не было нужно. Мне было нужно небо, солнце и свобода!
С нетерпением ждал я вечера, когда Аталык должен был придти за мной и принести оружие, чтобы идти с ним на это кровавое дело. Сколько раз мне казалось, что он подходит к дверям, и я весь дрожал, как в лихорадке; мне казалось, что сквозь стену я вижу небо и облака, которые бежали по нему, догоняя друг друга. Но это был не он. Это был часовой, который ходил взад и вперед, и стук ружья, когда он останавливался, как будто будил меня, и я снова начинал ждать и смотреть на тонкую струйку света, который проходил в окно моей тюрьмы. Наконец, этот луч поднялся на противоположную стену; это значило, что солнце садится. Опять что-то зашумело; это был Аталык. Он принес мне платье и оружие; я начал одеваться. Я был совершенно счастлив, но не верил своему счастью, до тех пор пока мы не вышли из города и не сели на каюк (долбленый челнок. Узок, быстр, неустойчив. – germiones_muzh.). Каюк отчалил; я сидел на носу и глядел на город (- думаю, Темрюк. – germiones_muzh.), который как будто убегал от нас, как будто он вместе с солнцем тонул в зелени садов; наконец только кой-где над садами виден был синий дымок, резко отделявшийся от ярко-красного цвета неба. — Солнце садилось… Я вспомнил Пересыпную и Оксану, но мне не было грустно; я так был счастлив, что я свободен.
Когда мы переправились и поднялись к аулу, ворота уж были заперты. Нас дожидались три казака, которые должны были идти с нами. Аталык сказал часовому, что мы идем на охоту за куницами; с ним была Убуши. Я очень обрадовался, увидав эту собаку; она тоже, кажется, узнала меня и беспрестанно ласкалась ко мне, толкая меня под колено острой своей мордой. Она напомнила мне моего Атласа и Сайгака и это время, когда я был совершенно счастлив, я жалел об них — об собаках! Дурное животное человек, он никогда не бывает, доволен! Я часто смотрю на ястребка, что у нас называется погуль, когда он неподвижно стоит в воздухе, быстро махая крыльями и поводя головой: он верно ни о чем не думает, он верно тогда совершенно счастлив, как человек никогда не может быть счастлив, потому что всегда он что-нибудь носит в голове, или желает чего-нибудь или вспоминает то, что прошло, как я теперь! Зачем я теперь рассказываю тебе то, что давно прошло, рассказываю о людях, которые тоже давно прошли! Зачем тебе знать это? Разве мало тебе своей жизни, что ты хочешь знать чужую жизнь, жить чужой жизнью?!.
(- все так. Все так. Адиги говорят: учи дочь, чтоб слышала невестка… Но своего ума другому не добавишь, друган. - germiones_muzh.)
Мы ночевали у старшины. Утром, когда надо было идти, Убуши захромала. Мы долго совещались между собой (мы говорили по-ногайски нарочно, чтобы хозяева могли нас понимать), как будто нам было очень досадно, что собака захромала; наконец, мы решили как будто идти без нее и ночью караулить оленей. Аталык позвал хозяина и попросил его подержать собаку до завтрашнего утра, простился с ним, и мы пошли.
«А хорошо сделала Убуши, что захромала», — сказал я, — «Да, она знала, что она нам будет мешать. Это такая собака, она все знает», — сказал Аталык и улыбнулся. Я видел, что он шутит, но казаки поверили и важно рассказывали, что есть такие собаки, которые больше знают, чем человек, которые видят духов, что обыкновенно это бывают черные собаки, как Убуши. Они даже с каким-то страхом смотрели на Аталыка, который молча шел впереди. Наконец, мы взошли в лес и, выбрав поляну, сели отдыхать и дожидаться заката солнца. Закусив, казаки легли спать.
Долго мне не спалось; я смотрел на небо, любовался, как облака, проходя мимо солнца, то покрывают поляну тенью и она будто засыпает и только ветер чуть шевелит листья деревьев, словно крадется по лесу, то вдруг поляна освещается, как будто блестит в лучах солнца. Тогда я, закрывая глаза, ложился навзничь и чувствовал, как солнце печет мне лицо, как ветер шевелит мои волосы; мне казалось, я слышу, как идут облака по небу. Я был совершенно счастлив; я так давно не видал ни солнца, ни неба, ни облаков, так давно не был на свободе! Я начал засыпать, когда вдруг слышу какой-то шум, как будто звон над собой; я открыл немного глаза: белые лебеди летели по голубому небу. Я начал думать о лебедях, мысли мои мешались. Я уже начинал видеть какой-то сон, когда Аталык разбудил меня.
«Возьми свое ружье и стреляй, — сказал он мне, показывая на лебедей, — я посмотрю, как ты стреляешь, а аульцы пусть думают, что мы охотимся». Я выстрелил. Лебеди вдруг повернули направо и стали подыматься еще выше; один только как будто пошатнулся при выстреле, потом стал отставать и наконец, кружась, опустился на поляну. Я подошел к нему. Согнув шею, он как-то гордо и вместе жалобно смотрел на меня; какой-то упрек был в его неподвижных, уже мертвых глазах. — Странное дело: я шел убивать человека и мне стадо жаль лебедя! «Зачем я убил его?» — думал я, таща его за шею к Аталыку.
Я уже больше не ложился, сон мой прошел. Я начал разговор с Аталыком. «Что ты сделал с Убуши?» — спросил я. — «Ничего, я подвязал ей ноготь; завтра это пройдет». — «А слышал ты, что говорили казаки?» — «Да, они много правды говорили; многие думают, что у зверя нет души, это неправда! Много звери знают такого, чего не знает человек». Я думал в это время об убитом лебеде: чувствовал ли он свою смерть?
Может быть, и я, который теперь так счастлив, буду через час убит? И мне стало страшно. Я чувствовал тот же страх, как когда въезжал в сосновый лес в Наткокуадже (- впервые, еще ребенком. – germiones_muzh.). Я рассказывал тебе об этом. Между тем Аталык продолжал говорить; я почти не слушал.
— Раз, это было давно…

граф НИКОЛАЙ ТОЛСТОЙ (1823 - 1860) «ПЛАСТУН (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПЛЕННОГО)»