December 2nd, 2015

(no subject)

НЕ ИМЕЮЩИЙ ТЕРПЕНИЯ, И ВЕРЫ НЕ ИМЕЕТ; НЕРАДУЮЩИЙСЯ, НЕ ИМЕЕТ НАДЕЖДЫ (Илия Екдик)

повесть о Луке Колочском (XV в.)

…в том же году (6921 от сотворения мира, от Рождества Христова – в 1413. – germiones_muzh.) в пятнадцати верстах от Можайска, в вотчине князя Андрея Дмитриевича, внука Иванова, правнука Иванова и праправнука Даниила Московского, свершилось знамение на Колоче.
Некий человек, по имени Лука, из простых людей, бедных земледельцев, на одном дереве в некоем месте нашел икону пречистой Богородицы, на которой изображена она держащей на руках Младенца - Господа нашего Иисуса Христа. С одной стороны на створке той иконы написан образ Николы-чудотворца, а на другой Ильи-пророка. Взял ее Лука, с верою поцеловал и поставил ее у поля своего на неприметном месте, на дереве. Но пришел другой человек и забрал ее у него. Лука же умолил его, дав ему хлеб овсяный, и снова вернул себе икону, и с нею возвратился в дом свой.
А в доме его много лет лежал расслабленный больной. Лука показал ему икону и рассказал, как нашел ее. Человек больной удивился и просил Луку, чтобы он принес к нему ту икону, Лука же принес ее к нему. Больной приложился челом, глазами и устами к святой иконе Божьей Матери и тут же стал здравым, как будто никогда и не болел.
И услышали эту весть от всех, там живущих, и стекались многие люди, приносили больных и недужных, и все выздоравливали. И начало приходить множество людей отовсюду, приносили недужных, и больные исцелялись. И бесчисленное множество чудес было, и начали все люди почитать Луку, как пророка Илью, за апостола его принимали в великой чести и славе. И Лука пошел с иконой из Колочи к Можайску. И когда приблизился он к городу, навстречу вышел князь Андрей Дмитриевич с боярами своими и весь город от мала до велика, и даже до младенцев. И были знамения и чудеса многие от иконы божьей матери.
Затем пошел Лука оттуда с иконой к Москве, и встретили ее с крестами митрополит с епископами и со всем священным собором. Также князья и княгини со своими детьми, бояре, и воеводы, и все вельможи, и множество православных христиан. И было чудес бесчисленное множество: слепые прозревали, хромые начинали ходить, расслабленные вставали, немые говорили, глухие слышали, и все, бывшие больными, здоровыми становились. И что много говорить, если не может человеческий разум постичь тьмы тем бывших тогда непостижимых чудес.
И ходил Лука из города в город с иконой Божьей Матери, и везде бесчисленные и непостижимые чудеса были от той иконы Божьей матери. И все — князья, и бояре, и все православные христиане — давали Луке большие богатства в милостыню, в честь и в дар, и чествовали Луку как апостола.
Лука же, хотя и простой был человек, из бедных крестьян, но добродетель настоящую в себе имел. И возвратился на прежнее место свое на Колочь с чудотворной иконой и со всем своим богатством,— а богатства очень много собрал. И устроил себе усадьбу, как некий князь, со светлыми и большими хоромами, слуг много набрал, и юношей завел, украшенных в нарядные одежды, прислуживающих и шествующих перед ним. И трапеза его была богата кушаньями и дорогими благовонными винами, и много ел и пил он со своими приспешниками. И на охоту ездил он с ястребами, с соколами и с кречетами, и псов много имел, и медведей (- для травли: медведей травили волкодавами. Зрелище пожестче нынешних собачьих боёв. Подрастерял, значит, Лука добродетель-то. – germiones_muzh.), и с ними тешился.
От той иконы же пречистой Богородицы много чудес было. Лука же ее в церкви поставил, которую он сам построил, где ныне стоит монастырь Колочский. И больные, мучимые всякими недугами, приходили и исцелялись.
Лука же возгордился и потерял стыд. Когда охотники князя Андрея Дмитриевича по его повелению с ястребами и соколами на охоту выезжали, он сокольников бил и грабил, а ястребов и соколов себе забирал. И это не один, не два, но много раз и постоянно бывало.
Князь же Андрей Дмитриевич терпел все это, но иногда посылал к нему, он же отвечал сурово и жестоко (- Лука, видимо, надеялся на поддержку народа, который считал его «апостолом». – germiones_muzh.). Князь же Андрей Дмитриевич со смирением и терпением молчал. Тот же начал ловчих князя Андрея бить и грабить, медведей вместе с клетками себе забирал, с ними веселился и тешился.
У князя же Андрея Дмитриевича был один ловчий жестокого нрава; однажды поймал он злого и лютого медведя и велел вести его мимо двора Луки. Лука, увидев это из своих хором, вышел к медведю со своими слугами и приказал ловчему князя Андрея выпустить медведя на своем дворе. Ловчий же князя Андрея подстроил Луке хитрость: тут же выпустил медведя, и кинулся медведь на Луку, а Лука не успел отойти, и схватил его медведь; едва живого отняли Луку у медведя.
(мне особенно интересно – как ловчий сумел взять живьем взрослого и бодрого медведя? – Таких технологий сейчас нет; и старинные мне неизвестны. Зверь слишком хитер, могуч и опасен. Обычно ловили малых медвежат. – germiones_muzh.)
Тотчас пришел к Луке князь Андрей Дмитриевич и, видя его чуть живого, сказал ему: «Зачем бесовские игрища и пляски полюбил, пьянству предался, — ведь Бог прославил тебя чудотворным образом матери своей, пречистой Богородицы, ты же не оценил этого, а к грешной мирской жизни отошел, поэтому и случилось с тобой такое». (- образ князя, проповедующего смерду, здесь тоже очень оригинален. – germiones_muzh.)
Лука же плакал, слезы проливая и умоляя князя, чтобы тот с пользой распорядился его достоянием. Князь Андрей Дмитриевич на бесчисленные его богатства в том месте поставил монастырь во имя пречистой Богородицы, именуемый Колочским, и чудотворную икону Божьей Матери в нем поставил, которая творит чудеса и до сего дня всем, с верою приходящим.
Лука же в нем постригся, прожил несколько лет в умилении и в слезах, пока не преставился, и положен в нем…

ЛЕТОПИСНЫЙ СВОД XVI – XVII вв.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ (сказочник. изгнанник первой волны)

АЛЁНУШКА

родятся на свет такие дети, из тысячи заметишь: из глаз их, в их улыбке глядит сам свет Божий.
С ребятами трудно, надо все умеючи, но с такими… эти никогда не в тягость. Ну, закапризничает Аленушка на минутку, кажется, станет самым обыкновенным ребенком, каких не мало, за которым и смотреть надо и терпеливо переносить дела всякие зверька малого, но только на одну минуту, и уж снова смотрит, и опять эта улыбка – сам свет Божий играет на ней.
У Аленушки две коски, две белые коски с красненькой ленточкой, она маленькая с розовым носиком, шесть лет ей, шесть вёсен. Не знает она ни читать, ни писать, знает она только песни петь.
Однажды осенью в слякотный туманный петербургский день ко мне, в мою комнату вошла Аленушка.
– Здравствуй! Здравствуй, Аленушка!
– Здравствуй! – и Аленушка повела как-то носиком, почуяла! – да прямо к игрушкам.
Вся стена моя в игрушках. Правда, их не так много, много о них разговоров разных, много живет в них чувств и моих и тех, кто меня любит, вот и кажется много, и не настоящие они, игрушки, мало настоящих, покупных, они сами ко мне приходят, – я нахожу их или мне их находят, а то тетя Аня делает – тетя не моя, Димы, Олега, Разбойничка, Козы Козловны тетя, им она и делает, а мне заодно, очень страшные игрушки.
– Я это знаю что, – Аленушка показала на подкову: подкова на стене под игрушками, я повесил ее для счастья, и вот она первая, счастливая, бросилась в глаза Аленушке.
– Ну, скажи, Аленушка.
– Копыто! – Аленушка смотрела уверенно: конечно, копыто… но, заметив, должно быть, мою улыбку, почувствовала, что не так сказала, и поправилась, – копыто у коней на подковах! – сказала Аленушка и смеется.
Я снял со стены обезьянку, но этого мало, все снимай, все хочет Аленушка поглядеть поближе, а главное, потрогать. Я подал ей лягушку, слона, медведя, белку, куринаса – остроносого зверя серого с короткими лапками, и лютого зверя, лисицу, единоуха-зайца, доромидошку-трехпалого, черного длинного с черным долгим хвостом скакуна, стракуна, змею-скоропею да белого зайца.
Все, всех забрала Аленушка, на диван разложила, игрушки к ней льнули, как звери к Адаму, когда давал Адам имена зверям.
Аленушка давала всему свои имена, и все оживало. Голубая подушка сделалась крышей, вишневый платок мои – ночью.
И полегли звери спать, – заснули игрушки. К ним под платок просунула свою мордочку и Аленушка, тоже спать. Шла долгая темная ночь и, конечно, прошла.
Первая – Аленушка, первая поднялась Аленушка, подвинула стул к дивану, на стул поставила корзинку из-под бумаг. Тут проснулись и наши звери.
Корзинка сделалась клеткой, а под стулом стал дом. И пошли звери друг к дружке в гости ходить да разговаривать.
Белка – в клетке, смотрит белка на улицу через окошко, веселит дом. А дом лягушки-квакушки. В доме слон, куринас да медведь. Стучит в гости заяц с лисою. Приняли гостей, пошел разговор. Подглядывала в домик змея-скоропея.
– Лягушка-квакушка… – вела Аленушка игрушечный свой разговор, – лягушка молоденькая, умеет прыгать по деревам всё-таки. Слон… старый слоненок катает людей, живет в лесу, детей нет. Медведь на поле живет, может лисицу катать, жена – медведиха. Обезьянка умеет на деревах лазить, умеет чихать. Куринас-зверь никого не катает, не лазает, просто он ходит по лесам, грибы ест. Лютый зверь – горничная у лисы, служила прежде зайцев. Вермидошка – великан-зверь, мама зверей, у него губки есть, руки есть, как у обезьянки. Белка-кухарка, варит орешки, пушистенькая. Скакун-прыгун по кустам в жаркой стране. Стракун-кузнечик, чик-чик…
Находились друг к другу звери, надоело по гостям ходить, настал у зверей вечер, задремали звери, заскучала Аленушка.
– Аленушка, а песенку? – трогаю, глажу ей коски. И опять так весело смотрит, и опять засмеялась.
Ветер по морю гуляет
И корабель подгоняет…

Поет Аленушка свою песенку.
– Аленушка, когда ты смотришь, весь мир через тебя смотрит с пригорками, с елочками, с березками, а когда улыбаешься, сам праздник, ясный день горит в твоей улыбке, васильки там, кашка, колокольчики там, и кукует кукушка!
Мы сидим на диване, так – я, так – Аленушка, рядом. Аленушка рассказывает мне о какой-то Надежде Сергеевне, которую она знает, о каком-то Варельяне Сервестовиче, над которым долго бьется, выговаривая мудреное имя, и о каких-то детях, о Тане, Юре, Оле, Наде, Кильке, и о какой-то Лидии Васильевне, которая знает много сказок, а сама она, Аленушка, знает только одну.
– Какую?
– О Дедке Морозе, – говорит Аленушка, – «Тепло ли тебе, девица, тепло ли, красная?» «Тепло, дедушка!» – Аленушка смотрит, и видит, и светит.
– Аленушка, я очень люблю игрушки, я разговариваю с ними, как сейчас с тобою, и я их тебе все отдам, если хочешь. И самые любимые мои: лебедя, коня, петушка, красного слоника, мышку, все тебе дам, хочешь? Только одну, оставь мне одну, заветную, эту – оленя-золотые рога. Я, Аленушка, задумал большую думу и мне без оленя никак нельзя, он ночью рогами золотыми посветит дорогу, оставь мне оленя!
Ни оленя, ничего не взяла Аленушка, только посмотрела на игрушки.
Аленушке одна белка понравилась, белка-кухарка, и с белкой на минутку скрылась Аленушка. А когда вернулась, стала с белкой у окна и долго, молча, все ее тискала, потом разговаривала с ней, потом… хвостик у белки отпал.
Оторвала Аленушка хвост, любя, конечно.
Пришло время домой уходить, прощаться.
Стали мы прощаться. И уж как целовала Аленушка белку и хвост, а взять и ее не взяла, и хвост не взяла.

1912

О.ГЕНРИ

ГОЛОДНЫЙ ГЕНРИ И ЕГО ПРИЕМ

голодный Генри. Мэм, я рекламатор новейших, на роликах, не рвущихся, двойных подтяжек. Разрешите показать?
миссис Лоунстрит. Нет, у нас в доме нет мужчин.
голодный Генри. В таком случае я имею предложить нечто единственное в своем роде - собачьи ошейники из русской кожи, с серебряными инкрустациями, с именем, которое мы вырезаем за ту же цену в виде премии. Быть может...
миссис Лоунстрит. Не надо, не надо. У меня нет собаки.
голодный Генри. Вот это мне и надо было знать. Подай-ка мне, тетка, самый лучший ужин, какой только можешь, да поворачивайся живее, не то это плохо отразится на твоем здоровье. Понятно?