July 17th, 2015

(no subject)

И В ВОСКРЕСЕНИЕ ВСЕ ЧЛЕНЫ (телесные) БУДУТ ВОСКРЕШЕНЫ И, ПО ПИСАННОМУ, ВЛАС НЕ ПОГИБНЕТ (Лук. 21, 18), И ВСЕ СОДЕЛАЕТСЯ СВЕТОВИДНЫМ, ВСЕ ПОГРУЗИТСЯ И ПРЕЛОЖИТСЯ  В СВЕТ И В ОГОНЬ, НО НЕ РАЗРЕШИТСЯ И НЕ СДЕЛАЕТСЯ ОГНЕМ, ТАК ЧТОБЫ НЕ СТАЛО УЖЕ ПРЕЖНЕГО ЕСТЕСТВА, КАК УТВЕРЖДАЮТ НЕКОТОРЫЕ. ИБО ПЕТР ОСТАНЕТСЯ ПЕТРОМ И ПАВЕЛ - ПАВЛОМ И ФИЛИПП - ФИЛИППОМ; КАЖДЫЙ, ИСПОЛНИВШИСЬ ДУХА, ПРЕБЫВАЕТ В СОБСТВЕННОМ СВОЕМ ЕСТЕСТВЕ И СУЩЕСТВЕ (Преподобный Макарий Египетский)

брат мой Балдоус

…в центре города, в одном из роскошных покоев кирпичного десятиэтажного дворца, возлежал на кушетке глава государства, предводитель гвардии и кумир кумиров Бен Аморали. Приглядевшись внимательно, мы с трудом, но смогли бы узнать в этом человеке старика, который заманил в пропасть Толю и Варвару Петровну. Теперь на нём был шёлковый халат с кистями изумрудного цвета, а на голове алый тюрбан наподобие турецкого. Бен Аморали курил длинную трубку и выпускал дым из ушей. Покои были просторные, с высокими потолками, в каждом углу застыл с дубиной наготове мохнатый воин — телохранитель из роты усмирения. Бен Аморали беседовал с первым министром и главным советником Балдоусом. Они оба были раздражены, потому что разговор шёл о важных и трудных государственных делах.
— Послушайте меня, Бен, — говорил Балдоус, сухонький, костлявый человек, похожий на ящерицу. — Ваши доморощенные эксперименты не раз приводили государство на край гибели. Разве не так?.. Согласен, этот мальчишка с Земли появился в неудачное время. Рюмы поднимают голову, и в пустыне опять неспокойно. Тем более следует принять самые решительные меры. Чем вы объясните, что ему удалось ускользнуть от ваших костоломов? Случайностью? Роковым стечением обстоятельств?
Бен Аморали от злости захлебнулся дымом и закашлялся. Кашлял он до тех пор, пока из-за занавески не выбежал крохотный шоколадный негритёнок и не постучал его кулачком по спине. Аморали ущипнул негритёнка за бок, и тот, взвизгнув, скрылся за занавеской.
— Хоть ты и Балдоус, а ума у тебя нет, — высокомерно объявил Бен Аморали. — Я битый час объясняю, что мальчишка попал к нам не сам по себе. У него что-то на уме, и мы обязаны выяснить — что. От гвардейцев он ускользнул, потому что они все раззявы. Ты это знаешь не хуже меня. Но ведь он явился в город и теперь в наших руках. Он в ловушке. Поначалу я опасался влияния этой сопливой инопланетянки, но её удалось отключить с помощью Того. Мальчишка в панике. Зачем теперь торопиться? Пусть созреет. Нам нужны его сведения, а не его голова.
— В подземелье и так всё расскажет как миленький.
— Много тебе рассказала учителка? — насмешливо спросил Аморали.
Советник Балдоус зафыркал, вскочил на ноги и побежал вдоль стен. Сделав три круга, он успокоился.
— Кто её допрашивал, Бен? Ваши идолопоклонники? Они заслуживают того, чтобы их укомплектовать всем гуртом. Вы не доверяете мне, Бен? Вы не дали мне даже взглянуть на неё, тогда как я уверен, мне не потребовалось бы и часа на дознание. Уж в опыте допросов вы не посмеете мне отказать. Зелёный змей заговорил через три минуты, а ведь всю жизнь считался немым. Никто не способен устоять перед натиском моей железной логики. Разве не так? Почему вы не доверяете мне, Бен? Вы отлично знаете, что я не могу занять ваше место.
— Почему?
— Ах, вам угодно иронизировать! Да, мой бедный родитель жил в пустыне. Там вы подобрали меня, когда я подыхал от укуса ледяного жука. Об этом помнит каждый негодяй в трущобах. Мне нет хода наверх. Наше государство — клубок предрассудков. И пока оно такое, а оно будет таким всегда, ибо только на предрассудках держится власть, — мне нет ходу наверх. Так почему вы меня опасаетесь, Бен?
— Я не тебя опасаюсь, брат! — примирительно заметил Аморали. — Я опасаюсь, что встреча с тобой будет для учителки последней. Уж очень ты не сдержан в справедливом гневе, Балдоус. Что мне в тебе и нравится, если уж быть откровенным.
— Вы, конечно, большой добряк по сравнению со мной, Бен, — ядовито возразил Балдоус.
— Я не добряк, но умею сдерживать себя для пользы дела. Кстати, ты уже дважды позволил себе непочтительный тон…
Бен хлопнул в ладоши. От стены отделился один из телохранителей, приблизился к Балдоусу и огрел его дубинкой по темени. Балдоус ткнулся носом в ковёр и потерял сознание. Но ненадолго. Когда он пришёл в себя, Бен Аморали ласково ему сказал:
— Извини, брат, это была вынужденная мера.
— Я понимаю, — согласился Балдоус. — Но пятый раз подряд, не чересчур ли?
— В самый раз, — заверил его кумир кумиров. — Так на чём мы остановились?..

АНАТОЛИЙ АФАНАСЬЕВ «ТЕ, КТО РЯДОМ»

обладание собой, (об игре "белыми") и асимметричный ответ

и продолжаем учиться бою. (Убивать, как вы помните, я не учу)
В самом основании победы лежит самообладание. А самообладание – это наиболее полное обладание собою, душой своей и телом. – Абсолютным оно быть не может, но повышать свой уровень вы можете и должны. (Кому должны? Это более сложный вопрос).
Владейте своим телом не как инструментом для использования по случаю, развивайте и совершенствуйте его и владение им. Вот кулак. – Для кулачного боя его набивают (а также укрепляют кисть!). Обычно ограничиваются костяшками указательного и среднего пальцев – достаточно для большинства стандартных ударов, да и этого добиться непросто и небезопасно…
Стандартные приемы срабатывают в реальных противоборствах при условии постоянной тренировки, жестких состязательных спаррингов и упорной силовой подготовки бойца. Для «лентяев» необходимо постижение искусства «асимметричных ответов».
(Лучше, конечно, не «отвечать» - а бить первым злодея, Фреди:) Белые начинают и выигрывают. – Но играть «белыми» - особое искусство; обладающие им не особо нуждаются в моем семинаре:) Играем «черными»).
Итак. Симметричный ответ это: тебя ударили с правой – и ты ударил с правой еще сильней, потом с левой, потом опять с правой, «двойкой», крюком, крюком, прямым, крюком… Короче, закидал. Устал, разбил пальцы (при быстрой множественной манере бить это случится), получил и "в обратку", но доволен. Ты - Кинг-Конг. Пока что.
Асимметричный ответ: от крюка защититесь локтем наружу-вверх, предплечьем той же руки прикрыв ухо с уклонением и с подшагом вперед распрямите всё туже руку (сыграют мышцы-разгибатели) основанием кулака или ладони в глаз/нос агрессору. С этой стороны он идеально "открыт". Жёстко! Пробейте с надавливанием! А потом завершайте неспеша прицельно: он потеряет ориентиры.
Нюанс: для такого удара необходимо усилить мизинец и безымянный – «ненабитые» на стандартной руке пальцы. Бойцы виньчун бьют вообще преимущественно этими костяшками. Примите упор лёжа на кончиках пальцев рук – и учитесь отжиматься (а потом уж набивайте, если вам хочется). Это трудно, сначала стойте на пальцах. Десять минут в день – ваши персты будут, как сталь. Будете раскрывать ладонь, как розу.
Кулак должен работать весь! Все пять пальцев – ваши.
Я понимаю смысл единоборств как науку терпеть боль, преодолевать страх смерти и защитить слабого от злодея.

в дождевые леса Африки (середина XIX в.)

…до сих пор мы бродили по пустыне и ознакомились со степью; бросим теперь взгляд на леса внутренней Африки, которые можно назвать девственными лесами. Многие из них не слыхали удара топора, и в них не раздавалось биение пульса цивилизации; они еще вполне принадлежат самим себе. Орел вьет гнездо возле хижины негра, носорог бродит рядом со слоном, пантера крадется вместе с царем пустыни. Но для того, чтобы понять их жизнь, нам надо еще раз возвратиться к предметам, отчасти уже знакомым.
Когда путешественник, направляющийся к экватору, переступает 18-й градус северной широты и входит в область тех дождей, от которых вздуваются реки внутренней Африки, он тотчас же замечает могучее влияние воды, посылаемой Небом. Песчаные моря исчезают; пыльные низменности, на которых произрастала до сих пор одна полуиссохшая низкая трава, покрываются ковром растительности, правда, вначале еще скудной; даже между раскаленными обломками скал, бесплодная дикость которых угнетает человеческий дух, кое-где пробиваются и пускают ростки веточки, листья и цветы, стремясь распуститься на чистом воздухе.
Каждый раз, когда переступаешь еще через один градус широты к югу, встречаешь все новые и новые формы растений; виды становятся многочисленнее, а также увеличивается число отдельных экземпляров. Уже под 16-м градусом северной широты мимозы, до сих пор попадавшиеся только кое-где поодиночке поберегам рек, начинают скучиваться в леса и становятся могучими, тенистыми, благоухающими деревьями.
Чем ближе подходишь к тропикам, тем ярче вспыхивает молния, тем шумнее и продолжительнее становятся ливни тропических гроз и тем богаче делается флора, а вместе с ней и фауна еще неизведанных, полных чудес стран внутренней Африки.
Равнины, известные нам под именем "хала", все покрыты травой в рост человека, над которой кое-где возвышаются деревья и кустарники. В низменностях деревья теснее сближаются между собой, и вершиныих, сплетаясь, образуют прохладный навес из листьев, под тенью которого могут произрастать и другие, более нуждающиеся в воде растения; даже на горах замечаются признаки растительной жизни.
Севернее 16 градуса только реки составляют единственные источники этой жизни, и вплоть до 13 градуса берега их покрыты лесами, часто повторяющими картину девственных лесов внутренней Африки; далее же к югу растительность распространена повсюду, вследствие большого количества падающего дождя и непродолжительности времени засухи. Чем скорее возвращается хариф ("ветер изобилия", приносящий с Индийского океана муссонные дожди. - germiones_muzh.) тем более походит страна по растительности на тропические страны богатой водой Америки.
Можно сказать, что только здесь растительная жизнь, которую мы замечали до сих пор по берегам изобилующих водой рек, развертывается повсюду - как на горах, так и в долинах, как на плоских возвышенностях, так и в низменностях. Но и в этих странах засухи бывают еще так сильны, что уничтожают на короткое время лиственный убор деревьев и на несколько недель погружают их в мертвенный сон. Но вскоре шум падающего дождя снова пробуждает к весенним радостям и к весенней жизни. И с этой радостной картины я начну свое описание, хотя и трудно передать всю ее прелесть.
С берега мы ступаем на поляну девственного леса, откуда до нас доносится непрерывный, смутный хор голосов и веет бальзамическим благоуханием. Едва мы сделали несколько шагов, как уже со всех сторон окружены величественной картиной. Все вокруг нас утопает в роскоши и изобилии. Глаз не знает к чему обратиться; ухо тщетно пытается разобрать что-нибудь в бесконечном хаосе звуков; нога дрожит при каждом шаге. Растения и птицы развертывают перед нами все свое непостижимое великолепие.
Усыпанные цветами верхушки мимоз (это деревья. - germiones_muzh.) одеты покровом из вьющихся растений; лианы с роскошными цветами перекидываются от одного дерева к другому, завладевают большей частью леса, перевивают ветви, корни и верхушки деревьев и кустарники, так что все сливается в одно непроницаемое для взора целое, среди которого все живет и копошится, прельщая сердце любителя природы. Цветы, которые могли бы украсить лучшие наши сады, растут здесь в диком состоянии. Одних ползучих растений насчитывают больше десяти видов. Между вьющимися растениями одни поражают нас цветами, другие - плодами. На некоторых находят карминово-красный плод, похожий на огурец и называемый туземцами "таммр эль аабид" (плод рабов); на других растут крупные ягоды, цвета киновари и по форме похожие на сердце, составляющие лакомое кушанье птиц. В иных местах по деревьям вьются исполинские бобы с красивыми цветами, с мясистыми стручками длиной в один фут и с тяжелыми зернами. Суданцы употребляют их только как корм для скота; но я не сомневаюсь, что они могли бы служить хорошим овощем.
Творческая сила природы распространяет свое действие даже на листья и прицепки. Первые не только отличаются всеми оттенками от темно-зеленого до темно-красного, но и представляют самые разнообразные формы; прицепки иногда гладкие, иногда покрыты тонкими шипами и в поперечном разрезе представляют иногда сложные геометрические фигуры. Многие из деревьев, кустарников и других растений, в особенности же мимозы, распространяют бальзамическое благоухание. То, что в Германии созревает втечение месяца, здесь развертывается роскошно в течение одной недели.
Но удивительная растительность поражает нас не только на высоте, но и внизу у самой земли; трава, покрывающая землю, достигает нередко четырех футов высоты и чрезвычайно затрудняет всякое движение; когда же к ней присоединяются ползучие растения и мелкие кустарники, то ходить становится почти совершенно невозможно. На протяжении целых миль лес бывает неприступен. Каждый вид трав, каждое дерево, почти что каждое ползучее растение снабжены шипами или колючками. Из всех растений травы самые неприятные; между прочим, там находится известный нам асканит, шипы которого цепляются в платье и кожу каждого, кто пытается проникнуть в лес; другой подобный же вид арабы называют "эссеик" и ненавидят более первого. Его колосья крепко пристают к полотняной одежде, их нельзя отодрать от нее ни всухом состоянии, ни при мытье. Третий вид травы, тарбэ, производит такие твердые семенные коробочки, что они разрезают обувь, вследствие чего крайне несносны для путешественника. Сюда присоединяются кустарники с шипами всякой величины и всякого рода, начиная от шипов мимозы длиной в три или четыре дюйма до маленьких, изогнутых шипов набака или теряющего весной листья харази. В чащу леса можно проникнуть не иначе, как запасшись большими непромокаемыми сапогами; но при томительном зное сапоги становятся тяжелым грузом и не годятся для использования в тех местах, где кустарники, чертополох и травы, сплотившись как бы в одну колючую ткань, останавливают всякое движение.
Несмотря на все это, попытаемся снова проникнуть в самую глубь леса. Там перед нами открывается совершенно новый мир; изумлению нашему нет конца. Взор беспокойно переходит с одного предмета на другой, станем ли мы следить глазами за птицей, украшенной яркими перьями, или остановим взор на душистых цветах, на грациозной антилопе, на земляной белке, золотистом жуке или на пестрой бабочке? Мы не в состоянии в один раз охватить все прекрасное, великолепное, что представляется нашему взору. Мы изумлены и восхищены поразительными формами и прелестью красок, которыми Творец наделил здесь все свои создания. Обитатели леса довершают всю его прелесть.
Кто может не испытывать живейшего удовольствия, видя, как блестящий дрозд, стально-синие перья которого отливают на солнце всевозможными цветами, перепрыгивает с ветки на ветку? Кто может следить равнодушно за полетом райской вдовушки, когда она с трудом тянет по воздуху свой красивый, кажущийся слишком огромным в сравнении с телом, хвост? Здесь слышатся самые разнообразные голоса и звуки. Все жужжит и чирикает, поет и щелкает на всех ветвях. Уже издали блестит из самой густой чащи яркая карминово-красная грудь пурпурного сорокопута; его замечательный призывный крик возбуждает внимание наблюдателя; он состоит из чистого, мелодичного свиста, напоминающего свист иволги, за которым следует громкий, в высшей степени немелодичный скрип...

АЛЬФРЕД ЭДМУНД БРЭМ (1829 - 1884). ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЙ АФРИКЕ ИЛИ ПО СТРАНАМ ПОДВЛАСТНЫМ ЕГИПТУ: СУДАНУ, НУБИИ, СЕНААРУ, РОССЕРЕСУ И КОРДОФАНУ...

СЧАСТЛИВЫЕ ПРЕСТУПНИКИ. VI серия

в наше замечательное время, слыша подлинную историю, всегда кажется, что ее продиктовал дьявол…

— …однако, существовал один человек, который все знал и был уверен…
— Этот человек — вы, доктор, не так ли? — перебил я.
— Действительно, я, но не только я. Если бы все знал лишь я, у меня были бы только слабые проблески истины, что хуже, чем неведение. Я никогда не имел бы полной уверенности, а я имею! — сказал он. — И послушайте, как она у меня появилась, — добавил он, узловатыми пальцами, словно клещами, обхватив мое колено. Впрочем, его история держала меня еще крепче, нежели похожая на крабьи конечности система суставов, которую представляла собой его устрашающая рука.
— Вы догадываетесь, — продолжал он, — что я первым узнал об отравлении графини. Виновны или нет были в нем Серлон и Отеклер, им все равно пришлось послать за мной: врачом-то был я. Конюх, даже не оседлав лошадь, галопом примчался за мной в В., и я, также галопом, последовал за ним в Савиньи. Когда я прибыл, — время, возможно, было и в данном случае рассчитано, — последствия отравления уже приобрели необратимый характер. Серлон с расстроенным лицом встретил меня во дворе и, как только я выпростал ногу из стремени, объявил мне таким тоном, словно его страшили слова, которые он произносит:
«Одна из служанок ошиблась. (Он не назвал имя Элали, которое на другой же день назвали все без исключения.) Но может ли быть, доктор, чтобы двойные чернила оказались ядом?»
«Это зависит от того, из каких веществ они приготовлены», — отпарировал я.
Граф провел меня к измученной страданиями жене, искаженное лицо которой походило на моток белых ниток, свалившийся в зеленую краску. Выглядела она ужасно. Она улыбалась кошмарной улыбкой почернелых губ, словно, видя, что я молчу, хотела мне сказать: «Я знаю, что вы думаете…» Я оглядел комнату в поисках Элали: мне хотелось видеть, как она держится в такую минуту. Ее не было. Не побоялась ли она меня, несмотря на свою отвагу? А я ведь пока что располагал лишь неопределенными данными…
Заметив, что я подошел ближе, графиня с усилием приподнялась на локте.
«Вот и вы, доктор, но вы опоздали. Я умираю. Посылать надо было, Серлон, не за врачом, а за священником. Ступайте распорядитесь, чтобы его позвали, и пусть меня на несколько минут оставят наедине с доктором. Я так хочу!»
Она произнесла «Я так хочу!» голосом, которого я никогда у нее не слышал, — голосом женщины с таким лбом и подбородком, какие я вам описал.
«Даже мне уйти?» — пролепетал Савиньи.
«Даже вам, — ответила она. И почти ласково добавила: — Вы же знаете, женщины особенно стесняются тех, кого любят».
Едва он вышел, в ней произошла жестокая перемена. Из кроткой она стала свирепой.
«Доктор, — сказала она с ненавистью в голосе, — моя смерть — не случайность, а преступление. Серлон любит Элали, и она меня отравила. Я не поверила вам, когда вы сказали мне, что эта девушка слишком красива для горничной. Я ошиблась. Он любит эту негодницу, эту мерзкую девку, которая меня убила. Он виновней, чем она, потому что любит ее и предал меня ради нее. Вот уже несколько дней, как взгляды, которыми они обменивались через мою постель, насторожили меня. А потом этот мерзкий вкус чернил, которыми меня опоили!.. Несмотря на этот отвратительный вкус, я все выпила, все проглотила, потому что мне легче умереть. Не говорите мне о противоядии. Я не хочу ваших лекарств. Я хочу умереть».
«Зачем же вы тогда вызвали меня, графиня?»
«Затем, — отозвалась она, задыхаясь, — чтобы сказать вам, что меня отравили, и попросить вас под честное слово это скрыть. Все это вызовет страшный шум. Этого не нужно. Вы — мой врач, и вам поверят, если вы подтвердите придуманную ими историю про ошибку, если вы заявите, что я не умерла бы, что меня можно было бы спасти, не будь мое здоровье уже подорвано. Вот в этом и поклянитесь мне, доктор».
Я не ответил, и она поняла, что у меня на уме. «Она любит мужа так, что хочет его спасти», — подумал я. Эта мысль, естественная и банальная, первой пришла мне в голову, так как бывают женщины, до такой степени созданные для любви и самоотречения, что они даже не отвечают на удар, который сулит им смерть. Однако графиня де Савиньи никогда не казалась подобным существом.
«Ах, доктор, я прошу вас поклясться молчать совсем не по той причине, о которой вы думаете. Нет, сейчас я слишком ненавижу Серлона, чтобы, невзирая на измену, простить его. Я ухожу из этого мира ревнивой и беспощадной. Речь не о Серлоне, доктор, — энергично продолжала она, раскрывая ту сторону своего характера, которую я лишь угадывал, не постигая во всей ее глубине. — Речь идет о графе де Савиньи. Я не желаю, чтобы после моей смерти граф де Савиньи прослыл женоубийцей. Не желаю, чтобы его тащили в суд и называли сообщником распутной служанки-отравительницы. Не желаю, чтобы на имя де Савиньи, которое носила и я, легло пятно. О, если бы все сводилось только к нему, он десять раз взошел бы у меня на эшафот! Я сама вырвала бы ему сердце! Но дело касается всех нас, всего местного дворянства. Если бы мы все еще были тем, чем должны быть, я приказала бы бросить эту Элали в один из каменных мешков замка Савиньи и вопрос о ней никогда бы уж больше не встал. Но теперь мы не хозяева у себя в доме. Мы лишились нашего скорого и молчаливого правосудия, а скандалов и публичности вашего я ни за что не желаю, и мне, доктор, предпочтительней оставить Серлона и Элали в объятиях друг у друга, избавленными от меня и счастливыми, и умереть, как умираю я, бесясь при мысли, что в-ское дворянство обречено на позорный удел — числить в своих рядах отравителя».
Она говорила с невероятной четкостью, несмотря на спазмы, так сотрясавшие ей челюсти, что стучащие зубы чуть не ломались. Я не только узнавал — я постигал ее! Передо мной была знатная девушка и ничего кроме этого, знатная девушка, перед смертью подавившая в себе ревнивую женщину. Она умирала, как подобает истинной дочери В., последнего дворянского города Франции. И тронутый этим, быть может, больше, чем следовало, я обещал и поклялся ей сделать то, чего она требует, если, конечно, не спасу ее.
И я сдержал слово, мой дорогой. Я не спас ее, не мог спасти: она умерла, отказываясь от лекарств. Я сказал вам, что, умирая, она потребовала притушить дело, и я убедил всех, что никакого дела нет… С тех пор прошло два с половиной десятилетия. Теперь эта странная история заглохла: ее замолчали и о ней забыли. Многих ее очевидцев не стало. Новое, ничего не ведающее и безразличное поколение выросло над их могилами, и вы — первый, кому я рассказываю об этом зловещем происшествии.
К тому же, чтобы я о ней рассказал, нам понадобилось увидеть то, что мы видели. Понадобились два эти человека, по-прежнему красивые наперекор годам, по-прежнему счастливые, несмотря на их преступление, мощные, страстные, поглощенные собой, идущие по жизни с такой же величавостью, как по этому саду, похожие на двух приалтарных ангелов, которые возвышаются бок о бок в золотой тени четырех своих крыл.
— Но, доктор, — возразил я с ужасом, — если то, что вы мне поведали, — правда, счастье таких людей означает, что во всем творении царит вопиющий беспорядок.
— Беспорядок или порядок, считайте как угодно, — отпарировал атеист Торти, бескомпромиссный и столь же спокойный, как те, о ком он говорил. — Это факт. Они счастливы, несравненно и вызывающе счастливы. Я очень стар и видел на земле много счастья, но счастья краткого, и никогда оно не было таким глубоким и непреходящим, как это.
И поверьте, я хорошо его изучил, исследовал, проанализировал. Поверьте, я долго искал в этом счастье червоточину. Прошу простить за выражение, но могу сказать, что подверг его проверке на вшивость. Я, насколько мог, заглянул, да что там заглянул — обеими ногами залез в жизнь двух этих людей, чтобы убедиться, нет ли в их поражающем и возмутительном счастье какого-нибудь изъяна, трещинки, пусть даже самой малой и скрытой в недоступном месте, но не усмотрел ничего, кроме внушающего зависть блаженства, которое можно было бы назвать отменной и удачной шуткой, сыгранной дьяволом с Богом, если бы дьявол и Бог вправду существовали. По смерти графини я, как вы понимаете, остался в хороших отношениях с Савиньи. Поскольку я пошел даже на то, чтобы подкрепить своим свидетельством сочиненную им и Отеклер басню об отравлении по неосторожности, они никак не были заинтересованы в разрыве со мной, а я, напротив, был весьма заинтересован в том, чтобы узнать, что последует дальше, что они будут делать и чем станут. Меня бросало от них в дрожь, но я подавлял свое отвращение… А последовал за случившимся траур, который Савиньи соблюдал обычные два года, да так, чтобы подтвердить общее мнение о нем как о самом идеальном из всех мужей прошлого, настоящего и будущего. Полных два года он ни с кем не виделся. Он заперся у себя в замке в строжайшем одиночестве, и никто не узнал, что он оставил в Савиньи Элали, невольную причину смерти графини, невзирая на то что хотя бы приличия ради ему следовало выставить ее за дверь, даже если он был уверен в ее невиновности. Оставлять у себя такую особу после такой катастрофы было чрезвычайно опасно, и это доказало мне, насколько безумную страсть к ней питает Серлон, страсть, которую я всегда в нем угадывал. Поэтому я нисколько не удивился, когда в один прекрасный день, возвращаясь со своих врачебных визитов, встретил на дороге в Савиньи кого-то из слуг графа, расспросил его, что нового в замке, и узнал, что Элали оттуда и не уезжала. По безразличию, с каким он мне это сказал, я понял: никто из графской челяди не подозревает, что она его любовница. «Они, как всегда, играют по крупной, — подумал я. — Но почему они не уезжают? Граф богат. Он везде может жить на широкую ногу. Почему не удрать с этой прекрасной дьяволицей (кстати, о дьяволице — в эту я верил), которая, чтобы покрепче ухватить Серлона своими когтями, предпочла жить у него в доме, а не стать его любовницей в В. и поселиться в каком-нибудь отдаленном квартале, где он преспокойно навещал бы ее тайком?» Во всем этом была некая подоплека, которой я не понимал. Выходит, их безумство, их взаимопроникновение были настолько неудержимы, что они презрели всякое житейское благоразумие, всякую осторожность. Не захотелось ли Отеклер, за которой я предполагал более сильный, чем у Серлона характер и которую считал мужским началом в их любовных отношениях, остаться в замке, где ее видели служанкой и должны были увидеть госпожой, чтобы, оставшись, подготовить общественное мнение скандалом, который разразился бы, если бы об этом узнали, к новому, еще более оглушительному скандалу, которым станет ее брак с графом де Савиньи? Мысль о нем не приходила тогда мне в голову, и я не знаю, пришла ли она уже ей. Отеклер Стассен, дочь Дыроверта, старого содержателя фехтовального зала, которую мы все видели в В., когда она давала там уроки и в облегающих ноги штанах делала полные выпады, — графиня де Савиньи? Полно! Кто додумался бы до такого переворота в порядке вещей, до такого настоящего конца света? Ох, черт возьми, я лично, in petto (в душе (итальяно). – germiones_muzh.) предвидел, что эти великолепные звери, которые с первого взгляда распознали друг в друге существо той же породы и осмелились предаваться адюльтеру на глазах у графини, не преминут продолжать сожительство. Но брак, брак, бесстыдно заключенный под носом у Бога и людей, вызов, брошенный общему мнению целого края, чувства и обычаи которого жестоко оскорблены, — нет, я был за тысячу лье от того, чтобы предположить такое, был, честное слово, так далеко, что, когда после двухлетнего траура Серлона внезапно состоялась его свадьба, неожиданная весть о ней обрушилась на меня ударом грома, словно я тоже принадлежал к тем глупцам, которые никогда ни к чему не готовы и которые, узнав, что произошло, принялись по всей округе скулить, как скулят по ночам на перекрестках выпоротые арапником собаки...

БАРБЭ Д’ОРЕВИЛЬИ

ЧЖАН ХЭН (78 - 139. философ, поэт, госдеятель, математик, астроном, механик, сейсмолог, географ)

...Левее, с востока – ущелья двойные,
где лезвия Яоских скал рвут зенит,
где ножны Хань-гу и пути обходные –
заставы извилистой рваная нить...

из ОДЫ ЗАПАДНОМУ ПРЕСТОЛУ