March 13th, 2016

(не про политику)

я по-прежнему ничего не хочу вам сказать про политику – уж извините.
Ни про нашу железобетонную государственность в которую недостучишься, ни про украинскую тряпочную, ни про американскую с фасадом из пончиков на авианосцах и подвалом из кредитов… - Выбирайте, кому какую. Дело личное. Но на двух стульях не сидите.
Ни про очередную боевую операцию под Ясиноватой, с 31 «двухсотым» с киевской стороны – наверно, им надо… (Но, хлопцы, не умеете – так не беритесь. Ведь стыдно ж. Бесполезная мясорубка).
Ни про Савченку, хоть я про нее знаю много (я ее не захватывал лично – не имею такой чести:). Однако в наших луганских местах она бывала. Дама была наглая, и законы войны знала, судя по поведению на первом допросе, хорошо – что говорит об опыте. Но получила она по жизни уже много, в том числе такого, о чем не пишут, и проклинать ее и желать собачьей смерти я не стану. Позиция Москвы понятна: «Груздев будет сидеть. Я сказал!!!» - Многие сидеть будут и лежать в самых разных краях света, ребята. И по профессии, и просто так. Нечего хвалиться этим).
Ни про Сирию, хоть броня наша крепка и ракеты быстры.
Ни про NIRP-ПОПС.
Ни про углеводороды.
Ни про Шарапову с Мутко.
Ни про Клинтоншу, ни про Трампа.
- Всё это не так уж интересно.
Моя дедукция подсказывает, что всем нам, на этой планете, будет трудно. - А кому будет хуже, увидите сами.
Я не желаю вам ни трусости – потому что трус не живет а выжидает, ни голимого расчета – кто считает тот как известно просчитается, ни даже удачи – она разная бывает и любовь короткая с ней.
Но желаю вам счастья! И места на Земле где вы будете нужны, потому что бежать последнее дело. А обстоятельства – они меняются. И даже, иногда, к лучшему:)
Еще раз, простите меня.

взрослые и дети (Париж 1950-х)

- …у кого-кого, а у вас должен быть богатый жизненный опыт. Говорят, в такси чего только не насмотришься.
- Откуда ты взяла?
- Это я в нашей газете прочитала, в "Воскресном санмонтронце", очень клевая газетенка, даже для провинции: там все есть, и знаменитые любовные истории, и гороскоп, в общем - все. Ну и вот там писали, что шоферы какой только сессуальности не повидали, всех видов, всех сортов. Начиная с пассажирок, которые хотят расплачиваться натурой. С вами такое часто бывало?
- Ладно! Хватит!
- На все один ответ: "Ладно! Хватит!" Наверное, вы индивид с подавленным сессуальным влечением.
- Боже! Как она мне надоела!
- Чем возмущаться, лучше расскажите о ваших комплексах.
- Чего только не приходится выслушивать!
- Наверное, вы просто боитесь женщин?
- Я пошел вниз. У меня голова кругом идет. Не от этого (жест). А от таких, как ты, девочка.
На этом он удалился и через несколько мгновений оказался всего лишь в нескольких метрах над уровнем моря. Габриель с потухшим взором ждал их, положив руки на широко расставленные колени. Увидев Шарля без племянницы (Зази племянница Габриеля. Приехала в Париж впервые прокатиться на метро – а метро закрыто по случаю революции против де Голля. – germiones_muzh.), он тут же вскочил, и лицо его приобрело зеленовато-встревоженный оттенок.
- Неужели ты это сделал?! - воскликнул он.
- Тогда бы ты услышал стук падающего тела, - невесело пошутил Шарль и сел рядом.
- Это што! Это было б ничего. Но зачем ты оставил ее там одну - я тебя спрашиваю?!
- Все равно у выхода ты с ней встретишься. Не улетит же она!
- Да, но сколько она дров наломает, пока не спустится вниз (вздох). Если бы я только мог предположить!
Шарль продолжал молча сидеть рядом. Тогда Габриель принялся разглядывать башню, смотрел на нее долго и внимательно, а потом сказал:
- Не понимаю, почему Париж всегда сравнивают с женщиной. С такой-то штукой посередине. До того, как ее построили, наверное, можно было. Но теперь! Это как женщины, которые превращаются в мужчин от слишком интенсивных занятий спортом. Об этом в газетах писали.
...(Молчание.)
- Ты что, язык проглотил? Скажи, что ты об этом думаешь?
Тогда Шарль издал протяжный, заунывный звук, похожий на ржание, обхватил голову руками и простонал.
- И он туда же, - простонал он, - и он... Везде одно и то же... Опять эта сессуальность... Только об этом и говорят... Повсюду... Все время... Омерзительно... Разложительно... Все только об этом и думают...
Габриель заботливо похлопал его по плечу.
- Ты что, чем-то расстроен? - спросил он так, между прочим. - Что случилось?
- Это все из-за твоей племянницы... Чтоб она!..
- Эй, ты! Потише! - воскликнул Габриель, отдернул руку и воздел ее к небу. - В конце концов это моя племянница. Попридержи язык. а то и твоей бабушке достанется.
Шарль в отчаянии махнул рукой. Вскочил.
- Послушай,- сказал он. - Я, пожалуй, пойду. Я не хочу больше с ней встречаться. Прощай.
И он ринулся к своей таратайке. Габриель побежал за ним:
- Как же мы домой доберемся?
- На метро.
- Тоже мне, шутник. - пробурчал Габриель, отказываясь от дальнейшего преследования.
Такси уехало.
Оставшись стоять посередине улицы, Габриель погрузился в размышления, а затем сказал следующее:
- Ничто иль бытие, проблема вот лишь в чем. То вниз, то вверх, туда-сюда. О человек! Ты столько суетишься, что вот тебя уж нет! Уносишься в такси, увозишься в метро. Но башне этой дела нет и Пантеону тоже. Париж всего лишь сон - прекрасное виденье. Зази виденье лишь, проскользнувшее во сне (или в кошмаре), история же эта всего лишь виденье виденья, сон, увиденный во сне, чуть больше, чем просто бред, напечатанный на машинке дураком-писателем (ах! извините!). Вон там, подальше, еще чуть дальше, за площадью Республики - скопление могил парижан, которые здесь жили раньше. Они поднимались и спускались по лестницам, ходили взад-вперед по улицам так много суетились, что наконец исчезли. Появились на свет они благодаря акушерским щипцам - унес их катафалк, а тем временем башня ржавеет и Пантеон разрушается еще быстрее, чем кости этих еще совсем земных мертвецов разлагаются в пропитанной заботами земле этого города. Но я-то жив, и это все, что знаю. Ибо о таксисте, сбежавшем в своей наемной таратайке, или же о племяннице, зависшей где-то в трехстах метрах над землей, или же о моей супруге, нежнейшей Марселине, оставшейся дома, я знаю в данный момент, находясь здесь, лишь то, что мог бы выразить стихом александрийским: они почти мертвы, раз их со мною нет. Что вижу я вдали, за лесом сим голов простоволосых!
Вокруг него действительно собрались туристы, принявшие его за второго экскурсовода. Все повернулись и стали смотреть в ту же сторону, что и он.
- А что там, собственно говоря, виднеется? - спросил один из туристов, обладавший наиболее глубокими познаниями в области французского языка.
- Да, что там интересного? - спросил другой.
- Действительно,- вмешался третий. - На что мы должны смотреть?
- Шомыдолжсмареть? - переспросил Габриель. - Вот, пожалуйста (плавный жест), Зази, моя племянница, выходит из башни и направляется к нам.
Кинокамеры застрекотали. Девочку наконец пропустили вперед. Она хихикнула.
- Что, дядюшка? Полный сбор?
- Как видишь,- ответил довольный Габриель. Зази пожала плечами и посмотрела на собравшихся. Не обнаружив среди них Шарля, она тут же выразила свое недоумение.
- Отвалил, - сказал Габриель.
- Почему?
- Нипачему.
- Ни почему - это не ответ.
- Ну уехал, и все тут.
- Но ведь должна же быть причина?
- Знаешь, Шарль вообще... (жест). (- у Шарля была трудная личная жизнь: он помещал объявы в брачные газеты, жаловался на жестокосердие женщин, а параллельно перепихивался с соседской официанткой Мадо Крошкой-ножкой - но жениться на ней почему-то не собирался. - germiones_muzh.)
- Ты не хочешь мне сказать?
- Сама не хуже меня знаешь.
Тут вмешался какой-то турист:
- Мале бонас хорас коллокамус и вообще дицис исти пуэлле the reason why this man Carles went away (- вначале по латыни: «плохо используем хорошие часы», по-франзюсски: «и вообще», по-латыни: «скажи этой девочке», и по-английски: «почему этот человек Шарль ушел». - Словом, полиглот хренов. – germiones_muzh.).
- Послушай, старик,- сказал ему Габриель. - Не суй свой нос в чужие дела. She knows why and she bothers me quite a lot (по-английски: «Она знает, почему, и она доставляет мне много беспокойства». – germiones_muzh.).
- Вот это да! - воскликнула Зази. - Теперь ты что, по-заграничному заговорил?!
- Я не нарочно! - ответил Габриель, скромно потупя взор.
- Мost interesting (по-английски: «Очень интересно». – germiones_muzh.), - произнес один из туристов. Зази опять вернулась к волнующему ее вопросу.
- Да, но я такинипаняла, почему Шарлятвалил?
Габриель занервничал.
- Потому что ты говорила с ним о вещах, которых он не понимает, ему об этом еще рано знать.
- Ну а ты, дядя Габриель, если б я тебе сказала что-нибудь непонятное, о чем тебе еще рано знать, что бы ты сделал?
- Скажи, там видно будет, - сказал Габриель с опаской.
- Вот, например, - безжалостно продолжала Зази, - если я тебя спрошу, гормосессуалист ты или нет? Тебе это будет понятно? Тебе еще не рано об этом знать?
- Most interesting, - сказал один из туристов (кстати, тот же, что и в прошлый раз).
- Бедный Шарль, - вздохнул Габриель.
- Ты будешь отвечать, да или нет? - закричала Зази. - Ты понимаешь, что значит слово "гормосессуалист"?
- Разумеется, - заорал Габриель, - тебе что, нарисовать?
Заинтересованная толпа тут же приняла его предложение. Некоторые даже зааплодировали.
- Слабо тебе! - сказала Зази.
Именно в эту минуту появился Федор Баланович.
- Быстренько! Быстренько! - заорал он. - Шнель! Шнель!!! Все в автобус! Пошевеливайтесь!
- Where are we going now (- А теперь куда мы идем. – germiones_muzh.)?
- Сент-Шапель,- ответил Федор Баланович. - Это - жемчужина готического искусства. Поторапливайтесь! Шнель! Шнель!
Но поторапливаться туристы не хотели, поскольку их очень интересовало то, что происходило между Габриелем и его племянницей.
- Видишь? - говорила последняя последнему, который, разумеется, ничего не нарисовал. - Видишь, тебе слабо!
- Боже! Как она мне надоела! - восклицал последний.
Федор Баланович, самонадеянно садясь в автобус, внезапно обнаружил, что за ним последовали только три-четыре недоноска.
- Что за дела, - заорал он. - А как же дисциплина? Куда они все подевались, черт возьми?
Он несколько раз посигналил. Ни на кого, однако, это впечатления не произвело. Лишь только полицейский, которому было предписано следить за соблюдением тишины, посмотрел на него недобрым взглядом. Поскольку Федор Баланович не хотел вступать в вокальный конфликт с такой важной птицей, он покинул кабину и направился к руководимому им коллективу, чтобы уяснить для себя, чем, собственно, вызвано неповиновение подчиненных.
- Да это же Габриэлла! - воскликнул он (качок Габриель работал в ночном кабарэ балериной. Потому его многие считали гомиком, хоть он и жил с женой Марселиной. Sapienti sat. - germiones_muzh.). - Чего ты тут делаешь?
- Тсс! Тсс! - сказал Габриель, в то время как круг его поклонников с наивным энтузиазмом приветствовал эту встречу в верхах.
- Надеюсь, ты не будешь изображать им сейчас "Умирающего лебедя" в пачке? - сказал Федор Баланович.
- Тсс! Тсс! - снова прошипел Габриель, опять не проявляя желания выразить свою мысль в более развернутом виде.
- Что это за девчонка? Почему ты ее с собой таскаешь? Где ты ее подобрал?
- Это моя племянница. Я бы тебя попросил с большим уважением относиться к моим, пусть даже несовершеннолетним, родственникам.
- А это кто такой? - спросила Зази.
- Это мой приятель,- сказал Габриель. - Федор Баланович.
- Вот видишь,- сказал Федор Баланович. - Теперь я уже не работаю бай-найт. Я поднялся вверх по социальной лестнице и вожу этих дураков в Сент-Шапель.
- Может, ты нас домой подвезешь? Из-за этой чертовой забастовки путей и извращений, чего не захочешь - все нельзя. Ни одного такси на горизонте.
- Что, неужели домой?? Еще рано, - сказала Зази.
- В любом случае мы должны прежде всего охватить Сент-Шапель до закрытия. А потом,- добавил он, обращаясь к Габриелю, - я постараюсь отвезти тебя домой.
- А Сент-Шапель - это действительно интересно? - спросил Габриель.
- Сент-Шапель! Сент-Шапель! - раздались вопли туристов, и те, кто испускали этот туристический вопль, в едином мощном порыве увлекли Габриеля к автобусу.
- А он им понравился, - сказал Федор Баланович, обращаясь к Зази, которая, как и он, оказалась в последних рядах.
- Неужели ш вы думаете, - сказала Зази,- что я поеду в одном автобусе с этими тюфяками?
- Мне это совершенно безразлично, - сказал Федор Баланович.
И он опять сел за руль перед микрофоном, которым тут же и воспользовался.
- Пошевеливайтесь! - весело промегафонил он. - Шнель! Шнель!
Поклонники Габриеля уже успели удобно усадить его в кресло и, вооружившись соответствующей аппаратурой, измеряли давление световых волн, чтобы спортретировать его против света. Несмотря на то, что Габриель был польщен таким вниманием, он тем не менее поинтересовался судьбой своей племянницы. Узнав от Федора Балановича, что означенная племянница отказалась присоединиться к движению масс, он вырвался из заколдованного круга иностранноговорящих, вышел из автобуса, кинулся к Зази, схватил ее за руку и потащил к дверце.
Кинокамеры застрекотали.
- Мне больно! - орала взбешенная Зази. Но и ее унес к Сент-Шапель автобус с тяжелыми шинами.

IX
- Разиньте зенки, сборище придурков! - сказал Федор Баланович. - Справа вы сейчас увидите вокзал Орсэ. В смысле архитектуры - не хухры-мухры. И даже если мы опоздаем в Сент-Шапель - а так скорее всего и будет, ведь сейчас столько пробок из-за этой чертовой забастовки, - вам потом будет чем утешиться.
Слившись в порыве всеобщего и полного непонимания, туристы дружно разинули рты. Наиболее фанатичные, вообще не обратив никакого внимания на брюзжание мегафона, уселись задом наперед с ногами на сиденья и принялись с чувством разглядывать архигида Габриеля. Он улыбнулся, и тогда в их сердцах проснулась надежда.
- Сент-Шапель, - пытались произнести они, - Сент-Шапель...
- О да, - ответил он любезно, - Сент-Шапель (пауза, жест) - истинная жемчужина готического искусства (жест, пауза).
- Слушай, может, хватит нести околесицу? - злобно сказала Зази.
- Продолжайте, продолжайте, - закричали туристы, заглушая голос девочки своими криками. - Мы хотим внимать! Мы хотим внимать! - дружно скандировали они, силясь вспомнить что-нибудь из пособия по интенсивному обучению иностранному языку.
- Надеюсь, ты все-таки не пойдешь у них на поводу, - сказала Зази.
Через ткань брюк она прихватила немного его плоти и изо всех сил ущипнула. Было настолько больно, что крупные слезы потекли по щекам Габриеля. Туристы, при всем своем обширном космополитическом опыте, впервые видели, как плачет гид. Они забеспокоились…

хлеб с солью и растительным маслом - у нас и в Италии

люди "старого образца", которые жили и в деревне а не на даче, служили, были, участвовали и привлекались - наверняка помнят этот вариант "еды", самый простецкий и бедный. - Но оттого не нелюбимый!
Хлеб (черный, настоящий, плотный). Капнуть растительного масла (живого подсолнечного, и поводить пальцем обязательно, распределяя). И соль (насыпать сколько хочешь и сколько будет).
Помните?
И в Италии первой половины прошлого века крестьяне ребятишкам отрезали краюху (крестьянский хлеб Италии пшеничный, но плотный, с хрустящей корочкой из каменной печи, и совсем несоленый). Капали растительного масла (оливкового: кто нюхнул настоящее, не забудет). И насыпали соли (крупной такой. Как у нас еще в "той жизни").
- Ну, беги на речку купаться, Джаннино! Пока тебя не припахали:)

как быть джигитом. Азбука для казаков и горцев (первая половина XIX века). VIII серия

…Али-бай-хан тоже видел, что Аталык очень меня любит, и я заметил, что не только он, но даже и Нурай стал смотреть на меня с уважением. Все татары очень уважали Аталыка. Али-бай-хан подарил мне лошадь, на которой я приехал. Нурай обещал приехать на лаву и сдержал свое слово. Казаки согласились взять меня в набег, а его в вожаки (как увидите далее – скорей только в проводники. – germiones_muzh.).
По словам его, переправившись через Кубань, нам надо было идти верст 10 до реки, которую черкесы называют Куапсе, а казаки — Рубежный Лиман, и, переправившись через нее, остановиться верст за 5 до Двух Сестер (гора. – germiones_muzh.). Это уже было предгорье Над-Кокуаджа. Гора эта, хоть и не велика, но дорога дурна, или, лучше сказать, дороги совсем нет, надо идти лесом, потому что на дороге, по которой ездят обыкновенно черкесы, стоит их пикет. Решились выступить ночью и дневать в лесу: Нурай обещал в два часа провесть нас через гору до речки, по которой уже поселения горцев. Оттуда вверх останется, — говорил он, — верст пять до долины, где зимуют стада всех окрестных аулов. Мы дневали, как условились, у подошвы Двух Сестер в лесу. День был ясный, и морозный густой иней шапками лежал на деревьях и блестел на солнце, как серебро. Снег хрустел под ногами наших коней, которые, поевши овес, стояли, повесив головы и вздрагивая от холода; огонь наш чуть дымился: мы боялись разложить большой костер, чтобы не открыть себя. Сизые витютни (дикие голуби. – germiones_muzh.) кружились над дымом и смело садились на деревья около нас. Видно было, что человек редко бывал в этой глуши; пропасть следов заячьих, лисьих и оленьих по всем направлениям скрещивались и разбегались по лесу. — «Смотри: долгонос!» — сказал один из казаков. И действительно, долгонос (кулик вальдшнеп. – germiones_muzh.) вился над дымом. «Видно, что здесь есть близко где-нибудь теплое ущелье; где они зимуют». — «Верстах в двух отсюда в балке (балка это овраг. – germiones_muzh.) есть горячий источник», — отвечал наш вожак, «Зачем же ты нас не привел к нему? Авось либо там было бы не так холодно», — сказал один из казаков, потирая руки. — «Туда не проедешь верхом, а пешком, ежели хотите, так пойдем».
Несколько казаков отправились с вожаком, другие стались при лошадях. Я пошел с ними. Мы шли целиком. Несколько раз мы поднимали оленей; сороки и дятлы с криком следили за нами, перелетая с одного дерева на другое. Иней сыпался с деревьев. Перейдя два перевала, мы очутились на краю балки или, лучше сказать, пропасти, на дне которой протекал источник. Густой пар, как туман, поднимался над ним: кругом чернела земля, не покрытая снегом. Мы спустились к воде и уселись на зеленой траве, которая росла по берегам. Птицы всех родов, которых мы испугали, голуби, долгоносы, фазаны, куропатки, перепела и разные птицы, которых я никогда не видал, с криком летали и вились над нашими головами, наконец, успокоились и уселись на берегу воды или в кустарниках на другой стороне балки, которая была еще круче, чем та, по, которой мы спускались. Иногда на краю этой каменной стороны показывался тур и вдруг бросался вниз головой с высоты, потом вскакивал на ноги, начинал спокойно пить, или, увидав нас, как стрела, мчался по ущелью и пропадал в лесу. Все это я очень хорошо помню, потому что это новое место, новое положение мое, все это меня занимало. Я с удовольствием смотрел, как сокол, вдруг появившийся в небе, как пуля, проносился по долине и потом плавно подымался опять в небо. Испуганные птицы старались скрыться, но всегда неудачно. Он, как камень, падал вниз и всякий раз, когда опять подымался вверх, в его когтях была добыча. Наконец, я заметил, что лиса пробиралась по скалам, и, свесив голову, смотрела на птиц, которые беззаботно прохаживались у самых ее ног, — и вдруг она бросалась, вниз. Птицы с криком подымались, а она, схватив одну из них, опять вскарабкалась наверх и скрылась в норе. Это была чудесная чернобурая, почти черная лиса.
«Можно ли развести здесь огонь?» — спросил я вожака. — «Можно, — отвечал он, — дым смешается с паром и не будет виден». Я перешел на другую сторону и, карабкаясь по утесам, отыскал три отнорка: у самого нижнего разложил огонь, другой завалил камнями и сел с шашкой у третьего. Товарищи мои спали. Но вожак, которого верно занимали мои проделки, стал раздувать внизу огонь, и скоро тонкая струйка дыма показалась из верхнего отнорка. Нора была сквозная, но лиса долго не выходила. Я не терял терпение; кругом был снег, но теплый пар, который поднимался от источника, делал холод сноснее. Я просидел тут целый час; много передумал я в этот час. Я вспомнил свое детство, спрашивал сам себя, зачем я здесь, зачем я иду грабить людей, которые мне не сделали зла, вспомнил слова моего Аталыка, Али-бай-хана, и вдруг мне приходила в голову песнь, которую пела девка, качая ребенка в колыбели. И долго старался я вспомнить эту песню про пленную ханшу и думал про эту пленную красавицу. И много мне приходило в голову таких мыслей, которых никогда прежде не бывало, да и после не бывало; только после я часто вспоминал это ущелье. Раз я нарочно ходил из Дахир юрта (я жил тогда в Дахир юрте), чтобы найти это ущелье. Это было летом; мне казалось, что летом это ущелье должно быть еще лучше, но, сколько я ни бродил около горы, я не нашел этого места. И я вспомнил тогда сказку про заколдованное место, где жила какая-то княжна или ханша: даже теперь мне иногда кажется, что это было волшебное место или сон. Сидя над норой, свесив ноги с камня, я действительно задремал, как вдруг будто кто меня толкнул; из норы ползла лиса. Я ударил ее шашкой, она было скрылась в нору, я хотел взять ее рукой, но она проскользнула у меня между ног и побежала вдоль утеса. Кровь лилась из ее раны на снег. Вдруг раздался выстрел; лиса покатилась вниз. Казаки вскочили и спросонок спрашивали друг друга: «Кто выстрелил?» — «Я», — отвечал Нурай. — «По ком?» — «Вот по ком», — отвечал он, показывая на мертвую лису. Казаки, молча, переглянулись. Нурай понял, что они боялись измены. «Вот он ее ранил, — говорил Нурай, — и если бы она ушла, это был бы дурной знак». Я предложил им Нурая в проводники; они верно подумали, что и я изменник, что мы выстрелом подали знак горцам; поговорив между собой, они решили сейчас же идти далее. Нурай ехал впереди; я заметил, что тот, который поехал за ним, справляет ружье. Не подозревая ничего, я хотел сделать то же, но один из казаков подошел ко мне и, взявшись за мое ружье, сказал. «Нет, братику, давай-ка лучше рушницу мне!» — «Отдай им ружье», — сказал Нурай и сам показал пример, но я не хотел их послушаться. — «За что вы меня обижаете, братики, ведь я не горец!» — «А кто же ты? Хуже горца, бродяга, не помнящий родства! А?» Я не знал, что отвечать, но ружья не отдавал. Я вспомнил слова Аталыка. «Пойми, что ты мой емчик, не осрами мою седую голову». Я готов был убить кого-нибудь из них (- тогда они прикончили бы его тихо, кинжалами. – germiones_muzh.). Наконец, один из казаков вступился за меня. Это был старый казак Павлюк. Мы тронулись, но казаки все примечали за мной и Нураем.
Пока мы шли лесом, дорога была очень дурна, снег шапками валился с деревьев, лошади вязли в снегу. Потом начали спускаться, лес стал редеть, местами видны были следы саней, на которых горцы возили дрова; наконец, мы выехали на дорогу. Она вела к хутору, огонь которого виднелся вдали; он то вспыхивал, то пропадал. Мы не спускали с него глаз. По обеим сторонам дороги стояли огромные сосны; жители Надкуаджа почитают за грех рубить это дерево. В первый раз я видел эти красивые деревья, зеленые их верхушки, которые, как мохнатые шапки, нависли на прямые стволы, наводили на меня какой-то страх. Я вспоминал в ту минуту, когда ребенком я первый раз вошел в лес. Мы повернули с дороги направо и начали спускаться в долину; я несколько раз оглядывался назад и любовался, как луна выходила из-за горы и длинны? тени сосен вытягивались по полугоре. Вдруг что-то мелькнуло между соснами. «Верховой!» — закричал я. Казаки обернулись. Это был, действительно, верховой, который ехал по дороге. Он не успел опомниться, как мы окружили его. Казаки не хотели стрелять и не знали, что делать (завалить его бесшумно было проблематично, близко без бою не подпустил бы. – germiones_muzh.). Нурай заговорил с ним на их языке. Тот обернулся назад. Нурай воспользовался этой минутой и, вынув кинжал, ударил его так сильно в бок, что тот упал с лошади; кинжал остался в ране. Это сделалось так быстро, что я только слышал отчаянный крик умирающего, который лежал и бился на снегу (крик лежащего на земле человека не так далеко слышен. - germiones_muzh.). Павлюк соскочил с лошади, вынул кинжал из раны и подал его (- жест признательности. - germiones_muzh.) Нураю, который хладнокровно обтер его о черкеску и вложил в ножны. Раненый перестал кричать, он умер. Казаки раздели его, сняли оружие, взяли его лошадь, и мы поехали дальше.
Наконец, мы спустились на речку и, разделившись на две партии, остановились. Мы были скрыты крутыми берегами реки. Нурай, Павлюк и еще два старых казака поехали осматривать местность. Ночь делалась темней; это было за час до рассвета. Мы, должно быть, были недалеко от жилья, потому что слышно было, как кричали петухи и как мулла призывал к молитве. Только что наши объездчики успели вернуться, как мы услышали крики пастухов, которые гнали стадо: один из них пел. Мы ждали молча; наконец, стадо начало спускаться к речке. Мы с гиком выскочили из засады; стадо шарахнулось, подняв целую кучу снега. Пастухи выстрелили в нас; их было двое пеших, они не могли уйти, их изрубили. Мы выгнали стадо на дорогу. Нурай с четырьмя доброконными поскакал вперед, чтобы снять пикет (сторожевой пост жителей аула: со скотом мимо него незамеченными было не пройти. – germiones_muzh.) на дороге. Мы слышали, как поднялась тревога на долине, как жители перекликались и стреляли из ружей.
Наконец, показалась погоня, но было уже поздно. Мы взогнали стадо в лес: у пикета встретили мы Нурая и наших; один из казаков был тяжело ранен, зато оба караульные на пикете были убиты. К вечеру мы благополучно догнали отбитый скот до Рубежного лимана; тут начинались камыши, и мы были безопасны. Набег наш был удачен; нам досталось слишком 100 штук рогатого скота. Только раненый наш умер, не доезжая до Рубежного лимана; зато мы убили пять человек.
(вы должны были заметить, что сам Запорожец, получив "боевое крещение", не пролил еще человеческой крови. - Зато его за малым не убили свои - казаки. - germiones_muzh.)

6
Я уже говорил вам, что там, где зимовали табуны, кроме табунщиков, никого никогда не было; там делались эти кражи, угоны и перетавровка (клеймение угнанного скота новым клеймом-тавром. – germiones_muzh.)…

граф НИКОЛАЙ ТОЛСТОЙ (1823 - 1860) «ПЛАСТУН (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПЛЕННОГО)»