December 1st, 2015

(no subject)

весь мир надорван по самой середине. (Генрих Гейне)
- середина мира проходит всюду.

об актуальности снов

- согласно свежим научным данным, наш сон делится на пять фаз: четыре "медленных" и пятую REM-фазу ("быструю"). Именно в пятой фазе мы видим сновидения.
Так вот. Во сне человек живет внутрь; как наяву - наружу. Судя по всему, в продолжение медленных фаз сна мозг человека мониторит состояние органов его тела; а в быструю - "программирует" их на будущую деятельность. - И в ходе этого программирования приходят сны. Значит, они не могут быть неважны: ведь мозг отбирает только то, что сочтет заслуживающим психосоматической реакции в состоянии бодрствования.
Учтите свои сны.

как стать гусаром (Франция, 1799)

…каким бы добрым ко мне не был отец (дивизионный генерал. – germiones_muzh.), я при нем ужасно смущался, а он считал, что стыдливости во мне больше, чем было на самом деле; говорил, что мне следовало родиться девушкой, часто звал меня "мадмуазель Марселлен". Меня это очень огорчало, особенно после того, как я поступил в гусарский полк. Поэтому для того, чтобы преодолеть эту стыдливость, мой отец хотел, чтобы я служил вместе с товарищами; ну, а службу в армии можно было начать только простым солдатом. Правда, отец мог устроить меня при штабе дивизии, но хотел, чтобы я научился держаться в седле и править конем, ухаживать за оружием, и не желал, чтобы его сын пользовался хотя бы наименьшими привилегиями, поскольку это могло получить недобрую огласку в армии. Хватало и того, что меня приняли в эскадрон, не требуя долгого и скучного обучения.
Несколько дней я сопровождал отца, который со своим штабом ездил по живописным окрестностям Ниццы, но пришел час моего зачисления в эскадрон, и отец приказал командиру Мюллеру направить сюда вахмистра Пертеле. Должен отметить, что в полку служили два брата Пертеле, оба вахмистры, но совсем друг на друга не похожие. Можно было подумать, что автор пьесы "Два Филибера" (Луи-Бенуа Пикар. – germiones_muzh.) выбрал своими прототипами именно этих людей: старший был отрицательным персонажем, а младший - положительным. Именно этого, младшего, и собирался полковник назначить моим ментором. Но, за недостатком времени, полковник не успел уточнить, о котором из братьев идет речь. Пертеле-младшего вообще не было в Ницце, а вместо него в 7-ой роте, в которую я собирался вступить, служил старший Пертеле.
Командир Мюллер решил, что речь шла о старшем, что именно этого неистового выбрали для того, чтобы "лишить невинности" молодого человека, столь слабохарактерного и стыдливого, как я. Вот так Мюллер и назначил мне Пертеле-старшего. Это был образец гусара старой школы - пьяница, дебошир, забияка, хоть и безумно храбрый воин, который презирал все, что не касалось коней, оружия и службы. В противоположность ему, Пертеле-младший был мягким, учтивым, очень интеллигентным красавцем, столь же храбрым, как и его старший брат.
Но вернемся к старшему. Когда он появился в нашем доме, что мы увидели? Хват - хорошо сложенный, должен отметить, - но в кивере, надвинутом на одно ухо, с саблей, высекающей искры по полу, лицом, украшенным огромным шрамом, усами по полфута каждый, нафарбленными и закрученными так, что они чуть не врастали в уши, двумя толстыми плетеными косицами на висках, что, выбиваясь из-под кивера, спадали на грудь, а в целом - впечатление висельника, которое усиливалось прерывистой речью и варварским франко-эльзасским диалектом. Эта последняя деталь не удивила отца, ибо в 1-й гусарский полк когда-то принимали немцев, а команды до 1793 года отдавались по-немецки - самым употребительным языком в кавалерии, которая пополнялась из прирейнских провинций. Но речь и вид прожженного дуэлянта все-таки весьма беспокоили моего отца.
Отец колебался, отдавать ли меня в руки такого парня, но его сомнения развеял полковник Пикар, охарактеризовав Пертеле-старшего как лучшего унтер-офицера полка. Так Пертеле без церемоний взял меня под руку и, отведя в мою комнату, показал, как разместить вещи в специальной сумке, а потом, уже в маленькой казарме, расположенной в старом монастыре, научил седлать и расседлывать моего красивого конька, купленого для меня отцом. Потом показал, как обращаться с обмундированием и оружием, наконец оглядел меня с головы до ног и заметил, что, поскольку все мне уже разъяснено, пора идти обедать. Отец, желая, чтобы я питался вместе со своим ментором, выделил нам некоторую сумму денег.
Пертеле повел меня в кабак, полный гусар, гренадер и прочей солдатни. Нам накрыли стол и поставили огромную бутылку крепкого красного вина. Пертеле налил мне полный стакан, выпил, а я отставил свой, поскольку никогда раньше не пил неразбавленного вина, даже запах этой жидкости был мне неприятен. Это вызвало необычайное удивление, мой ментор закричал через весь зал: "Гарсон!.. Принеси лимонаду этому парню, он не пьет вина!" Послышались взрывы раскатистого хохота... Я был уязвлен, но так и не отважился попробовать вина, и воды тоже попросить не решился; и, в результате, пообедал всухую!
Обучение солдатской жизни было нелегким во все времена, а особенно строгим оно стало в ту пору, о которой я рассказываю. Мне довелось пережить несколько тяжелых моментов. Но что казалось совсем нестерпимым, так это необходимость спать в одной постели с другим гусаром; согласно уставу тогда выделялась одна кровать на двоих. Только унтер-офицерам разрешалось спать отдельно. В первую же ночь, которую я провел в казарме, я уже засыпал, когда какой-то коренастый гусар, пришедший на час позже, подступил к моей кровати. Увидев, что там уже кто-то есть, он снял фонарь, сунул его мне под нос, чтобы разглядеть получше, а потом разделся. Я был далек от мысли, что он ляжет рядом со мной, но вскоре осознал свою ошибку, услыхав грубый окрик: "А ну подвинься, салага!" Потом он разлегся так, что занял три четверти постели, и громко захрапел. Я не мог уснуть, в особенности из-за ужасного смрада, который шел от большого свертка, положенного моим товарищем под голову. Я не мог понять, что это. Для того, чтобы разобраться, я тихонько протянул руку к этому предмету и нащупал кожаный фартук, насквозь пропитанный воском, который служит сапожникам для смоления дратвы... Мой любезный товарищ по постели оказался одним из помощников полкового сапожника!
Я ощутил такое отвращение, что оделся и пошел спать в конюшню, на соломенную подстилку. На следующий день я рассказал о своем злосчастном приключении Пертеле, а тот побеседовал с младшим лейтенантом взвода. Лейтенант оказался человеком воспитанным: его фамилия была Лайстеншнайдер, в Империи он станет полковником, первым адьютантом маршала Бессьера. Господин Лайстеншнайдер понял, насколько обременительным для меня должен быть сон с сапожником, и приказал выделить мне место в комнате унтер-офицеров, от чего я ощутил большое удовлетворение.
Несмотря на то, что Революция внесла большую неразбериху в обмундирование войск, 1-й гусарский сохранил свои традиции с эпохи Бершени (маршал Игнац Бершени – венгр на службе короля Франции; сформировал первый гусарский полк. – germiones_muzh.); гусары могли отличаться друг от друга только физически, но отнюдь не обмундированием. Поскольку бойцы гусарских полков носили косицы не только на затылке, но и на висках, а также усы, закрученные кверху, то этого дотошно требовали от каждого конника. Так как у меня ничего подобного не было, мой ментор сводил меня к эскадронному парикмахеру, который прицепил мне все необходимые косы. Эта глуповатая прическа вначале очень раздражала меня, однако вскоре я свыкся с ней, начал воображать, будто она придает мне вид опытного гусара, у которого, правда, еще не выросли усы. Я и впрямь немного напоминал девицу, которая своим видом портила ряды эскадрона. Пертеле, по старому обычаю Бершени, замешал сажи с воском и нарисовал мне большим пальцем два огромных крючка, которые начинались на верхней губе и доходили до глаз. Поскольку кивера в те времена не имели козырьков, случалось, что на парадах или в карауле, когда требовалось стоять по стойке "смирно", жгучее солнце Италии плавило воск моих "усов" и они уродливо расползались по лицу. Однако я не возражал - ведь я был гусаром! Это слово несло для меня магический смысл; тем более, что, выбрав карьеру военного, я хорошо усвоил, что первая обязанность солдата - подчиняться уставам.
Отдав меня в армию рядовым, отец пытался выбить из меня дух простоватого школяра, от которого я не избавился даже после краткого пребывания в парижском свете. Последствия превзошли все его ожидания, ибо, живя среди гусарского буйства и имея "ментором" такого головореза, который ни в чем мне не потакал, живя среди волков, я и сам начал выть по-волчьи. Я превратился в настоящего дьявола, хотя и не настолько, чтобы быть принятым в братство "Клики", которое имело своих посвященных во всех эскадронах полка. "Клика" состояла из наиболее отчаянных сорвиголов. Члены "Клики" поддерживали друг друга, особенно в бою. Они называли себя "шутниками" и узнавали своих по щербине на оловянной пуговице, первой в правом ряду, на доломане и ментике. Офицеры знали о существовании "Клики", однако поскольку наихудшие поступки дебоширов ограничивались кражей нескольких кур или баранов или невинными насмешками над мещанами, а в бою "шутники" были первыми, то начальство закрывало глаза на "Клику". Более всего я желал войти в состав этого общества дебоширов; мне казалось, это дало бы мне должное место среди товарищей. Я зачастил в фехтовальный зал, учился стрелять почти не целясь из пистолета и мушкетона, фехтовать саблей, расталкивать локтями любого, кто оказывался на моем пути, саблю свою я волочил по земле, а кивер носил набекрень, но члены "Клики", считая меня ребенком, отказывались признавать своим. Мне помог один непредвиденный случай.
Мой отец, получив приказ передислоцировать дивизию в Савону, городишко возле моря, около 10 лье от Генуи, разместил свой штаб в доме епископа. Пехоту распределили по околицам и соседним селениям, чтобы следить за долиной, где сходились дороги из Пьемонта. 1-й гусарский разместился в долине. Вражеские (австрийские) [Австро-Венгерская империя владела Италией – но Наполеон в 1796 отвоевал часть ее земель. – germiones_muzh.] аванпосты укрепились в Дего, за 4-5 лье от нас, по ту сторону Лигурийских Апеннин, вершины которых были покрыты снегом, между тем как в Савоне и ее окрестностях стояла теплая погода. Мы прекрасно устоились, вот только еды было маловато. Тогда еще не было битого пути из Ниццы в Геную; море контролировалось английскими кораблями, поэтому наша армия питалась только тем, что успевали подвозить с гор на мулах или морем на небольших лодках, которым удавалось проскользнуть незамеченными вдоль берега.
Продовольствия едва хватало для того, чтобы обеспечить войскам ежедневный хлеб. К счастью, эта страна производила много вина, которое подбадривало солдат и придавало им силы переносить любые невзгоды. Однажды, прогуливаясь вдвоем с Пертеле по берегу моря, мы заметили трактир, который прятался в прекрасном саду: под апельсиновыми и оливковыми деревьями выстроились столы, за которыми собиралось много всяческого воинства. Мой наставник потянул меня туда. Хотя я по-прежнему не мог преодолеть отвращения к вину, но согласился войти из солидарности.
Следует сказать, что в те времена пояс кавалериста не был оборудован соответствующим креплением, поэтому при ходьбе приходилось поддерживать ножны левой рукой, а конец все равно волочился по земле. Когда под ногами была булыжная мостовая, ножны ужасно дребезжали, придавая гусару вид забияки. Я охотно перенял эту манеру. И вот, когда мы заходили в сад, кончик моей сабли чиркнул по ноге верзилы-артиллериста, который сидел, вытянув ноги далеко вперед. Конная артиллерия была сформирована в начале Революции из волонтеров гренадерских частей, таким образом, эти части постарались избавиться от самых недисциплинированных солдат.
Конные артиллеристы были известны своей храбростью, но также и пристрастием к ссорам. Задетый мной грубо крикнул: "Эй, гусар! Твоя сабля слишком волочится по земле!" Я не собирался ему отвечать, но Пертеле толкнул меня в сторону и прошептал: "Скажи ему, пусть идет и поднимет!" Я так и сказал. "Я могу!" - ответил тот. Пертеле подсказал снова: "А это мы еще увидим!" После этих слов артиллерист, скорее Голиаф, потому что он был шести футов росту, угрожающе поднялся из-за стола, но мой ментор стал между нами. Все артиллеристы, бывшие в саду, мгновенно стали на сторону своего товарища, зато около меня и Пертеле выстроилась целая толпа гусар. Обстановка накалилась, все кричали и говорили одновременно; я думал - сейчас начнется общая драка. В то же время, поскольку гусар оказалось вдвое больше, они были достаточно спокойными. Артиллеристы почувствовали, что потерпели поражение. Закончилось тем, что великану намекнули: конец моей сабли его нисколько не оскорбил, поэтому конфликт исчерпан. Тем временем в суматохе молоденький трубач артиллеристов подскочил к мне с бранью, а я сгоряча так его толкнул, что он бултыхнулся вниз головой в сточную канаву. Следовательно, дело дошло до поединка.
Мы вышли из садика в сопровождении всех присутствовавших и направились к песчаной полосе на берегу. Пертеле знал, что я прилично владею саблей, однако дал мне несколько полезных советов и привязал эфес большим платком к моему запястью.
Здесь следует отметить, что мой отец ненавидел дуэли. Кроме его убеждения в в варварском характере этого обычая, здесь, вероятно, важную роль сыграли воспоминания юности. Будучи в гвардии короля, отец стал свидетелем гибели на дуэли товарища, которого очень любил; причина же той дуэли была совершенно пустяковая. Так что, возглавив дивизию, отец первым делом приказал арестовывать всех военных, замешанных в дуэлянтстве.
Хотя и трубач и я знали этот приказ, мы сбросили доломаны и достали сабли из ножен! Я стал спиной к городу Савона, мой соперник - лицом к нему, и мы приняли фехтовальную стойку. И вдруг трубач прыгнул в сторону, подобрал свой доломан и кинулся наутек... "Бежишь, трус?!" - крикнул я и бросился за ним, но в то же мгновение железные руки схватили меня за воротник!.. Я оглянулся и оказался в компании доброго десятка жандармов. Тогда только я постиг, почему и мой неприятель, и свидетели вместе с вахмистром Пертеле так позорно бежали: они боялись быть арестованными и доставленными к генералу.
Вот так я влип. Я взял свой доломан и смущенно пошел за жандармами. Они меня разоружили и, не спросив фамилии, отвели в епископство, к моему отцу. В это время вместе с ним был генерал Сюше (будущий маршал), который приехал в Савону для обсуждения служебных дел. Оба генерала прогуливались галереей, что выходила во двор. Жандармы подвели меня к командиру дивизии, не подозревая, что я - его сын, и объяснили причину моего ареста. Тогда отец, приняв наиболее грозный вид, сделал мне достаточно строгое замечание. Прочитав нотацию, он сказал бригадиру жандармов: "Отведите этого гусара в крепость". И так я пошел, не сказав ни слова, чтобы у генерала Сюше, который меня не знал, не зародилось подозрение, что эта сцена происходила между отцом и сыном. Только на следующий день генерал Сюше узнал всю правду. С тех пор он часто вместе со мной смеялся над этой историей.
В крепости возле порта - старой, построенной еще генуэзцами - меня заперли в огромной зале, что освещалась слуховым окном. Я понемногу успокоился, выговор, которому подвергся, казался мне заслуженным; однако меня менее смущали мысли генерала Сюше, чем чувства родного отца. Поэтому остаток дня был для меня довольно грустным.
Вечером старый генуэзский солдат-инвалид принес мне кувшин воды, пайку хлеба и охапку соломы, на которой я растянулся, ощущая отвращение к еде. Но заснуть не смог, прежде всего потому, что был очень взволнован, а еще из-за суеты крыс, которые быстро сожрали мой хлеб. Я сидел в темноте, полный грустных мыслей, когда часу примерно в десятом громыхнули засовы моей тюрьмы. Я увидел Спира, старого и верного отцовского слугу. От него я узнал, что полковник Менар, капитан Голь и все офицеры дивизии просили моего отца о снисходительности ко мне, отец согласился и поручил Спиру идти за мной и отнести коменданту крепости приказ о моем освобождении.
Меня привели к коменданту, генералу Бюже, прекрасному человеку, который потерял на войне руку. Он знал меня и очень любил отца. Генерал Бюже считал своим долгом после возврата мне сабли прочитать длинную мораль, которую я выслушал достаточно терпеливо, но которая заставила меня подумать о той, другой, значительно более строгой, которую придется услышать от отца. Я не ощущал в себе смелости вынести ее и решил избежать, если смогу.
Наконец, нас вывели за ворота крепости. Ночь была темная, и добряк Спир, идя впереди меня с фонарем узкими и витыми улочками города, удовлетворенное перечислял все выгоды, которые ждали меня в штабе дивизии, но, между прочимым, сказал: "Тебя ждет суровый нагоняй от отца!" Эти слова прибавили мне решимости, и, чтобы дать отцу время остыть, я решил не показываться ему на глаза хотя бы несколько дней, проведя эти дни среди товарищей. Конечно, я мог бы сбежать, не устраивая злой шутки горемычному Спиру; но, боясь, как бы он не пустился в погоню за мной с фонарем, я ударом ноги выбил фонарь на десять шагов от него и бросился наутек. Ища на ощупь свой фонарь, добрый Спор кричал: "Ах ты, маленький негодяй, я все расскажу отцу; клянусь, он правильно сделал, поместив тебя к этим бандитам Бершени! Отличная школа висельников!"
Пробродив безлюдными улицами, я, наконец, нашел путь к своему полку. Все гусары считали, что я в тюрьме, но теперь, опознав меня в мерцающем свете костров, окружили, принялись расспрашивать и раскатисто хохотали, узнав, как я избавился от своего опекуна. Члены "Клики" были особенно восхищены моим решительным поступком, и единодушно приняли меня в своею компанию, которая именно в это время готовилась совершить вылазку. Они намеревались этой ночью похитить около ворот Дего целое стадо коров, которые принадлежали австрийцам. Наши командиры считали своим долгом делать вид, будто ничего не знают о самовольных вылазках солдат за пределы аванпостов ради пропитания. Таким образом, в каждом полку солдаты формировали отряды сорвиголов, которые сами осуществляли разведку во вражеском тылу и дерзко добывали продовольствие.
Один мошенник-барышник предупредил "Клику" 1-го гусарского, что коровы, которые он продал австрийцам, пасутся на луге за четверть лье от Дего. 60 гусар, вооруженных одними мушкетами, выступили, чтобы захватить коров. Мы прошли несколько лье отвратительными горными тропами, избегая больших дорог, и застукали пятерых хорватов, которые охраняли стадо. Хорваты спали под навесом. Чтобы они не подняли шуму, мы связали их и тихо, без единого выстрела, захватили скот. К своему лагерю мы вернулись усталыми, но удовлетворенными удачной выходкой, к тому же мы были обеспечены продовольствием...

МАРСЕЛЕН ДЕ МАРБО (1782 - 1854). ВОЙНА В СЕДЛЕ

ахиллова пята короля Артура

слабым местом короля была Гвиневера.
Дело даже не в том (ха-ха-ха) что королева изменила Артуру с Ланселотом. - Вернее, измена была следствием. Причина в том, что не было детей. Она была бесплодна. Наследником благородного Артура был сын Моргаузы - падла Мордред.
Гвиневера. По-валлийски (они были кельты) Гвенхуивар (Gwenhwyfar). Gwen (белый) + hwyfar (тень)...
Женой короля Артура была Белый Призрак.