July 3rd, 2015

спецоперация по захвату аш-Шанфары. Засада у горы Ша'б (нач. VI века)

когда племени Бану Саламан надоело терять людей от мести одинокого поэта аш-Шанфары - погони не давали результата: одичавший Шанфара опережал даже собак; говорят, он успел сразить 99 мужчин-саламанов, но я не настаиваю на такой точной цифре - они стали устраивать на него засады. Но взять аш-Шанфару было непросто, он убивал легко и всегда был настороже.
Усайд ибн Джабир ас-Саламани с племянником и Хазим аль-Фахмн подстерегли его ночью у колодца близ горы Ша'б (это в Йемене). Одинокий прошел мимо, они затаились. Но аш-Шанфара заметил темную тень.
Когда аш-Шанфара видел подозрительную тень - он сразу пускал стрелу. Стрела пригвоздила руку племянника Джабира, но тот не издал ни звука.
- Если ты был живым, я попал в тебя, - сказал поэт, - а если нет, мне нечего тебя бояться.
Конечно, он провоцировал, однако молодой араб не клюнул.
Аш-Шанфара поравнялся с Хазимом - и тогда племянник крикнул:
- Эй, меч!
Но Шанфара успел обнажить свой и со словами:
- Каждому своё! - обрушил удар на Хазима и отсек ему два пальца. Но тот все же хватил его.
Завязалась борьба в темноте. Подоспели дядя и племянник. Шанфара молчал, и разобраться, кто есть где, было трудно.
- Чья это нога? - схватив за нее, крикнул Джабир.
- Моя! - ответил аш-Шанфара.
- Нет, дядя, это моя нога! - закричал из-под него племянник...
Как видите, они стоили друг друга. По крайней мере, трое стоили одного. Костоломка продолжалась, и в конце концов аш-Шанфара был взят живым. - Видимо, его придушили или оглушили.
Как казнили аш-Шанфару, я уже писал.

ИНГО ШУЛЬЦЕ

МОБИЛЬНИК

они пришли в ночь с 20-го на 21 июля, через полчаса после полуночи. Много их быть не могло, пятеро, ну, может, шестеро. Я только слышал голоса и грохот. Наверное, они даже не заметили, что в бунгало горит свет. Спальня с тыльной стороны, и окно было занавешено. Первая знойная ночь за весь сезон, начало последней недели отпуска. Я еще читал Штифтера, «Записки моего прадеда».
Констанца вернулась в Берлин — ей пришла телеграмма из газеты с предписанием явиться на работу во вторник в семь тридцать утра. Не иначе как секретарша выболтала адрес. Застопорилась серия статей об излюбленных местах Фонтане (немецкий писатель и поэт XIX в. – germiones_muzh.): заказанные материалы так и не пришли в срок. В том-то и проблема, когда уезжаешь недалеко. Мы оба круглый год в разъездах: я пишу для спортивного раздела, Констанца — фельетоны, так что у обоих ни малейшего желания проводить отпуск в отелях или залах ожидания. И вот прошлым летом мы в первый раз сняли бунгало — двадцать на двадцать футов, двадцать марок в день — в Приросе, к юго-востоку от Берлина, ровным счетом в сорока шести километрах от нашего дома, в уютном уголке соснового леса, для жарких дней в самый раз.
Странно было остаться совсем одним. Я не то что боялся, но подмечал все — каждую упавшую ветку, каждую птицу, присевшую на крышу, каждый шорох. Так что, когда они заколотили по забору, гром поднялся, как от выстрелов. А потом эти вопли, гиканье. Я выключил свет, натянул брюки и пошел к двери: рольставни мы на ночь всегда оставляли открытыми. Осторожно выглянул — ничего. Вдруг что-то глухо стукнуло. Что-то тяжелое. И опять крики. Я подумал: не включить ли наружное освещение, просто чтобы показать, что в доме кто-то есть, — нечего этим придуркам думать, будто их никто не заметит. Но тут они еще разок-другой чем-то грохнули и свалили. Я весь взмок — даже по ногам пот катился градом. Пошел еще раз умылся. Вернулся в постель, открыл окно. На дворе стало попрохладнее. Этих типов уже почти не было слышно. И наконец все снова стихло.
Мобильник зазвонил около семи утра. «Зазвонил» — не совсем то слово, скорее затрубил, но звук был привычный и приятный, ведь он означал Констанцу. Кроме нее, номера никто не знал. Пока Констанца досадовала на нестерпимую жару в Берлине и допытывалась, почему я не запретил ей возвращаться в этот город, для человека явно не приспособленный, я вышел с телефоном навстречу ясному, солнечному утру и обозрел картину разгрома. Три секции забора рухнули на дорожку. Бетонный столбик между ними был сломан у самого основания; из обломка торчали два гнутых металлических стержня. Почтовый ящик у ворот эти буяны перевернули вверх дном. Под ним обнаружились крыша и задняя стенка скворечника. В уцелевшей части забора я насчитал семь покореженных досок и еще четыре — выломанных.
Констанца между тем повторяла, что только теперь поняла, какую свинью ей подложили с этой телеграммой, и что я не должен был ее отпускать. Чтобы не волновать ее — Констанце за любой мелочью чудятся зловещие знаки, — я не стал рассказывать о ночных визитерах. Тем более что вставить хоть слово было бы трудновато. Она и так уже разбранила на чем свет стоит прежних постояльцев нашего бунгало — те, уезжая, отключили электричество, а в холодильнике оставили полно еды, зато постельное белье прихватили с собой… Вдруг Констанца воскликнула, что ей пора, до свиданья, любимый, и повесила трубку.
Я забрался обратно в постель. Принимать нанесенный ущерб на свой счет я, само собой, не собирался, да и объяснить весь инцидент было несложно. Пол-акра земли, прилегающей к бунгало, всего лишь взято в аренду. Срок аренды закончится в 2001-м или уж никак не позже 2004-го, и владельцам придется съезжать. Вот почему они уже несколько лет ничего в этот участок не вкладывают. Забор держится на честном слове: кое-где доски просто связаны проволокой, потому что прогнили так, что гвоздя не вобьешь. Прошлой осенью Констанца написала статью о нью-йоркской полиции и ее новой философии. Запомнился один из примеров — история о брошенной машине, простоявшей на улице несколько недель. Вокруг копился мусор, нетронутые извещения под «дворниками» желтели от сырости и старости. И вот в одно прекрасное утро кто-то снял колесо; через пару дней исчезли номерные знаки, а затем и остальные колеса. Потом в окно полетел камень — и покатилась лавина. Кончилось тем, что машину попросту спалили. Вывод: нельзя допускать, чтобы хлам начал накапливаться. Будь забор в хорошей форме, ничего этого бы не случилось. А так в следующий раз в окно полетит камень. Хорошо, что Констанцы здесь не было. Вместе мы наверняка бы сделали что-нибудь, чего делать не стоило, да к тому же ее бы это выбило из колеи не на один день.
Часов в десять я встал и пошел расчищать дорожку. Поднял одну секцию — она прямо в руках разломилась пополам. Эти штуковины с торчащими из досок гвоздями смахивали на оружие из арсенала Томаса Мюнцера (протестантский проповедник XVI в., вождь простонародья. – germiones_muzh.). Сначала я все свалил в кучу. Потом начал перетаскивать доски в сарай. Бросить их здесь, где кто угодно мог на них натолкнуться, было бы слишком рискованно. Возможно, я преувеличивал опасность. Но ведь теперь вокруг бунгало не было даже чисто символической ограды. Я подумал: как здорово, что есть мобильник. За последние несколько дней я к нему попривык — догадался захватить с собой в Прирос конверт со всеми инструкциями, которые Констанца оберегала так ревностно, и наконец научился пользоваться записной книжкой и автоответчиком. Это был мой сюрприз для Констанцы.
— Привет! — внезапно раздался мужской голос.
Я вздрогнул и обернулся. В воротах стоял посетитель — среднего роста, в брюках на подтяжках и пуловере. Пришел осведомиться, не сильно ли мы пострадали от ночных громил. У него из забора выломали две доски.
— А забор-то крепкий был, — заметил он. — Представляете, какая нужна силища?
Вдобавок они оставили вмятину на капоте его «Фиат пунто». Он обыскал все вокруг — не обронили ли чего-нибудь, но ничего не нашел. Пострижен мой сосед был чудно: волосы стояли дыбом, как меховая шапка.
— На летних каникулах всегда так, — вздохнул он. — Пацаны, что тут попишешь. Каникулы…
Я повел его осмотреть мой участок. Он отнесся к делу со всей серьезностью, пару раз даже присел на корточки в поисках улик. Но нашел лишь еще несколько обломков скворечника да попутно поставил на место почтовый ящик.
В полицию он сообщил еще ночью. Сначала от него отмахнулись, но он вытребовал кого-нибудь прислать.
— Знаете ли, — добавил он, — для них это ведь мелкая сошка. А людей им не хватает, ох как не хватает.
Я упомянул о нью-йоркской полиции, он заинтересовался, и я пообещал прислать ему статью Констанцы.
— А вы не дадите мне свой номер мобильного? — вдруг спросил он.
— Мой номер? Да я его и сам не знаю.
Он нахмурился, наставив на меня встопорщенную шевелюру.
— Я посмотрю, — пообещал я и спросил, что он собирается делать, если хулиганы снова заявятся.
— Первым делом надо будет созвониться, — ответил он торопливо, словно испугавшись, что меня задерживает.
Я пошел в дом, достал конверт и сел на кровать. У меня и в мыслях не было обзаводиться мобильником, пока Констанце не пришло в голову, что мне нужна односторонняя трубка. Только чтобы звонить самому — никаких входящих звонков, кроме как от нее, разумеется. Даже если бы я и захотел дать кому-нибудь номер, пришлось бы спрашивать у Констанцы — я его просто не знал. Но теперь конверт со всеми сведениями лежал у меня на коленях, а не в ящике ее стола. Переписывая номер, я обратил внимание, что заканчивается он на 007.
— Кстати, моя фамилия — Нойман, — сообщил сосед, протягивая какую-то старую квитанцию, на которой он нацарапал свой номер. И тут мобильник зазвонил. Поспешно попрощавшись, сосед двинулся восвояси.
В офисе черт знает что творится, сказала Констанца, и ей придется задержаться в Берлине по меньшей мере до послезавтра. К тому же в отделе фельетонов кутерьма из-за депортаций. Я не понял, о каких депортациях речь. Радио мы не слушали — на приемнике не было кнопки «FM». Констанца еще сердилась и заявила в ответ, что, мол, чего еще ждать от мужчин — какие могут быть новости, когда чемпионат мира по футболу закончился.
Тогда я рассказал ей о том, что случилось ночью.
— Возвращайся домой, — сказала она. Только и всего.
— Да, — ответил я, — завтра приеду.
Я не хотел показаться трусом. К тому же здесь легче было сносить жару. Я навел порядок. Если действительно приедут из полиции, нельзя дать им повод решить, что я не стою внимания. И надо не забыть сказать им, что сам участок арендован, у «Весси». Напоследок я даже веранду подмел.
В тот же день я побеседовал с другими соседями. Мы договорились, что оставим на ночь свет. Мы развернули машины носом к забору, чтобы в случае чего ослепить хулиганов фарами, а если повезет, и снимки сделать. Короче говоря, мы решили действовать под девизом: «Людно, светло и шумно». Точь-в-точь как отряд добровольцев на Диком Западе. Из полиции так никто и не приехал, но мы даже не стали это обсуждать.
Потом я позвонил Нойману — из благодарности. Временами я впадаю в восторг от одной мысли о том, что можно связаться через спутник с человеком в любой точке земного шара. А идея связаться с соседом, от которого меня отделяет всего шагов триста, казалась еще более фантастической. Но вместо Ноймана ответила какая-то женщина, сообщившая, что мой звонок перенаправят на голосовую почту. «Это голосовая почта…» — произнесла она и умолкла, а затем из галактической пустоты до меня донесся другой голос. «Гаральд Нойман», — промолвил он. По руке побежали мурашки, до самого плеча. Ни разу в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь произносил собственное имя таким унылым тоном. Конечно, даже голоса друзей на автоответчиках часто звучат растерянно или грустно. Но в голосе Ноймана слышалось не просто одиночество — казалось, ему было стыдно, что у него вообще есть имя.
Чуть позже над участком прошумела недолгая гроза. А потом я увидел, как Нойман выходит из леса с корзиной грибов.
— Как морковки! — крикнул он мне издали, в том смысле, что в такую погоду собирать грибы чуть ли не проще, чем рвать морковку на грядке. И пригласил меня помочь с ними расправиться.
По сравнению с нашей хибаркой у него был настоящий дворец, хоть и маленький: с телевизором и стерео, с кожаными креслами и парой высоких табуретов, как в баре. Нойман выставил красное вино, нарезал французский батон, и мы принялись за грибы. Потом сыграли в шахматы и выкурили на двоих целую пачку сигарет. Я не улавливал никакой связи между этим Нойманом, сидящим передо мной, и тем, что назвал по телефону свое имя. Но спросить его о семье или хотя бы узнать, чем он занимается, я стеснялся. А сам он ничего не рассказывал.
Облака над озером порозовели — день клонился к вечеру. Я положил фонарь и номер телефона Ноймана так, чтобы они были под рукой. К десяти часам молнии уже вспыхивали с равномерностью маяка. Затем хлынул ливень. Я понял, что сегодня никто не придет.
Наутро я упаковал вещи, прибрал в последний раз и попрощался с соседями. Ноймана я дома не застал. Должно быть, он опять пошел бродить по лесу. По-моему, никто не счел меня трусом. Узнав, что Констанца уже уехала, они, похоже, мне поверили. А вот телефонный разговор с нашими знакомыми — хозяевами бунгало прошел не так гладко. Они хотели, чтобы я починил забор, уверяли, что в сарае еще есть целые столбики. Но один только холодильник отнял у нас целое утро, так что мы были квиты.
В конце сентября мобильник зазвонил среди ночи. Поначалу я решил было, что он просто пищит — дает знать, что сел аккумулятор. Но нет — телефон трубил во всю мочь. Я нащупал его на туалетном столике Констанцы. Провел кончиком пальца по кнопкам — нужна была средняя во втором ряду сверху. Звонок был оглушительный.
— Они вернулись! Опять буянят! — донеслось из трубки. И после короткой паузы: — Алло! Это Нойман! Какой шум! Вы слышите?
— Но я же не там… — пробормотал я наконец.
— Они ломятся во двор!
Со стороны Констанцы зажегся свет. Я увидел, что она сидит на краю постели и трясет головой.
Свободной рукой я прикрыл микрофон:
— Сосед из Прироса.
Я взмок до нитки. Я так и не сказал ей, что обменялся с Нойманом номерами, — мы ведь больше не поедем в Прирос, по крайней мере в это бунгало.
— Вы там один? — спросил я в трубку.
— Кто-то же должен держать оборону, — сказал Нойман.
— Вы один?
— Имеете в виду, не случилось ли чего? Да я бы и не звонил иначе… Они ломают мой забор, ублюдки! — прокричал он.
— В полицию звонили?
Нойман хохотнул, плеснул что-то себе в стакан и отхлебнул глоток.
— Полиция! Курам на смех…
Статью Констанцы о нью-йоркской полиции я ему так и не прислал.
— Чего же вы хотите? — спросил я.
— Да вы только послушайте, какой грохот!
Я прижал телефон к уху, но ничего не услышал.
— Ага, до почтового ящика добрались! — проорал Нойман. — Ну да ничего, с ним они попотеют. Они и вдвоем с ним не управятся, тупые паршивцы! Ну, я им покажу!.. Они у меня допрыгаются!..
— Никуда не ходите! — завопил я.
Констанца стояла в дверях и стучала пальцем по лбу. Потом ушла в другую комнату, что-то оттуда крикнула, но я не расслышал.
— Эй! — окликнул Нойман. Не знаю, мне это он или тем громилам.
— Я здесь, — ответил я. — Оставайтесь в доме. Не стройте из себя героя.
— Они ушли, — проговорил он удивленно. — Никого не видно… — Судя по звуку, он отхлебнул еще глоток. — Ну, так как вы поживаете?
— Оставайтесь в доме, — повторил я. — И на озеро не ходите. Разве что в выходные, но не в будни.
— А когда вы вернетесь? Мы же так и не доиграли партию. Или хотите по почте доиграть? Адрес свой не дадите? Я туг грибов насушил, целый мешок.
— Господин Нойман… — пробормотал я, не зная, что и сказать.
— Мусорный бак! — внезапно вскричал он. — Мой мусорный бак!
— Успокойтесь! — сказал я и еще несколько раз повторил «Алло!» и «Господин Нойман!». Затем раздался долгий гудок, и на табло высветилась надпись: «Разговор окончен».
Констанца вернулась, улеглась на бок лицом к стене и натянула одеяло на плечи. Я попытался все объяснить ей, рассказать, как я вначале колебался, но потом обрадовался, что в случае чего смогу позвонить соседу и попросить о помощи. Констанца даже не шевельнулась. Я сказал, что беспокоюсь за Ноймана, но его номера у меня нет, та квитанция осталась в бунгало, в чашке с ключами.
— Может, он еще позвонит, — сказала Констанца. — Теперь он точно станет названивать. Не надо было давать ему свой номер.
В такие моменты мы оба настолько на себя досадуем, что начинаем друг друга ненавидеть. Я встал и пошел в кабинет за зарядным устройством для мобильника.
Когда я вернулся, Констанца спросила:
— Почему бы тебе не позвонить в справочную?
— Я знаю только фамилию, имени он не назвал. — Я не лгал. Просто я лишь секунду спустя вспомнил тот жуткий голос, произносящий имя его голосовой почты: «Гаральд Нойман».
— А что, если он даст твой номер кому-нибудь еще? — Констанца повернулась и оперлась на локоть.
— С какой стати?
_ Ну а вдруг? Ты только представь себе!..
— Констанца, — сказал я, — это чепуха.
_ Ты должен был об этом подумать! — Она поправила соскользнувшую с плеча сорочку, но та снова сползла. — Только представь себе, сколько народу теперь начнет тебе названивать! — воскликнула она. — Все эти соседи!..
— Наш телефон есть в справочнике. Обычный телефон. По нему нам может позвонить кто угодно.
— Не об этом речь! Ты представь себе — пожар, бомбардировка или что-то еще в этом роде, и человек выбегает из дому в чем есть, с одним только мобильником, потому что он случайно оказался в кармане штанов или куртки. Вот с кем тебе теперь придется разговаривать!
Я воткнул зарядное устройство в розетку у кровати.
— Это же запросто может случиться, — настаивала Констанца своим учительским тоном. — Кто-нибудь тебе позвонит из Косово, или из Афганистана, или из города, по которому прошелся цунами. Или кто-то из тех парней, что замерзают на Эвересте. Никто ему не поможет, но ты услышишь его последние слова. — Она уставилась на уголок подушки. — Ты только представь себе, с кем тебе теперь придется иметь дело! Тебя не оставят в покое!
Звонить в справочную не имело смысла, потому что не имело смысла перезванивать Нойману. Кроме того, я боялся, что опять ответит эта женщина, а потом Нойман опять произнесет свое имя. На дисплее светился значок перезарядки: маленькая батарейка с тремя полосками. Это было последнее, что я увидел перед тем, как выключил свет.
В темноте Констанца сказала:
— Наверное, я подам на развод.
Я слушал ее дыхание, слушал, как она ворочается под одеялом, и ждал, когда же затрубит мобильник.
Уже загрохотали ставни газетного киоска под окном, когда наши руки случайно соприкоснулись. Прошла целая вечность, прежде чем мы отважились придвинуться друг к другу ближе. А потом мы набросились друг на друга так, как не бывало уже целую вечность, — словно обезумели от бессонницы. Я не заметил, когда мобильник наконец затрубил. Звук пришел откуда-то издали, как гудок самолета или парохода, поначалу тихий, почти неразличимый. Но он все нарастал, приближался, набирал силу, все прочие звуки утонули в его свирепом реве, и на какой-то миг показалось, что мы с Констанцей движемся совершенно бесшумно. А затем трубный глас оборвался, и все кончилось: мобильник затих — и мы с Констанцей тоже.

ЖАН ЛОРРЕН (1856 - 1906)

Там, где старинный парк, став жертвою набега
Деревьев, одичал, в ночи шаги дриад
Слышны; сильванов там двойной томится ряд -
Их мрамор оковал, немой, мертвее снега.

Сильвандр виолу взял - печален струнный лад;
Вот песня полилась, унылая, глухая,
Течет, гармонией и грустью наделяя
Дельфиньих раковин стремительный каскад.

А в тисовой тени, в густом сокрыты мраке,
Изящной болтовней не тешатся гуляки -
В сердцах у них тоски напечатлелся след:

Под странницей-луной, что столь чужда покою,
Звучит иная песнь и с нежностью иною,
Как память о любви, которой больше нет.