February 9th, 2016

ЖОРИС-КАРЛ ГЮИСМАНС (1848 – 1907)

КОНДУКТОР ОМНИБУСА (- автобус на конной тяге. – germiones_muzh.)

- стой-те, остано-ви-тесь (остановки по требованию. – germiones_muzh.)!
Дзинь!
- Уф! - И дородная мамаша в высоко подоткнутом платье и с лицом красным, как пион, вваливается в вагон, поддерживаемая под руку кондуктором, и, тяжело отдуваясь, опускается между двух ручек красного дерева, которыми отмечено ее место.
Порывшись в сумке, кондуктор подает сдачу дебелой великанше, не умещающейся на скамейке, затем карабкается на крышу омнибуса, где, прилепившись к деревянной скамье, тела сидящих мужчин (дамы там не ездили – чтоб снизу никто не подсматривал под юбки. Да и небезопасно было в случае опрокидонта. – germiones_muzh.) тяжело раскачиваются за спиной кучера, щелкающего бичом. Прислонившись к перилам империала (открытая площадка на крыше – «второй этаж». – germiones_muzh.), он собирает с них по три су, спускается и усаживается на подъемной скамеечке, заграждающей вход в вагон. Все сделано.
Наш знакомец пренебрежительно начинает рассматривать несчастных, которые трясутся под лязг железа, под дребезжанье стекол, сопенье лошадей, звонки колокольчика. Слушает гульканье малыша, болтающего ногами на коленях у матери, задевая колени соседа. Потом, наскучив видом вытянувшихся двумя рядами пассажиров, кланяющихся на каждом толчке друг другу, он отворачивается и туманно созерцает улицу.
О чем он думает, когда катится колымага вкривь и вкось, все по тому же курсу, все теми же путями? Быть может, развлекается вздымаемыми ветром объявлениями о сдающихся квартирах, или лавками, закрытыми по случаю смерти или свадьбы, или соломой, разостланной у подъезда больного богача? Все это хорошо утром, когда катящаяся бочка начинает свою работу Данаид (Данаиды, как и Сизиф, занимались безконечнобесполезным трудом в Аиде – загробном царстве древгреков. – germiones_muzh.), поочередно принимая и изрыгая волны пассажиров; но днем - что делать, о чем думать днем, когда он уже прочел афиши и подразнил собаку фруктовщицы, обязательно его облаивающую? Нестерпимо однообразной была бы жизнь, если б время от времени не случалось поймать руку карманника в кармане - но только не в своем. А разве не неиссякаемый источник радости это зрелище собравшихся вместе женщин и мужчин?
Миниатюрная дама сидит, чуть прищурившись, напротив молодого человека. Какими ухищрениями удается этим впервые видящимся существам, не обменявшись ни единым словом, сойти по обоюдному согласию вслед друг за другом и завернуть за тот же угол улицы. Ах! Без слов, без жестов, какую пламенную, какую мечтательную фразу способна выразить нога, которая мимолетно приближается, чтобы коснуться ноги соседки, и, словно ласкающаяся мурлыкающая влюбленная кошка, слегка отодвигается, чувствуя, как ножка отстранилась, и потом возвращается, чтобы, встретив менее упорное сопротивление, нежно прикоснуться к ступне!
Или вспоминаешь ты, кондуктор, юность? Вспоминаешь о своих юных годах, когда хорошо одетый господин, с брюхом, препоясанным шарфом, еще не сочетал тебя во имя закона неразрывными узами с мукой твоей жизни, с Маланьей твоих горестей! Ах! Довольно у тебя досуга поразмыслить об этой мужичке, которая пилит тебя, кормит остывшей стряпней, поносит, как бездельника и лгуна, если больше обычного испил ты божественного алкоголя!
Если б хотя найти способ развестись, взять другую, быть как Машю (- сходу не припомню. Возможно, как жена Мелани – просто личный сосед. – germiones_muzh.), который так счастлив в своем семейном гнезде! Жизнь не казалась бы тогда столь жестокой, лучше росли, сытее были бы детишки, легче сносились бы замечания начальства. И разочарованный муж созерцает ученицу модистку, которая из глубины экипажа сквозь оконные стекла разглядывает над крупами скачущих лошадей уличный муравейник. У малютки нежный вид, руки еще красные (от шитья. – germiones_muzh.); с такой юной можно бы зажить счастливо; да, но...
- Кто едет в Курсель!
- Есть сообщение (то есть рейс. – germiones_muzh.)?
- Садитесь в нумер 8, 9, 10. Дзинь! Дзинь! Дзинь!
И вновь движется экипаж с грузом голов, рук, ног. Девочка сошла и со своим клеенчатым коробом семенит вдали.
Кондуктор не в состоянии оторваться от нее в своих думах и мысленно обозревает ее воображаемые прелести.
Ему чудится, будто она краснеет под мягкой щетиною его усов. О, еще бы! Конечно, ее не сравнить со сварливой, своенравною женой! И за сто лье (444 км 440 м. – germiones_muzh.) от действительности он весь уносится в страну грез, как вдруг хорошо знакомый крик опять зовет его к обязанностям службы.
- Стойте, остановитесь! Дзинь!

бремя белых - и племя черных: охотники на слонов идут по бушу (Центральная Африка, 1905)

...речушки Музонгвези. Мы разбили лагерь немного выше по течению; и то, что толпа местных жителей не сбежалась посмотреть, как мы ставили палатки и совершали свой несложный туалет, явно показывало, что местный вождь – человек властный и умный, способный контролировать действия своих импульсивных соплеменников.
Вскоре нас удостоил посещением сам Махангва. Это был типичный аристократ-баротсе (бантуязычный – юго-восточная подгруппа – народ. Ныне населяет Баротсилэнд в Замбии. – germiones_muzh.). Тонкие черты лица, довольно светлая кожа, одежда военного покроя и даже шнурованные сапоги на ногах – причем, в отличие от большинства негров, он держался в обуви уверенно и элегантно – все это, вместе взятое, делало его похожим на европейца, и никто из нас не колебался ни секунды, прежде чем обменяться с ним рукопожатием. Я упоминаю эту деталь потому, что не только белые африканеры считали унизительным для себя делом подать руку чернокожему, но и сами негры в то время еще не привыкли к этому обычаю и находили его нелепым и излишне фамильярным.
Махангва был родственником Леваники, так что в его жилах текла королевская кровь. Впоследствии я познакомился с одной из его жен; прелестными чертами лица она напоминала скорее индианку, чем уроженку Африки, и отличалась изяществом и грацией, недоступными, как мне кажется, никому из белых женщин.
В беседе с Махангвой выяснилось, что мы еще не дошли до страны Ва'Лунда и находимся на земле племени мамбунда; области вакагонде и мамбвера остались позади. Махангва не мог или не хотел сообщить что-либо о слонах; но прочая дичь, по его словам, водилась в окрестностях в изобилии, и он намекнул, что будет очень благодарен, если мы подстрелим пару бегемотов для обитателей деревни.
Пока мы разговаривали, жители принесли великолепную белую муку. Но это было не просо и не кукуруза, как мне сперва показалось, а маниока. Наши попытки испечь из нее хлеб остались безуспешными: даже при добавлении половинного количества пшеничной муки и удвоенной дозы столь драгоценного в буше пекарского порошка получившиеся лепешки были тверды, как камень. Впоследствии мы перешли на туземный способ: мука маниоки всыпается в кипящую воду и варится до получения густой каши. Из нее мы делали клецки и, обмакнув их в мед, с удовольствием ели.
Несмотря на европеизированную внешность, Махангва оставался сыном своего народа: он страстно любил подарки. Мы щедро оделили его разноцветным ситцем и искусственным жемчугом, но вождь все еще не чувствовал себя вполне удовлетворенным – как выяснилось, его сердце тосковало по моему старому дождевику армейского образца. Разумеется, я поспешил преподнести ему плащ и не прогадал: обрадованный Махангва прислал ответный дар – чудесную накидку из выделанных антилопьих шкур, национальную «парадную форму» баротсе. Эта накидка сохранилась и до сих пор украшает стену моего кабинета.
Мы тронулись в путь вдоль берега Музонгвези, но не успели сделать и восьми километров, как ко мне подбежал бой и доложил, что пятеро носильщиков побросали грузы и скрылись. Волей-неволей пришлось снова устраивать лагерь и слать гонцов к Махангве. Нашим посыльным поручалось изловить дезертиров, если представится такая возможность, или обратиться к Махангве с просьбой дать нам несколько человек.
Вождь прислал вежливый отказ – все его собственные люди остались в Лиалуи, и он не может ничем помочь. Мы не хотели без особой надобности слишком обострять отношения с одним из главных индун (вождей. - germiones_muzh.) племени баротсе, но, желая все же достаточно четко определить свою позицию, велели передать, что не поколеблемся наказать даже его, племянника самого Леваники, если впоследствии окажется, что он дал пристанище нашим беглецам.
Пересмотрев содержимое брошенных ящиков (носильщики не свистнули их потому, что ящики были тяжелые и крепкосколоченные - а бежать нужно было быстро. - germiones_muzh.), мы выбросили все, без чего могли обойтись. Остальные вещи пришлось присоединить к выкладке других носильщиков, и караван двинулся дальше. Дорога шла сквозь густые джунгли, переплетенные лианами; заросли доходили до самого берега, и ветви свешивались над водой. Эти леса занимают огромную площадь – весь бассейн рек Конго и Замбези представляет собой сплошной лесной массив. Многочисленные болота делают путешествие по здешним краям особенно трудным.
Ночью у меня снова началась лихорадка, и на следующий день я еле двигался – через каждые полчаса приходилось останавливаться и отдыхать. Не желая подводить друзей, я усилием воли заставлял себя преодолевать жар, озноб и слабость, чтобы не тормозить движение каравана.
Нужно было спешить – нас подгоняла необходимость. Было уже ясно, что рассчитывать на верность носильщиков не приходится, и удержать их от дезертирства мог только страх. Когда мы углубимся в страну ва'лунда, люди уже не рискнут бросить караван, понимая, что без нас вряд ли выберутся живыми. Если же мы промедлим и число беглецов возрастет, то наше положение может стать безвыходным – в том смысле, что не останется ничего другого, кроме как возвращаться в Родезию, где мы, конечно, сделаемся всеобщим посмешищем.
Нам не раз попадались свежие следы буйволов, но было принято единогласное решение – не терять времени на охоту, пока не окажемся в Валундаленде. И мы шли дальше.
Вскоре нам попалась покинутая жителями деревня – как впоследствии выяснилось, одна из деревень вождя Каконго, известного своими разбойничьими набегами. Осмотр показал, что люди жили здесь уже несколько лет; об этом свидетельствовали многочисленные, побелевшие от солнца и дождей черепа антилоп, прибитые к «священному дереву». До тех пор мне не приходилось видеть такой любопытный способ строительства: хижины были разборного типа, из плетеных бамбуковых щитов, и накрывались сверху общей крышей из огромных кусков дерна; вся трава на нем сохранялась. При необходимости щиты – стенки хижин – легко опрокидывались, дерн снова занимал свое естественное положение на земле, и все селение, таким образом, исчезало бесследно. Видимо, наше появление застало людей Каконго врасплох, и они разбежались, не успев осуществить эту операцию.
Конец июля – середина сухого сезона, но москиты ощутимо отравляли нам существование, и страшно было представить, что здесь начнется, когда пойдут дожди. Лес становился все гуще; попадалось много каучуконосных деревьев. Джума, старший бой, когда-то занимался сбором каучука для португальцев, и рассказал нам о применяемых для этого способах. Мы решили на досуге испытать их все и посмотреть, не удастся ли придумать что-нибудь получше.
Миновав еще одну деревню Каконго – она скрывалась в прохладной тамариндовой роще, но, по всем признакам, была уже давно покинута – мы вышли на заболоченный берег Манинги. Здесь даже имелся мост, но, посмотрев на него, все решили, что лучше поискать броды. Вода кое-где доходила до подбородка, но течение было слабым, и переправа прошла благополучно.
На противоположном, высоком, берегу виднелась деревня; думая, что ее населяют ва'лунда, мы не удивлялись отсутствию лодок и вообще какой-либо помощи при переправе. Однако на подходе к деревне нас встретила большая процессия людей племени мамбунда под предводительством очень юного индуны-баротсе. В первый момент мы приняли это за враждебную демонстрацию и приготовились к обороне, но быстро успокоились, увидев в числе идущих женщин и даже детей. Предводитель – звали его Чангонго, и ему было не больше пятнадцати лет – приблизился к нам, широко улыбаясь, и милостиво протянул руку для поцелуя. К возмущению свиты, этот дружественный жест встретил с нашей стороны самую невежливую реакцию: отпихнув желторотого владыку, Хэмминг, а за ним и весь караван, проследовал в деревню и расположился на отдых в тени большого дерева. Было уже ясно, что мы – первые европейцы, оказавшиеся в этих местах.
Вскоре принесли стул, и Чангонго уселся перед нами. В разговоре выяснилось, что он также приходится кем-то вроде внучатого племянника королю Леванике; оставалось непонятным, как он очутился в этой деревне, на границе враждебного Валундаленда. Между тем местные жители, вооруженные кремневыми ружьями, копьями и стрелами, уже перемешались с нашими людьми; оживленно переговариваясь, они осматривали и ощупывали ящики и даже непринужденно присаживались на них. Положение складывалось критическое, и требовалось немедленно предпринять какие-то шаги. Тут между Чангонго и Хэммингом состоялся краткий диалог; я привожу его дословно. Разговор шел на языке баротсе.
Хэмминг: Вы всегда оказываете такой прием караванам европейцев?
Чангонго: Мои люди еще никогда не видели белых, и я не знал, что этот караван ведет белый человек.
Хэмминг: Теперь ты это знаешь. Кроме того, ты знаешь, что мы устали и голодны – скажи, принесут ли нам еду?
Чангонго: О да, конечно. Я сейчас прикажу накормить вас.
Он отдал короткое распоряжение, и к нам направилась целая процессия – человек тридцать. Со многими и очень сложными церемониями они преподнесли провизию для каравана – две маленькие корзиночки с мукой, фунта по два в каждой, и четыре яйца. Мальчишка явно просто издевался над нами, но Хэмминг невозмутимо продолжал:
– Мы благодарны тебе за твой щедрый дар, о Чангонго – сейчас видно, что ты достойный племянник короля Леваники, известного своей неизменной дружбой с белыми. Но все же скажи, как нам прокормить всех наших людей?
Игра становилась все напряженнее, и парнишка начал нервничать.
– У вас много всяких ящиков – в них, конечно, достаточно продовольствия для всех носильщиков. А мы сами голодаем, и я не могу тебе дать больше никакой еды, – в его голосе прорывались нотки раздражения и испуга.
– Ну подумай, Чангонго, – ласково попросил Хэмминг и встал, держа в руке одну из корзиночек с мукой.
– Я вас сюда не звал, – злобно отвечал королевский отпрыск, – и если вам придется голодать, то лишь по своей собственной вине.
В это время четверо наших оруженосцев приблизились к собеседникам. Хэмминг погрустнел и задумался; затем, глядя Чангонго прямо в глаза, спросил:
– В этой корзиночке – вся мука, которую вы можете уделить нам? Это действительно так, Чангонго?
– Да! – выпалил юный вождь, и в ту же секунду Хэмминг спокойно и быстро нахлобучил корзинку с мукой ему на голову со словами:
– В таком случае, полагаю, будет лучше, если ты оставишь ее себе.
Густо напудренный белоснежной маниоковой мукой, Чангонго в своем парадном облачении индуны выглядел настолько похожим на циркового клоуна, что я покатился со смеху. Он вскочил, собираясь, видимо, убежать, но сильная рука Джумы мягко, но решительно удержала его на месте.
В толпе вокруг нас послышались возмущенные крики; мамбунда потрясали копьями, подбадривая друг друга. Мы не двигались и сохраняли полное спокойствие, хотя наши руки лежали на рукоятках револьверов. Такая невозмутимость, резко отличавшаяся от обычного поведения жестоких и трусоватых португальских метисов-мамбари (- работорговцев, либо закупавших, либо захватывавших свой товар в селениях чернокожих. В данном случае белые охотники – два англичанина и немец – военные, офицеры. – germiones_muzh.), произвела куда более сильное впечатление, чем любые угрозы. Первым опомнился наш незадачливый притеснитель. Он успел отряхнуться и склонился к нашим ногам с негромким возгласом: «Калонга!» – приветствие, с которым рядовой член племени баротсе обращается к своему вождю. Тут же, как по мановению волшебной палочки, все переменилось.
Ружья и луки куда-то исчезли, и вот уже со всех сторон сверкают дружелюбные улыбки, жители тащат мешки с мукой, корзины с яйцами, связанных кур и всякую всячину; начинается оживленная торговля. Давно бы так!
Теперь, когда отношения наладились, мы решили задержаться здесь на пару дней, передохнуть и поохотиться. Я обещал Чангонго взять его с собой завтра утром на охоту за антилопами. На вопросы о слонах мы получили обычный ответ – «они дальше, в стране ва'лунда». Скорее всего, жители просто хотели поскорее спровадить нас из деревни…

ГАНС ШОМБУРГК (1880 – 1967). ДИКАЯ АФРИКА