March 6th, 2016

сага об Эгиле Одноруком и Асмунде Убийце Берсерков. II серия

...Асмунд сказал:
— Тебе нет равных, Эгиль. Вставай же. Я хочу принять твое предложение и стать твоим побратимом.
— Что меня беспокоит, — сказал на это Эгиль, — так это то, что я обязан тебе жизнью.
— Я  не собираюсь убивать тебя, — отвечал Асмунд, — но хочу, чтобы ты отправился вместе со мной к конунгу.
Тогда их воины подошли к ним и принялись уговаривать их пойти на мировую. Эгиль и Асмунд обменялись рукопожатием и поклялись быть друг другу побратимами, согласно древнему обычаю.

5. Орлиный Клюв
Они собрались в путь и воротились к конунгу Хертрюггу. Асмунд приветствовал конунга, который ласково его принял и спросил, встретился ли тот с Эгилем.
Асмунд отвечал, что так оно и было.
— Я никогда еще не встречал более храброго человека. Он предлагает послужить тебе завместо Рогнвальда, и мы будем вместе оборонять страну.
— Ежели вы оба желаете дать клятву верности и занять место Рогнвальда, то я приму ваше предложение, и на том мы и поладим, — рек конунг.
Асмунд отвечал, что желает этого, затем послали за Эгилем, и на них была возложена ответственность за оборону страны (то есть оба стали ярлами конунга. - germiones_muzh.), так что оба пробыли там всю зиму.
Под Йоль конунг давал пир, и в первый день праздника спросил, не может ли хоть кто-нибудь сказать, что сталось с его дочерьми, но никто ничего не знал. Тогда конунг повторил предложение, уже сделанное им ранее.
Эгиль сказал на это:
— Вот случай для храброго человека разжиться кое-каким богатством.
После Йоля все гости воротились домой.
Вскоре после середины зимы Эгиль и Асмунд нагрузили корабль и набрали команду из двадцати четырех человек. Они поставили человека по имени Виглоги над теми, кто оставался. Эгиль и Асмунд объявили во всеуслышанье, что не вернутся, пока не сыщут дочерей конунга живыми или мертвыми. Затем они вышли в море, хотя и не имели ни малейшего представления о том, куда им следует направиться. Все лето они потратили на прочесывание отдаленных островов, рифов и гор и к осени добрались до Йотунхейма — страны Великанов на севере. Там они подошли на судне вплотную к лесу, волоком перенесли ладью на берег и разбили лагерь.
Побратимы велели своим людям зазимовать в этом месте.
— Мы с Эгилем собираемся разведать этот край, — сказал Асмунд. — А коли не вернемся следующим летом, можете отправляться, куда вам заблагорассудиться.
Они углубились в лес и добывали себе пропитание охотой на дикого зверя и птицу. Но месяцы шли, и однажды они оказались совсем без пищи. В один из дней они вышли к долине, которую пересекала река с низкими, покрытыми травой берегами. Холмы внизу были покрыты лесом, а повыше были скалистыми. Они увидели множество коз и нескольких жирных козлов. Побратимы окружили стадо и поймали одного из жирных самцов, намереваясь забить его. Затем они услыхали крик, доносившийся с вершины склона, все козы разбежались, вырвался и пойманный козел. Они увидали на скалистых вершинах холма чудище, ширина коего превышала высоту. Чудище заговорило пронзительно визгливым голосом и спросило, кто же это осмелился красть одну из коз княгини.
— Кто же ты, о прекрасная, желанная для утех дева? И где земли твоей княгини?
— Зовусь я Кожаный Клюв, — отвечала она. — Я дочь княгини, прозываемой Орлиный Клюв, которая правит Йотунхеймом. Ее чертоги находятся неподалеку, и вам бы лучше пойти встретиться с ней, прежде чем воровать скот.
— Ты совершенно права, — сказал на это Асмунд и дал ей золотое кольцо.
— Я не могу принять его, — отвечала она. — Уверена, мать посчитает это моим постельным даром.
— Не в моих обычаях забирать подарки обратно, — сказал Асмунд, — но мы были бы рады, если бы ты смогла предоставить нам кров.
Кожаный Клюв повела их за собой к дому своей матери, и княгиня спросила дочь, почему она задержалась. Та отвечала, что наткнулась на двух мужчин, которым требуется постой:
— Один из них дал мне золотое кольцо и попросил меня разместить их.
— Почему ты взяла у них золото?
— Я надеялась, что ты сможешь отплатить им за это, — сказала Кожаный Клюв.
— Отчего же ты не пригласила их войти?
— Я не знала, как на это посмотришь.
— Зови их.
Кожаный Клюв побежала к побратимам и сказала:
— Моя мать желает вас видеть. Лучше вам иметь наготове новости, потому как она весьма сведуща во многих вещах.
И они направились повидать старую каргу. Та спросила, как их звать, и они назвали себя. Она все не могла отвести глаз от Эгиля. Побратимы сказали, что не ели целую неделю. Ведьма как раз снимала сливки с молока. У нее было пятьдесят коз, удой каждой из которых равнялся удою коровы, и громадный котел, достаточно вместительный для всего этого молока. У нее также было обширное пшеничное поле, и каждый день она получала с него столько муки, что каша из этой муки заполняла весь котел, и этим они с дочерью питались.
— Кожаный Клюв! — сказала она. — Ты бы лучше сходила принесла хворосту да развела огонь пожарче. Вряд ли мы покажемся слишком гостеприимными, если предложим гостям одну только кашу.
Кожаный Клюв не теряла времени даром, но мать все равно подгоняла ее и велела накрывать на стол уже приготовленную еду. И вот уже на столе появилась дичь и оленина.
Ведьма сказала:
— Не будем же сидеть молча, гостеприимство гостеприимством, однако … Каша еще долго будет готовиться. Итак, Асмунд, расскажи нам свою историю жизни, а затем Эгиль расскажет нам свою. А затем и я займу вас за столом рассказами о своих приключениях. Мне не терпится узнать, какого вы роду-племени и какова цель вашего путешествия.

6. Аран
Асмунд начал свою историю. Жил конунг по имени Оттар, который правил Халогаландом (самый север Норвегии. – germiones_muzh.). Он был женат на Сигрид, дочери ярла Ютландского из Дании. У них был сын по имени Асмунд. Это был красивый высокий юноша, и в свои юные годы он обучался всевозможным искусствам. Когда ему исполнилось двенадцать, его считали лучшим молодцем во всей стране.
У Асмунда было много товарищей. Однажды они отправились покататься верхом по лесу, Асмунд увидел зайца и спустил на него своих псов. Заяц помчался прочь, и гончие не смогли схватить его, но Асмунд не сдавался, и когда лошадь пала в мыле, Асмунд побежал вслед за зайцем вместе с собаками. В конце концов, заяц прыгнул с утеса. Асмунд вернулся было к своей лошади, однако не смог найти ее. Уже стемнело, так что Асмунду пришлось провести ночь в лесу, но поутру стелился такой туман, что он не мог понять, где находится.
Асмунд три дня блуждал по лесу, но затем увидел какого-то человека, который шел в его сторону. Незнакомец был хорош собою, высок ростом, с золотистыми шелковыми волосами, и одет в алый кафтан. Асмунду подумалось, что никогда прежде не доводилось ему видеть столь прекрасного собою человека. Они приветствовали друг друга, и Асмунд спросил незнакомца, как его зовут. Тот отвечал, что звать его Араном и что он сын конунга Татарии Родиана.
— Я в викингском походе, — добавил он. (на морских лошадях, надо думать? Античные мифы знают, кстати, такое животное – «гиппокампа». – germiones_muzh.)
— Сколько тебе зим? — спросил Асмунд.
— Двенадцать, — отвечал Аран.
— Мало найдется тебе равных, — сказал Асмунд.
— Дома не находилось, — молвил Аран, — вот почему я дал священный обет не возвращаться, пока не найду кого-то моего возраста, кто будет мне ровней. Знаешь, я слышал о человеке по имени Асмунд, сыне конунга Халогаланда. Не можешь ли ты рассказать мне о нем? Говорили мне, что между нами много общего.
— Я знаю его очень хорошо, — сказал Асмунд. — Он тот, кто говорит с тобой.
— Это большая удача, — отвечал Аран. — А теперь давай попытаем друг друга.
Асмунд сказал, что он готов.
Они показали владение всеми приемами ловкости, какие были известны молодым людям в то время, но оказались настолько равными в этом деле, что было невозможно решить спор в чью-либо пользу. Затем они перешли к борьбе. Борьба была промеж них нешуточная, но нельзя было сказать, кто из них сильнее. Когда они остановились, то оба были измотаны.
Тогда Аран сказал Асмунду:
— Никогда один из нас не должен испытывать искусство другого с оружием в руках, потому как это закончится смертью обоих. Я желал бы, чтобы мы стали братьями по оружию, и каждый поклялся бы мстить за другого, и мы бы на равных делили добычу, отныне и впредь.
Также их уговор включал условие, что тот, кто переживет другого, соорудит для него погребальный курган, и зароет в нем столько сокровищ, сколько, на его взгляд, туда поместится (тут парни, сдается мне, делят шкуру неубитого пока медведя. – germiones_muzh.). И пережившему товарища полагалось сидеть внутри кургана над покойным три ночи, а затем он мог быть свободен. И тогда оба они надрезали себе вены и смешали кровь, что было равносильно клятве. Аран пригласил Асмунда пойти взглянуть на его корабли, чтобы тот мог видеть их великолепие. Поскольку Асмунд в то время гостил в Ютландии у своего деда, ярла Оттара, то он сделал, как желал того Аран.

7. смерть Арана
Они спустились к месту, где стояла флотилия Арана — десять ладей, все с добрыми воинами на борту. Аран отдал Асмунду половину своих кораблей и людей; Асмунд хотел сначала доплыть до Халагаланда и взять свои корабли с командами, но Аран настоял на том, чтобы сначала они отправились в его страну, а затем оттуда в Халагаланд, так чтобы люди знали, что они не какие-то бедняки. Асмунд сказал, что тот волен поступать, как ему вздумается, и они вышли в море с попутным ветром.
Асмунд спросил, есть ли у конунга Родиана еще дети. Аран отвечал, что у него есть еще один сын и зовется он Херраудом:
— Его мать — дочь хана гуннов. Херрауд — храбрый человек, его любят, и он является наследником гуннского царства. У моего отца имеется два брата, Хрэрек и Сиггейр, оба берсерки, с ними трудно поладить, и люди очень дурного мнения о них. Отец совершенно им доверяет, поскольку они делают все, что он пожелает. Они часто ходят в грабительские походы и привозят конунгу сокровища.
Больше нечего сказать об их путешествии до тех пор, пока не достигли они гавани конунга Родиана, где увидели двенадцать боевых кораблей и две ладьи с драконами на носу, столь великолепные, что никто из них не видел что-либо подобное прежде. Корабли принадлежали двум братьям (о! Дело приобретает всемирный масштаб. – germiones_muzh.), по прозванию Тур-Медведь и Визин, которые приходились сыновьями ярлу Горму. Они убили конунга Родиана, опустошили большую часть страны и нанесли ей полное разорение.
Когда побратимы услыхали об этом, они забили тревогу, и, как только люди поняли, что прибыл Аран, то стали толпами стекаться к нему. Грабители поспешили к своим кораблям, и завязалась битва, битва не на жизнь, а насмерть. Долгое время ни одна из сторон не могла взять вверх. Аран перескочил на корабль Тура-Медведя и принялся так наносить удары направо и налево, что враги на корабле только навзничь падали (- не обязательно все мертвыми: защита падением – древний и неустаревший прием. – germiones_muzh.). Тур-Медведь развернулся, чтобы встретить его, и Аран нанес ему удар по залысине, но его меч не сразил врага: от черепа берсерка отлетели куски, и меч переломился у рукояти. Тур-Медведь нанес ответный удар по щиту Арана и расколол его, тяжело ранив Арана в грудь. На палубе лежал сломанный якорь. Аран схватил его и раскроил им Туру-Медведю голову, а затем сбросил его за борт, и тот опустился на дно морское.
Визин взял на абордаж корабль Асмунда и бросил в того одновременно два копья (то ли с каждой руки - то ли оба с одной? Два штыкножа с одной руки метать можно. - germiones_muzh.). Асмунд попытался отразить одно из них щитом, но копье пробило щит и попало Асмунду в локоть, почти задев кость. Но Асмунд перехватил второе копье налету и метнул обратно прямо в пасть Визину, да так, что вогнал его до середины древка.
Копье вонзилось острием в мачту, пригвоздив мертвого Визина. После этого викинги сдались, и Асмунд убил их всех (во как у нас! – germiones_muzh.) и побросал за борт. Аран и Асмунд направились в город, и люди были счастливы видеть Арана. Их раны осмотрели, а затем Арана провозгласили конунгом. Тогда он объявил о своем уговоре с Асмундом и отдал ему половину того, чем владел.
Меньше, чем месяц спустя после их приезда, Аран внезапно упал замертво, когда входил в свои палаты. Тело обрядили для погребения согласно обычаю. Асмунд воздвиг над Араном курган и подле тела разместил коня вместе с уздой и седлом, а также стяги и оружие, сокола и пса, которые принадлежали покойному. Аран был посажен в кресло в полном воинском облачении.
Асмунд принес в курган другое кресло и расположился в нем после того, как курган был закрыт. В первую ночь Аран встал с кресла, убил сокола и собаку и съел их. Во вторую ночь он опять встал, убил коня и разорвал его на куски; затем он стал рвать плоть коня зубами, и кровь стекала у него изо рта, покуда он ел. Он предложил Асмунду разделить с ним трапезу, но Асмунд ничего не ответил. В третью ночь на Асмунда напала сонливость, и он пришел в себя лишь тогда, когда Аран схватил его за уши и оборвал их.
Асмунд выхватил скрамасакс и снес Арану голову. Затем он развел огонь и сжег Арана, обратив его в пепел. Асмунд направился к канату и был поднят наверх. Затем курган снова закрыли. Асмунд забрал все сокровища из кургана с собой. (- очправильный ход! – germiones_muzh.)...

ОКТАВ МИРБО (1848 - 1917)

ИСТОРИЯ МОЕЙ ЛАМПЫ

так как дни становились короче, а вечера длиннее, то Ренодша дала мне понять, что мне не лишне приобрести себе лампу, не довольствуясь одними медными подсвечниками. Я побежал на соседний базар, чтобы купить таковую, и зашел к Альбарету, содержателю лавки всевозможными товарами, -- превосходной лавки, выкрашенной им самим в голубой цвет и украшенной по фронтону зелёной вывеской, из рога изобилия которой сыплются тысячи вещей одна другой причудливее. Нужно сознаться, что у Альбарета можно найти положительно всё, кроме птичьего молока. Здесь и булочная, и столярная, и бакалейная, и малярная, и галантерейная, и книжная, и скобяная, и шорная торговля; он чинит стулья и исправляет замки, покупает старые кости, стекло и шкуры кроликов, продает водку и табак. Нет такого ремесла в мире, к которому, по общему признанно, Альбарет был бы неспособен, не исключая и "костоправства"; и в местечке можно насчитать немало злополучных, которым этот исключительный и универсальный мастер переломал руки или ноги за двадцать су. Альбарет слывет также за большого умника. И, как нарочно, лампы у него на этот раз не оказалось; хотя я, впрочем, вообще сомневаюсь, чтобы у него когда-либо была таковая.
-- Вам не везет, -- сказал он мне. -- Как раз третьего дня я продал последнюю лампу; но это пустяки. Я скоро отправляюсь в город и привезу вам превосходную лампу из белой жести, с голубыми разводами сверху... Это ведь то, что вы хотите? Ах, с этими лампами беда! Не то чтобы требовали их сотни, но всё же спрос на них растет.
Сказав это, он пригласил меня зайти и попросту "выпить по маленькой". Я поблагодарил его и мне показалось, что он был недоволен моим отказом. Несмотря на это, он захотел проводить меня до улицы, подавляя избытком любезностей. Едва я прошел несколько шагов, как он закричал:
-- Эй! сударь, сударь, лампу-то керосиновую?
-- Нет, масляную.
-- Извините, пожалуйста. Завтра же доставлю вам масляную.
Альбарет был мужчина плотного сложения, страдавший одышкой, но всегда в веселом настроении духа. Лицо у него было розовое, одутловатое, с тройным подбородком; узкие плечи, огромный живот и бесцветные волосы, падавшие плоскими прядями на лоб. Зимой и летом он всегда ходил в бархатной куртке, порванной и засаленной, панталонах выцветшего голубого полотна и шелковой фуражке -- из тех, что называют фуражками в три яруса, -- излюбленный головной убор нормандцев; впрочем, Альбарет, как человек значительный и умный, увеличивал число и высоту ярусов по своему желанию и настроению. Он был женат, и супруга его, прозванная Арбалетой, каждый год дарила ему ребенка или даже пару. В этих случаях на деревне прохаживались насчет его огромного живота, но он не сердился и, похлопывая себя по брюшку, отвечал весело;
-- Ну да, если вы хотите знать, это я рожаю. И там еще не один малец сидит, нате-ка.
Пораженные его находчивостью, насмешники награждали Альбарета хлопками и пинками в бок -- что, как известно, служит у крестьян выражением восторга -- и говорили, переглядываясь между собой;
-- Ах, эта бестия Альбарет! бестия Альбарет!
Эта бестия Альбарет был моим старым знакомым.
Однажды понадобилось вставить стекло в одно из моих окон, и само собой разумеется, что я обратился за помощью к Альбарету. Сначала он явился один. Только что войдя, он уселся, стал отпыхиваться, вытираться платком, попросил пить. Глоток за глотком он осушил две кружки сидра, после чего исследовал разбитое стекло, сделал множество предположений относительно того, каким образом оно могло быть разбито, измерил высоту и ширину, поболтал с Ренодшей, затем выпил еще кружку сидра и ушел, обещав явиться завтра. И действительно, на следующий день Альбарет явился в сопровождении двух подмастерьев. Один держал стекло и аршин, другой -- молоток, алмаз, замазку и штифтики. У Альбарета в руках не было ничего, кроме фуражки, показавшейся мне еще выше, чем обыкновенно. Он положил инструменты на мебель, замазку на стул, штифтики на камин, а стекло с бесконечными предосторожностями на стол.
-- Ну, вот, -- сказал он, -- значит, вставим вам стекло. На десять верст в округе не найдется мастера, который умел бы так вставить стекло, как я.
Он вышел, спросил, который час, попросил сидра, уселся с обоими подмастерьями, затем затеял с Ренодшей беседу, сопровождаемую веселыми прибаутками, которой, казалось, не будет конца. Вдруг на лице Альбарета появилось тревожное выражение; он поднялся, посмотрел на окно, потом на стекло и, почесывая в затылке, воскликнул:
-- Ах, голова, голова! Держу пари, что стекло не годится: оно слишком мало... держу пари, что мало.
Оба подмастерья подтвердили его предположение:
-- Вполне возможно, что оно мало.
Альбарет подморгнул глазом, подошел, отошел, сделав рукою жест, точно он снимает мерку.
-- Черт побери, если оно слишком мало... это легко узнать... Здесь не хватает... Господи Боже мой... да здесь не хватает... с поллезвия ножа... в роде как бы пяти миллиметров... Правда ведь, ребята?
Подмастерья, покачивая головами, пробормотали:
-- Вполне вероятно, что здесь не хватает пяти миллиметров!..
Тогда Альбарет, обернувшись ко мне, подтвердил:
-- Держу пари, что это так и есть!
-- В этом нетрудно убедиться, -- сказал я ему.-- Прежде всего, приложите стекло.
Но Альбарет не подумал этого сделать. Он почесывал голову, ходил от окна к столу, от стола к окну, повторяя:
-- Держу пари, что пяти миллиметров.
Потеряв терпение, я схватил стекло и приложил его к окну. Оно подошло как нельзя лучше.
-- Тем не менее это любопытно, -- сказал Альбарет. -- Я бы прозакладывал голову!.. А оно таки подходит, подходит, проклятое стекло! Нет, всё-таки это курьез... Завтра я приду его вставить.
Но вставлять пришлось мне самому.
Итак, Альбарет обещал мне лампу, но я после истории со стеклом не был уверен в благополучном исходе этого важного дела. Два дня прошло -- об Альбарете ни слуху, ни духу; на третий день наконец он явился ко мне сияющий.
-- Вот вам лампа, как вы хотели, -- масляная! -- закричал он, увидя меня. -- Ах! что за прекрасная лампа! Лучшей и желать нельзя! Света от неё, кажется, не меньше, чем от солнца... Подождите, я вам сейчас покажу. Настоящий клад, скажу вам!
И он развернул лампу, жестянку с маслом, стекла, фитили, сопровождая появление каждой вещи замечанием подобного рода: "это фитили -- им обрезают концы". Затем он стал вертеть, поворачивать лампу по всем направлениям.
-- Погодите, -- сказал он. -- Мы сейчас приведем ее в действие.
Его толстая розовая физиономия сияла торжеством. Он налил масла, нажал рукой горелку, заправил лампу.
-- Извольте посмотреть, -- повторил он. -- Мило, аккуратно, совсем точно часы.
Но лишь только он выпустил из рук горелку, как она завертелась с быстротой колесного механизма, между тем как масло, выступившее из горлышка, разливалось желтыми струями по цветному резервуару лампы.
-- Она испорчена, ваша лампа, -- сказал я Альбарету, физиономия которого выражала полнейшее недоумение.
Но он быстро пришел в себя и пожал плечами.
-- Испорчена! эта лампа?.. -- ответил он. -- Вы сейчас увидите. Нужно, чтобы фитиль пропитался маслом, это понятно; но как только он пропитается, через пять минут, вы будете поражены, как она будет гореть. Это -- серьезная лампа, уверяю вас... и я это знал очень серьезная лампа!
Подождали пять минут. Снова проделали всё с начала, и опять с теми же результатами.
-- Разве вы не видите, что у неё не хватает винта?
Альбарет посмотрел на меня с сожалением.
Если бы у неё не было винта, сударь, это не была бы лампа, серьезная лампа... Нужно только, чтобы она напиталась маслом, а когда это будет сделано... через десять минут... вы увидите, что такой лампы нигде не найти... Нет винта? Вы шутите... Нет винта? Этого не может быть... Подождите четверть часика... Это я, Альбарет, первый ламповщик в округе, говорю вам. Да, через каких-нибудь полчаса, всего лишь...
Опыт возобновлялся несколько раз всё с тем же успехом.
Ренодша хохотала до упаду, торжествуя, что может, наконец, отомстить Альбарету за его насмешки.
-- О, это настоящая "серьезная" лампа! -- повторяла она, подражая тону злосчастного ламповщика. -- Ну, так унеси ее, твою серьезную лампу, и вставь в нее винт, если можешь!.. Не лишне было бы также вставить тебе тоже в глотку...
Он не захотел признать себя побеждённым и закричал:
-- Нет винта, который бы регулировал? Я тебе говорю, что это зависит от масла... Это понятно, лампа еще не привыкла к маслу... Через какой-нибудь час всего лишь...
Альбарет не появлялся в течение недели. Я узнал, что его не видали эти дни на базаре. Он заперся в маленькой конурке, возле сарая, и с утра до вечера работал над починкой лампы, которую он разобрал по частям и теперь был в большом затруднении, как собрать их все снова.
Наконец он принес лампу.
-- Я бы готов был прозакладывал свою голову... да, наверняка, свою голову, что причиной было масло. Теперь всё идет как по рельсам. Вы увидите, как я умею вставлять винты в лампы. Возьмите, можете ее сами заправить... Осторожней... легче... Ну что, идет?..
Теперь действительно казалось лампа "пошла". Ее торжественно зажгли. Альбарет торжествовал.
-- Лучшей лампы вам нечего и желать, -- сказал он с сияющим от удовольствия лицом. -- Это настоящая, серьезная лампа!
С этого дня каждое утро, в десять часов, Альбарет является узнать о поведении лампы, осведомляется о фитилях, стеклах, абажуре и при каждом ответе хлопает себя по бедру, смеется и приговаривает: "что за лампа! что за серьезная лампа!" Потом он осушает кружку сидра и отправляется домой.
Сегодня бледная женщина, сопровождаемая четырьмя золотушными ребятишками, появилась у меня на дворе.
-- Альбарет заболел, -- сказала она мне. -- Лежит в постели, в жару... Он извиняется перед сударем и послал меня, Арбалету, узнать, как ведет себя лампа.

1908

(no subject)

наслаждайся неспеша, а действуй немедля. (Бальтазар Грасиан-и-Моралез, философ, литературовед, иезуит)

как быть джигитом. Азбука для казаков и горцев (первая половина XIX века). II серия

...с одной стороны ложбины стоял курган, до половины поросший терновником, из-за которого торчала голая верхушка кургана, как бритая голова татарина. На самой вершине целый день сидели беркуты и орлы, внизу была позимь (нора. – germiones_muzh.) моего врага и кругом всегда валялись птичьи перья и кости и целый день щебетали сороки.
Долго хлопотал я, чтобы поймать эту лису: часто, когда я сидел в своей сторожке, она пробегала мимо меня, поматывая пушистым хвостом и поворачивая во все стороны свою вострую плутовскую морду. Наконец, Аталык научил меня делать ямки, которыми черкесы обыкновенно ловят лис и куниц. Я устроил такую ямку около позими и кругом расположил несколько калевов (силок, на фазана в данном случае. – germiones_muzh.) и с пистолетом, который утащил у одного казака, залег в траве. Вот попался один фазан, потом другой, лиса все не выходила. Я сидел так тихо, что едва переводил дух; и вдруг черная мордочка показалась на тропке, ведущей к калеву, где трепыхался пойманный фазан. Лиса бежала прямо на ямку, и вдруг она скрылась в ней. Я прибежал и выстрелил: пуля пробила доску (которой была накрыта яма-ловушка. – germiones_muzh.), и лиса взвизгнула; я с радостью откинул одну доску и хотел схватить лису, как вдруг она выскочила из ямы и побежала, — я за ней. Я заметил кровь на траве: лиса была ранена, пробежав несколько сажен, она упала. Когда я подбежал, она только судорожно дрыгала ногами и щелкала зубами, уставив на меня свои черные навыкате глаза. Я взял ее за хвост и с торжеством потащил домой.
Кроме фазанов, я ловил и зайцев, но замордовать такого знатного зверя мне удалось в первый раз. Я был совершенно счастлив! Зайцев я ловил в тех же кустах; Аталык выучил меня звать их на пищик: в жар, когда фазан сидит, я манил зайцев. Не успеешь, бывало, пискнуть два раза, и по дорожке уже бежит косой; через несколько минут уже он кричит в калеве, и я бегу к нему с колотушкой (ею добивали зайца; вообще, это делают разными способами. – germiones_muzh.). Таким образом я целые дни и ночи просиживал в этих кустах; я знал каждого зверка, каждую птичку, которая жила в них.
В этих кустах жило три соловья; я узнавал каждого из них по голосу. Особенно я любил одного, который обыкновенно начинал петь после заката солнца и смолкал только к утру. Бывало, когда солнце сядет и звезды зажигаются одна за другою и утки, звеня крыльями, полетят на воду, а ястреба, карги (вороны. – germiones_muzh.) и голуби потянутся в леса на свои места, и лягушки раскричатся в болоте, я начинаю прислушиваться и ожидаю с нетерпением моего песельника. И вдруг он запоет и громким щелканьем и посвистом покроет все голоса и один как царь, распевает, когда все молчит кругом. Мне нравился его звонкий, веселый и как будто гордый голос. Зимой, когда он улетал, я скучал по нем, как по товарище, весной я беспокоился, прилетит ли он, и только, бывало, услышу его голос в обычное время и на том же месте, я так рад, как будто нашел брата. Мне казалось, что я понимаю, что он поет; мне казалось, что он рассказывал мне, где он был, что он зовет меня туда, куда птицы улетают зимой, где нет зимы, где вечное лето, вечный день и вечное солнце светит на вечно зеленую степь.
Когда, я ворочался на хутор и ложился спать под сараем вместе с птицами Аталыка, я видел, как ласточки, летая взад и вперед, слепляют над моей головой гнездо. Они тоже чирикали, тоже рассказывали про эту страну чудес, и когда я засыпал, мне снилось, что я сам — маленькая птичка плиска (трясогузка. – germiones_muzh.), что я сажусь на спину к большому журавлю, и вот журавль начинает махать длинными крыльями и подниматься от земли все выше, и я прижимаюсь к нему и, раздвинув немного перья, на которых сижу, смотрю вниз через его крыло. И вот мы летим через горы и внизу видны люди, маленькие и черные, как мыши; они роются в земле и достают золото и серебро и бросают в нас золотыми монетами, но монеты разлетаются в золотую пыль, и мы летим дальше и пролетаем ущелье между снежных гор. Нам холодно и ветер мчит нас так быстро, что дух занимается; и мы летим через море, и море прозрачно, как стекло, и в нем гуляют рыбы в огромных дворцах из жемчуга и дорогих каменьев. И вдруг налетает белый сокол и бьет журавля, и я падаю, падаю… и просыпаюсь. Чудные сны видел я тогда! Теперь уже более я не увижу таких снов. Теперь уже я не понимаю, что говорит соловей, когда он поет, о чем разговаривают ласточки, сидя под крышей сакли; а тогда я все это знал.
Но тогда я сам был зверек. Зайчик. Меня прозвали казаки «зайчиком» за то, что я ходил в заячьем ергаке (тулуп: тюркское слово. – germiones_muzh.). Даже Аталык называл меня Зайчик. — «Зачем ты называешь меня так? — спрашивал я его, — Ведь у меня есть какое-нибудь имя?» — «Есть, ты после его узнаешь, а теперь не надо», — отвечал он...

граф НИКОЛАЙ ТОЛСТОЙ (1823 - 1860) «ПЛАСТУН (ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ПЛЕННОГО)»