July 1st, 2015

(no subject)

НАДОБНО ТЕБЕ, НАКОНЕЦ, ПОИСКАТЬ СВЕТИЛЬНИКА, ЧТОБЫ ЗАЖЕЧЬ ЕГО И С НИМ НАЙТИ ЧИСТЫЕ ПОМЫСЛЫ (Преподобный Макарий Египетский)

проблемы и хобби Афонсу VI

король Португалии Афонсу VI (1643 - 1683) c юных лет не отличался крепким здоровьем - но веселые компании, вино и женщин любил. Излишества, как известно, вредны. И когда у его величества назрели системные проблемы в интимной жизни, он переключился на снайперское дело: снимал стресс тем, что подстерегал в дворцовом парке придворных и постреливал в них из мушкета. - Ну, человек был темпераментный; даже в комету Галлея с чердака стрелял и посылал ее на все португальские буквы... Комете-то что - а вот народ собрался, окружил дворец и потребовал перемен. В конце концов Афонсу заставили отречься от короны и стрелковых пристрастий, и отправили на Азорские острова. Жена его Мария Франсишка вышла за его младшего брата Педру (они давно симпатизировали друг другу) и снова стала действующей королевой, а Афонсу помер в полной апатии.
Вот так. - Нельзя же совсем без увлечений!

(no subject)

я замечал, что счастливые люди всегда серьезны. (Барбэ д'Оревильи)
- да. Да. Но это - совсем другой серьёз.

ВОЛЬФГАНГ БОРХЕРТ (1921 – 1947. сидел в тюрьме, воевал с нами, бежал из плена, умер в госпитале)

ОСТАНЬСЯ, ЖИРАФ

он стоял на воющем сквозняке пустынного ночного перрона под грязной и безлунной стеклянной крышей вокзала. А по ночам пустынные вокзалы - это край света, вымерший, бессмысленный и пустой. Пустой, пустой, пустой. Но если ты пойдешь дальше, ты пропал.
Тогда ты пропал. Ибо у тьмы страшный голос. От тьмы не спасешься, миг - и она тебя одолела. Она на тебя нападает, вооруженная воспоминанием об убийстве, совершенном тобою. Или чаянием убийства, которое ты совершишь завтра. И она растит крик в тебе: неслыханный рыбий крик, крик одинокого зверя, загубленного собственным морем. Этот крик рвет на части твое лицо, испещряет его промоинами, полными страха и опасности, так что другие шарахаются от тебя. Так нем ужасный темный крик одинокого зверя в родимом море. Он прибывает, как полная вода, рокочет, бушует, как прибой. Шипит гибельно, как пена.
Он стоял на краю света. Дуговые фонари, холодные и белые, безжалостно оголяли все кругом. Но за ними вырастала устрашающая тьма. Не было черноты более черной, чем тьма вокруг белых фонарей по ночному пустынного перрона.
- У тебя, кажется, сигареты есть, - сказала девушка с губами, слишком красными на бледном лице.
- Да, - отвечал он, - найдутся.
- Почему же ты не идешь со мною? - прошептала она совсем близко.
- А зачем? - отвечал он.
- Ты же не знаешь, какова я, - крутилась она вокруг него.
- Знаю, - отвечал он, - как все.
- Ты жираф, долговязый, упрямый жираф! Ты ведь даже не знаешь, какой у меня вид.
- Голодный, - сказал он, - раздетый и размалеванный, как у всех.
- Ты долговязый и глуповатый, слышишь, жираф, - прохихикала она еще ближе, - и все-таки ты милый. И сигареты у тебя есть. Пойдем, мальчик, ночь на дворе.
Тогда он взглянул на нее и рассмеялся.
- Ладно, - сказал он, - ты получишь сигареты, а я тебя поцелую. Ну, а если я дотронусь до твоего платья, что тогда?
- Тогда я покраснею, - сказала она, и ее ухмылка показалась ему пошлой.
Товарный поезд загорланил на путях. И внезапно замолк. Скупой свет от огонька последнего вагона медленно рассеялся впотьмах. Кряхтя, охая, спотыкаясь - мимо.
И он пошел с ней.
Потом были руки, лицо, губы. Но все лица истекают кровью, думал он, кровь сочится изо рта, а все руки держат ручные гранаты. Но тут он почувствовал запах косметики, и ее рука сжала его худую руку повыше локтя.
Раздался стон, упала стальная каска.
- Ты умираешь, - крикнул он.
- Умирать? Это бы еще куда ни шло, - вскрикнула она.
И снова надвинула на лоб каску. Ее темные волосы тускло блестели.
- А, твои волосы, - прошептал он.
- Ты останешься? - спросила она тихонько.
- Да.
- Надолго?
- Да.
- Навсегда?
- Твои волосы пахнут, как влажные ветви, - сказал он.
- Навсегда? - переспросила она.
И вдруг из дальней дали: близкий, огромный крик. Рыбий крик, крик летучей мыши, крик навозного жука. Неслыханный животный крик паровоза. Уж не зашатался ли поезд на рельсах от страха перед этим криком? Никогда не слыханным, новым, желто-зеленым криком под побледневшими созвездиями. Звезды не зашатались ли от этого крика?
Он распахнул окно, так что ночь холодными руками схватила его обнаженную грудь, и сказал:
- Мне надо идти.
- Останься, жираф! - ее рот мучительно-красно мерцал на бледном лице.
Но жираф уже шагал гулкими шагами по мостовой. А позади него серо-лунная улица вновь замолкала, вновь замыкалась в свое каменное одиночество. Окна были как мертвые, уже остекленелые, глаза пресмыкающихся. Занавеси, словно отяжелевшие от сна, тайно трепещущие веки, тихонько развевались. Покачивались белые, мягкие, тоскливо кивая ему в след.
Оконная створка мяукнула. На грудь ей повеяло холодом. Когда он оглянулся, за стеклом виднелся слишком красный рот. Жираф, плакал он.

шведская народная баллада

ЭСБЬЕРН И УРМЕН

Эсбьерн и Урмен сошлись пировать.
Слышат: бродяга-бездельник
С улицы просится в дом ночевать.
А на дворе-то сочельник.
Вдоль по исландской земле они
хижины ставят.


Эсбьерн сказал: «Я прохожему рад,
Спать на постели ты ляжешь.
Если же знаешь какой-нибудь клад,
В точности место покажешь».

«Золота, меди, богатых колец
Есть у меня сколько надо.
Клад мой богат, – только тот не жилец,
Кто доберётся до клада».

«Лживый твой голос узнал я теперь,
Тролль по прозванию Брюссен!
Мигом я выброшу тролля за дверь,
Псами ты будешь искусан!»

«Стар я, о Эсбьерн, выдумывать ложь,
Чёрное смешивать с белым.
Если ты в гавань мою приплывёшь,
Слово проверим мы делом».

Утренний холод прошёл по земле,
Солнце багровое встало.
Хлеба коврига лежит на столе,
Тролля же как не бывало.

Эсбьерн достал свой испытанный меч,
Бросил кольчугу с ним рядом.
«Тролля убить или мертвому лечь,
А овладею я кладом!»

Эсбьерн отважен, и Урмен упрям,
Ждёт их нелёгкая доля.
Мчится корабль по солёным волнам
К логову злобного тролля.
http://www.youtube.com/watch?v=_3aifBp4V0M
(морская песня норвежская. - germiones_muzh.)

Смело к причалу корабль подошёл,
Челядь у замка толпится.
Эсбьёрн сажает дружину за стол,
Сам, как хозяин, садится.

Тощая кошка, как уголь черна,
возле застолья ходила.
Злобно за Эсбьёрном храбрым она
Огненным глазом следила.

Вот она крадучись сделала круг,
Выбрала миг злополучный
И запечатала Эсбьёрна вдруг
Красной печатью сургучной.

Урмен вскочил и метнул копье.
В сторону кошка метнулась.
Прежде чем Урмен достал до неё,
Троллем она обернулась.

Урмен и тролль отошли на простор,
Крепко друг друга схватили.
«Брюссен, презренный уродливый вор,
Деток воруешь не ты ли?

Гривою шея твоя обросла,
Грудь твоя в шерсти косматой,
Когти твои, как рога у козла,
Злобой ты пышешь, проклятый.

Глазки глядят из-под сивых бровей.
Словно прикрытые тиной.
Даже для тролля ты смотришь, ей-ей,
Слишком уж подлой скотиной!»

Мёртвою хваткой сцепились тела,
Сила примерилась к силе,
И под ногами гора поплыла –
Так они землю месили.

«Урмен, постой! Тяжела мне борьба,
Ты поломаешь мне спину.
Ладно, спускайся в мои погреба
И забирай половину.

Видишь, скалу я приподнял за край?
Раз уж проиграна схватка,
Смело по лестнице вниз полезай,
Клад забирай без остатка».

«Всё-то ты, Брюссен, готовишь беду,
Только об этом и грезишь.
Я тебя здесь, наверху, подожду,
Сам ты за кладом полезешь».

Только что Брюссен, ворча, словно пёс,
Начал спускаться с оглядкой,
Урмен мечом ему голову снёс
И откатил её пяткой.

Дружно грузили они корабли
Брюсена золотом красным,
Клад без остатка домой повезли
Утром холодным и ясным.

Эсбьерн и Урмен вернулись домой,
Долго возились со счётом:
Треть они отдали нищим с сумой,
Вдовам и малым сиротам.
Вдоль по исландской земле они
хижины ставят.