March 7th, 2016

Тотошка

ТОТО МЕРУМЕНИ

I

Изящные балконы от глаз листва укрыла, -
заросший сад не знает заботы человека...
В моих стихах встречалась стократ такая вилла,
пример архитектуры семнадцатого века.

Ей бесконечно трудно мириться с долей новой,
она грустит о частых ватагах шумных в старом
саду, о пышных пиршествах под сводами столовой
и о балах в гостиной, уплывшей к антикварам.

Бывал здесь Дом Ансальдо, и Дом Раттацци - тоже,
а кто владельцев виллы сегодня навещает?
Авто, рыча, подкатит - и пассажиры в коже
горгоной о приезде своем оповещают.

Залаяла собака, шаги - и дверь бесшумно
открылась... Здесь, где тихо, как в монастырской келье,
живет Тото Мерумени; мать не встает с постели,
на ладан тетка дышит, а дядя - слабоумный.

II

Двадцатилетний Тото - раним, красив, изнежен,
неплохо образован, словесности любитель,
умом не блещет... Нравственность?! О! здесь Тото небрежен,
сын времени, прогресса типичный представитель.

Он не богат, и время "сбывать слова" приспело
(его кумир, Петрарка!) - статейки нынче в моде,
но он избрал изгнанье, милей не зная дела,
чем о былых проказах размыслить на свободе.

Нельзя назвать недобрым его. Он деньги может
для бедных дать, он первую пошлет клубнику другу,
придет с вопросом школьник - он школьнику поможет,
окажет эмигранту посильную услугу.

Свои ошибки зная, он не кусает локти.
Он добрый, - над такими как раз смеялся Ницше:
"...меня смешат ничтожества, что добротою высшей
кичатся лишь затем, что у них тупые когти..."

Труды окончив, можно и поиграть немножко
под вековою сенью на травке глянцевитой
с любезными друзьями - охрипшей сойкой, кошкой
и чудо-обезьянкой, чье имя Макакита...

III

Жизнь все свои посулы давно взяла обратно.
Он звал Любовь, лелея актрис мечтою жаркой, -
актрисы и принцессы исчезли безвозвратно,
теперь он делит ложе с молоденькой кухаркой.

Лишь только дом затихнет, на цыпочках девица,
свежа, как ранним утром на ветке плод нектарный,
к нему, босая, входит и на него ложится,
что ею обладает, пассивный, благодарный...

IV

Истоки чувств со временем пустыми оказались -
последствия болезни неизлечимо стойкой:
с беднягой сделал то же мучительный анализ,
что сильный ветер делает с пылающей постройкой.

Но, как на месте дома, доставшегося в пищу
огню, родятся шпажники - пожарищ украшенье,
сия душа, которая подобна пепелищу,
стихи - цветочки чахлые - рождает в утешенье...

V

Тото почти что счастлив. Он мысль перемежает
созвучьями, - безделье простительно невежде!
Тото в себе замкнулся, Тото соображает,
жизнь Духа постигая, не понятую прежде.

Поскольку голос небольшой - и бесконечна нива
любимого искусства и свой всему черед,
Тото творит - наука мне! - и ждет честолюбиво.
Однажды он родился. Однажды он умрет.

ГВИДО ГОЦЦАНО (1883-1916)

сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков. III серия

…Асмунд выхватил скрамасакс и снес Арану голову. Затем он развел огонь и сжег Арана, обратив его в пепел. Асмунд направился к канату и был поднят наверх. Затем курган снова закрыли.
Асмунд забрал все сокровища из кургана с собой. (- очправильный ход! – germiones_muzh.)

8. берсерки
Немного погодя Асмунд созвал народ на совет и спросил людей, намерены ли они чтить уговор, который был заключен у него с Араном. Немногим пришлось по вкусу это предложение, и лишь люди, которых Аран дал Асмунду, были готовы поддержать его.
В этот момент случилось им оборотиться к морю, и все увидели, что приближается несколько кораблей. Предводителями этой флотилии были берсерки, братья Хрэрек и Сиггейр. Люди на берегу были не слишком-то рады их появлению. Асмунд предложил себя в качестве военного вождя, но никто не хотел затевать сражение, и Асмунд с его людьми вернулся к своим кораблям.
Когда берсерки узнали обо всем, что случилось, они заявили собственные права на всю страну. Асмунд сообщил им о своем уговоре с Араном и заявил, что полстраны принадлежит ему. Берсерки велели ему убираться, покуда жив. Асмунд вызвал их обоих на поединок, где ставкой была бы страна, но они подняли крик и приказали своим людям готовиться к бою. Началась жестокая сеча. Асмунд располагал меньшими силами, а народ страны не решился придти к нему на помощь, так что все его люди были убиты, а самого его пленили. Это случилось ближе к вечеру.
Берсерки решили казнить Асмунда на следующее утро на вершине Аранова кургана и тем самым принести жертву Одину в честь своей победы, так что Асмунд был привязан к лебедке для подъема якоря, и все остальные сошли на берег, чтобы осмотреть раны и переночевать в разбитом тут же лагере. Братья спали в небольшой палатке на некотором расстоянии от основного лагеря, с ними было лишь несколько человек.
Теперь же мы вернемся к Асмунду, все еще привязанному к лебедке. Он заметил, что из нее выступает железный стопор, а по тому нанесли мощный удар, который оставил после себя зазубрину в металле. Асмунд перетер веревку об острый край и смог разорвать ее. Теперь его руки были свободны, и он разбил колоды на ногах.
Ветер дул с моря, так что Асмунд обрезал якорь, и корабль стало сносить прямо в сторону леса. В мгновение ока он оказался на берегу, и ему пришло в голову сыграть шутку с берсерками, прежде чем он углубится в лес. Так что он направился к их палатке и обрушил ее на спящих. Все, кто был внутри, повскакивали со своих мест, но не смогли выбраться, так как запутались в палатке. Асмунд нанес Хрэреку удар по голове, разрубив тому череп до челюсти. Сиггейру удалось выбраться наружу, он ринулся было в лес, но Асмунд побежал следом, и когда Сиггейр споткнулся, Асмунд нанес ему удар сзади, как раз пониже поясницы, пронзив его насквозь. Затем Асмунд направился в лес, оставив после себя десять убитых, не считая берсерков. За ним снарядили погоню, но не смогли его найти.
Прежде чем занялся день, прибыл Херрауд на двадцати кораблях, и все почувствовали облегчение, увидев его. Он уже слышал о том, что произошло, и теперь созвал людей на совет, где он провозгласил свою власть над страной и просил признать его конунгом. Никто не высказался против него, и так он был провозглашен конунгом всей страны. Те, кто поддерживал берсерков, уплыли, и Херрауд забрал себе их имущество.
Тогда Асмунд пришел к конунгу Херрауду и приветствовал его, и конунг спросил его, кто он таков. Асмунд назвал себя, и тогда Херрауд спросил, не тот ли он человек, что убил берсерков. Асмунд подтвердил это.
— Ничего лучше не пришло мне в голову, — отвечал Асмунд, — и, сдается мне, что я тем самым подбросил пару поленьев в твой огонь. Я пришел встретиться с тобой, потому как прекрасно знал, что мне не скрыться. И теперь я желал бы знать, что со мной станется. Я буду защищаться и пытаться спасти себе жизнь, покуда это в моих силах, но я бы предпочел лучший жребий, ежели бы мне предложили его.
— Мне сказали о твоем уговоре с Араном, — молвил Херрауд, — и, думается мне, это добрая мысль — поставить тебя на место моего брата. По мне так, хорошо вышло, что избавились мы от берсерков, которых ты убил.
И вот Асмунд остается с Херраудом, и они хорошо ладят друг с другом. Асмунд попросил Херрауда дать ему кораблей, потому как хотел отправиться в поход за добычей. Херрауд сказал ему выбирать среди его кораблей и набирать людей, сколько тот пожелает. Он также пригласил Асмунда приезжать погостить, когда тот только захочет. Тогда Асмунд берет тридцать людей Херруада и выбирает себе один корабль. Они с Херраудом расстались наилучшими друзьями, и каждый поклялся отнестись к другому, как к родному брату, доведись им свидеться вновь.
С той пор Асмунда знают под именем Убийца Берсерков. Это конец истории, а я тот самый человек, Асмунд.
— Мне понравилась эта история, — сказала Кожаный Клюв.
— Обед еще долго не будет готов, — отозвалась княгиня. — А что можешь рассказать нам ты, Эгиль?
— Вот как начинается моя история, — отвечал Эгиль.

9. великан
Был конунг Хринг, он правил Смоландом (в Швеции. – germiones_muzh.). Он был женат на Ингибьёрг, дочери ярла Бьяркмара из Готланда. У них было двое детей: сын по имени Эгиль и дочь по имени Аса. Эгиль рос при дворе своего отца, пока не исполнилось ему двенадцати зим. Был он несговорчив, буен нравом, честолюбив, и крайне трудно было заставить его подчиняться. Он бывало ходил повсюду с ватагой парней и часто отправлялся с ними в лес поохотиться на зверя и птицу.
В лесу было большое озеро, а на нем несколько островов, и Эгиль с товарищами имел обыкновение ходить туда купаться, поскольку росли они ловкими во всех телесных потехах. В один прекрасный день Эгиль спросил у юношей, кто из них сможет переплыть озеро быстрее всех. Самый отдаленный от берегов остров находился так далеко, что, для того, чтобы увидеть его, нужно было взбираться на самые высокие деревья. И вот решили они переплыть озеро наперегонки, а было их тридцать человек. Все были согласны с тем, что каждому не следует заплывать дальше, чем это будет в его силах. И вот они поплыли, а некоторые проливы между островами были очень велики. Эгиль плыл быстрее всех, и никто не мог его догнать. Когда они отплыли от берега на порядочное расстояние, спустился такой густой туман, что невозможно было видеть друг друга. Затем поднялся холодный ветер, и все они выбились из сил. Эгиль понятия не имел о том, что случилось с его товарищами, и блуждал в водах два дня. Наконец, он достиг суши, но так ослаб, что мог лишь выползти на берег. Он укрылся мхом и так повел ночь, лишь немного согревшись к утру.
Затем огромный великан вышел из леса, схватил Эгиля и накрыл ладонью.
— Это хорошо, что мы повстречались, Эгиль, — сказал он. — А теперь я предлагаю тебе на выбор: или я убью тебя на месте, или ты поклянешься мне, что будешь следить за моими козами, покуда я жив.
Находясь в столь затруднительном положении, Эгиль не долго думал, что ему выбрать.
Они путешествовали несколько дней, и в конце концов добрались до пещеры, где обитал великан. Великан владел сотней козлов и множеством коз. Поддержание их поголовья было для него вопросом жизни и смерти. Эгиль приступил к выпасу стада, но козы доставляли ему немалое беспокойство. И так продолжалось некоторое время, но после годового пребывания там Эгиль сбежал. Едва великан обнаружил это, он двинулся за Эгилем в погоню, ибо знал толк в нахождении следов без особого труда, будь то на воде или на снегу. Эгиль был уже четыре дня, как в пути, когда великан обнаружил его в одной из пещер.
Великан сказал, что Эгиль поступил с ним хуже, чем он того заслуживал.
— А теперь и ты получишь кое-что, что будет хуже для тебя, — добавил он.
Великан взял два камня, каждый весом по сорок фунтов, прикрепил их железными скобами к ногам Эгиля, а затем велел ему тащить этот груз за собой, и с этим Эгилю пришлось мириться в течение семи зим.
Великан был постоянно на страже, и Эгиль не видел никакой возможности убить его.

10. бегство
В один прекрасный день, когда Эгиль пошел искать в лес своих коз, попалась ему кошка. Ему удалось поймать ее, и он принес ее домой. Было уже поздно, когда Эгиль вернулся, и огонь едва теплился.
Великан спросил его, почему он так припозднился. Эгиль отвечал, что он не был одет подобающим образом для хождения по лесу и что козы все разбежались.
— Чудо для меня то, — сказал великан, — что ты сумел найти то, что искал, в темноте.
— Это все благодаря моим золотым глазам, — отвечал Эгиль.
— Разве есть у тебя какие-то другие глаза, помимо тех, что я видел? — спросил великан.
— Конечно же, — сказал Эгиль.
— Давай-ка поглядим на эти сокровища, в таком случае, — сказал великан.
— А ты не украдешь их у меня? — спросил Эгиль.
— Мне от них мало проку, — сказал великан.
— От них никому нет проку, — отвечал Эгиль, — покуда я не прилажу их.
И тогда Эгиль отогнул край плаща, и по другую сторону очага великан увидел два кошачьих глаза, горевших словно звезды.
— Это достойное сокровище, — сказал великан, — не желаешь ли продать мне эти глаза?
— Я стану от этого беднее, — сказал Эгиль. — Но если ты освободишь меня и снимешь с меня эти кандалы, я продам тебе их.
— А сможешь ли ты приладить их достаточно хорошо, — спросил великан, — чтобы я мог извлечь из них наибольшую пользу?
— Я постараюсь, — сказал Эгиль, — но тебе эта подгонка покажется малость болезненной, ведь мне придется приподнять тебе веки достаточно высоко, для того чтоб я мог установить глаза туда, где им надлежит быть. Тебе нужно будет всякий раз вынимать их на рассвете и вставлять обратно лишь в сумерках. А теперь мне нужно привязать тебя к этому столбу.
— Ты задумал убить меня, — проговорил великан, — это какой-то грязный трюк!
— Я никогда не пойду на такое! — заверил Эгиль.
Они заключили договор, и великан снял с Эгиля кандалы.
— Ты поступил правильно, — сказал Эгиль, — и я обещаю служить тебе остаток твоей жизни.
Затем Эгиль привязал великана столбу, схватил раздвоенный сук и воткнул великану в глаза, так что они оказались у того на щеках. (- как видим, судьба и хитрости Одиссея не были уникальны:). Великанов в старину хватало, и ослепить их оказывалось легче, чем убить. – germiones_muzh.) Великан дернулся от боли с такой силой, что разорвал путы, связывавшие его. Он на ощупь нашел Эгиля и сорвал с него плащ.
— Удача покинула тебя, — сказал Эгиль. — Золотые глаза упали в огонь и теперь они не сгодятся ни одному из нас.
— Ты сыграл со мной грязную шутку, — взревел великан. — Но ты умрешь здесь от голода и никогда не выйдешь наружу!
Великан ринулся к двери и надежно закрыл ее, и тут Эгиль понял, в какое сложное положение он угодил. Ему пришлось провести в пещере четыре ночи без еды, а великан все это время был начеку. Затем Эгиль решил, что делать. Он забил самого крупного козла, снял с него шкуру, пролез в нее и зашил так туго, как только мог.
На утро четвертых суток Эгиль погнал коз к выходу. Великан поместил большой палец напротив дверного проема, а мизинец на пороге, и козам приходилось проходить меж его пальцев. Их шаги эхом отдавались в полу пещеры.
Великан сказал:
— Это к грозе, к грозе копыта моих коз всегда начинают стучать.
Козы проскальзывали меж его пальцев, а Эгиль замыкал шествие. От него не слышалось стука копыт.
— Ты передвигаешься сегодня как-то медленно, Рогатый Бородач, — сказал великан, — и ты как-то раздался в плечах.
Тут он схватился за козью шерсть обеими руками и так встряхнул Эгиля, что тот выскользнул, а в руках у великана осталась шкура.
— Тебе повезло, что я слеп, — сказал великан. — И в то же время жаль, что мы расстанемся без того, чтобы ты получил подарок в знак моей признательности за твою службу. Так что возьми это золотое кольцо.
Оно было чрезвычайное ценным, и Эгиль нашел его очень красивым, так что он протянул за ним руку. Когда великан почувствовал, что Эгиль берет кольцо, то притянул того к себе и ударил, отодрав ему правое ухо. К счастью для Эгиля, великан был слепым. Эгиль отрезал ему правую руку и завладел кольцом.
— Я сдержу свое слово, — сказал Эгиль, — и не убью тебя. Просто тебе придется мириться с болью, и пусть твой последний день будет худшим из всех!
На этом они и расстались, и Эгиль отправился в путь. Некоторое время он отсыпался на опушке леса. Когда же он вышел из лесу, то увидал несколько кораблей викингов. Их предводителя звали Бодгар. Эгиль присоединился к ним и проявил себя храбрейшим из мужей. Лето они провели в грабительских походах, а у Тихих Рифов сошлись в бою с берсерком по имени Гламмад. У него было прекрасное оружие, секира, которая могла поразить любого противника, ежели только владелец секиры знал его имя.
Вскоре после начала битвы Гламмад запрыгнул на корабль Бодгара и сразил того секирой. Эгиль стоял рядом, и наконечник его копья отломился от древка (отсеченный тем же ударом? – germiones_muzh.). Он поднял древко и оглушил им Гламмада по уху, так, что тот свалился за борт. Гламмад опустился на дно вместе со своей секирой, и больше уж не вернулся. Тогда викинги остановили схватку и провозгласили Эгиля своим вождем. Он отобрал тридцать двух мужей и отправился грабить в балтийских водах. Немало событий приключилось с ним во время этого похода…

(no subject)

...в этой моей книге не будет ничего такого, чего я не зрил бы собственными глазами.

АЛЬБЕРТ ВЕЛИКИЙ (ок. 1200 - 1280). МАЛЫЙ АЛХИМИЧЕСКИЙ СВОД

- и не делал собственными руками. Вот верный подход! - germiones_muzh.

как быть джигитом. Азбука для казаков и горцев (первая половина XIX века). III серия

…меня прозвали казаки «зайчиком» за то, что я ходил в заячьем ергаке (тулуп: тюркское слово. – germiones_muzh.). Даже Аталык называл меня Зайчик. — «Зачем ты называешь меня так? — спрашивал я его, — Ведь у меня есть какое-нибудь имя?» — «Есть, ты после его узнаешь, а теперь не надо», — отвечал он.
Мне тогда было уже лет 13, казаки уже перестали обращаться со мной грубо, я уже был почти полезным человеком в нашей артели. Аталык выучил меня вабить (манить. – germiones_muzh.) перепелов и подарил сеть, и я каждое лето налавливал более пуда перепелов. Когда перепела переставали, идти, я ловил куропаток, ставил вентели (сетевые ловушки. – germiones_muzh.) и загонял их туда кобылкой (матерчатый заслон на рамке, которым прикрывался-маскировался загонщик – а в последний момент вспугивал им добычу. – germiones_muzh.). Для этих охот я все дальше и дальше заходил в степь. Чем дальше уходил я от хутора, тем мне было легче и веселее на душе. Идешь, бывало, по степи с кобылкой и смотришь: кругом тебя все степь, зеленая, чудная степь; только кой-где стоит курган, да виден дымок нашего хутора, над. которым с криком вьются карги, а в степи все тихо, как будто все отдыхает и спит, слышно даже, как сухая трава трещит под зелеными кузнечиками, которые стадами прыгают кругом тебя. И вдруг из норки выскочит байбак (сурок. – germiones_muzh.), сядет на задние лапки, свистнет и побежит, переваливаясь, назад, как будто дразнит собак.
Я забыл сказать, что у меня тогда были две борзых собаки, Атлас и Сайгак. Мне щенками подарил их Аталык, я сам их выкормил, и они всегда были со мной, мы даже спали вместе. Мы расставались только тогда, когда я ходил ловить фазанов; тут они мешали бы мне, и я оставлял их дома. Они взбирались на крышу нашей сакли и долго, оборачиваясь, я видел, как они провожают меня глазами, повернув свои щипцы (морды. – germiones_muzh.) в мою сторону. Когда я возвращался, они встречали меня на половине дороги и, виляя хвостами, визжа и прыгая, провожали меня домой. Чудные это были собаки, ничто не уходило от них, ни заяц, ни лиса; раз я даже затравил ими сайгака. Вот как это случилось.
Как-то я за куропатками зашел так далеко в степь, что потерял из виду хутор. Собаки были со мною. Это было осенью, но день был ясный и теплый, как будто летом, длинные белые паутины летали по солнцу. Я шел тихо с кобылкой, — вдруг слышу как будто топот лошади: я посмотрел через кобылку: передо мной стоял большой козел; подняв свою длинную шею, он как будто рассматривал меня. Это был сайгак. Я никогда не видывал их прежде, и мы смотрели друг на друга с удивлением. Наконец я выпустил из рук кобылку; увидав меня, сайгак вытянул шею, прыгнул раз-другой и скрылся. Собаки бросились за ним, но было уже поздно. Я возвратился домой и рассказал про это Аталыку. На другой день на заре он взял у казаков пару лошадей и оседлал их. У него были богато убранные черкесские седла и несколько уздечек под серебро; видно было, что он прежде был богат: кроме седел, у него было богатое оружие: шашка под серебром, несколько кинжалов. Один очень мне памятен, потому что я после не видал таких кинжалов: это был очень длинный, толстый, почти круглый клинок: железо было хорошее и очень тяжелое; Аталык легко пробивал им медные и серебряные деньги, «Этим кинжалом пробивают кольчуги», — говорил он, когда вынимал его, чтобы показывать, из пестрого разрисованного сундука, где хранилось все его богатство.
Этот сундук мне тоже памятен; сколько раз маленьким я сидел против него и рассматривал цветы и птиц, которые были на нем представлены, сколько раз я думал, что, когда я вырасту, то поеду в землю, где растут эти красивые цветы и летают эти золотые птички, сколько раз я видел во сне эту землю, когда засыпал на полу против огня, смотря на драгоценный сундук. Кроме того, у Аталыка был лук и стрелы; тул и колчаны были красные, сафьяновые, шитые золотом и шелками; на одном был вышит шелком белый сокол, на другой какая-то золотая птица. «Когда я умру, это все будет твое», — говорил мне старик. — «А ружья не будет у меня?» — спрашивал я его; мне тогда очень хотелось ружья. — «Лук лучше ружья, — отвечал он. — Когда люди не знали ружей, они были лучше, крепче держались адата (обычая, закона. Арабское слово, пришло с исламом. – germiones_muzh.) своих дедов и все было лучше; много зла сделали ружья». И он мне часто рассказывал длинную историю про лук и ружья; когда-нибудь я тебе перескажу ее, это очень хорошая история…

граф НИКОЛАЙ ТОЛСТОЙ (1823 - 1860) «ПЛАСТУН (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПЛЕННОГО)»