June 30th, 2015

деньги - и радость

Ангел Эфира, находясь в 1947 году с официальным визитом на Земле, остановился между Английским банком и Биржей выкурить папироску и поглядеть на прохожих.
- Как их много, - сказал он, - и как они быстро бегают - в такой-то атмосфере! Из чего они сделаны?
- Из денег, сэр, - отвечал его гид. - Денег в прошлом, в настоящем или в будущем. На Бирже бум. Барометр радости сильно поднялся. Такого не было уже тридцать лет - да-да, со времени Великой Заварухи.
- Так, значит, между радостью и деньгами есть какая-то связь? - спросил Ангел, тонкой струйкой выпуская дым из своих точеных ноздрей.
- Таково распространенное мнение, хотя доказать это было бы нелегко. Впрочем, я могу попробовать, сэр, если желаете.
- Очень было бы интересно, - сказал Ангел, - потому что на вид это, кажется, самая безрадостная толпа, какая мне встречалась. У каждого между бровей морщина, и никто не насвистывает.
- Вы не понимаете, сэр, - сказал гид, - да оно и не удивительно: радость доставляют не столько деньги, сколько мысль, что когда-нибудь не надо будет больше их наживать…

ДЖОН ГОЛСУОРСИ «ГРОТЕСКИ»

сиквелы (эпилегомены) к Канту: Европа - и Азия

«Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» Канта нынче популярны благодаря четвертому разделу, в котором философ между прочим проводит параллели между, так сказать, национальными характерами разных народов Запада и Востока. – Однако до конца своих сопоставлений Кант не доводит – у него не хватает информации о Востоке. (В то время на Западе имели представление о Коране - и о персидской поэзии. Японию еще «не перевели» - но мода на роскошное и экзотическое с XVIII в. вводит Страну восходящего солнца в актуальный для Европы контекст, а островное положение, твердость и сдержанность японцев удачно ассоциировались с британским Альбионом).
Аргументация Канта в отношении ментальности и культуры народов в общем, поверхностна – но интуиция его работает и поверх аргументов. В тех случаях, конечно, когда философу не мешают предубеждения: китайцев Кант «опускает» за их вековые церемонии и обычаи – но в наше время, когда идея Прогресса человечества (на которой стоял старик Иммануил) сама по себе стала суеверием, всё уже не так однозначно:) Теперь это принято называть «консерватизмом»… Итак, продолжим Канта.
Он пишет: «если арабы представляют собой как бы испанцев Востока, то персы — это французы Азии… Японцев можно было бы рассматривать как своего рода англичан этой части света». Североиндейцы у Канта – красавчики, все философы-стоики и равноправят женщин (в Европе это было тогда еще только теорией); индусы эксцентричны, а чернокожие африканцы – вообще никто и звать их никак. - Вот и всё… Так вот, из неохваченных сопоставлением больших европейских народов остаются итальянцы и родные Канту немцы. Эксцентричные живчики и анархические «коллективисты» итальянцы – это, конечно, братья навек индусов; а педантичные, организованные, дисциплинированные и трудолюбивые немцы, прекрасно сочетающие тягу к возвышенному с практицизмом – близнецы-антиподы китайцев. – Увы, профессор!
Лицом к лицу, как говорится, лица не разглядишь.
- Но вглядываться стоит :)

взрослые и дети (Париж 1950-х)

…Габриель схватил хмыря за воротник, выволок его на лестничную клетку и столкнул вниз, в ниженаходящееся помещение.
Послышался приглушенный удар.
За хмырем последовала и его шляпа. Шума от нее было меньше, несмотря на то, что это был котелок.
- Чудно! - с энтузиазмом воскликнула Зази (- малолетняя племянница Габриеля, приехавшая впервые в Париж прокатиться в метро. – germiones_muzh.), в то время как внизу хмырь собирал себя по частям, водружая на прежнее место усы и темные очки.
- Что будете пить? - спросил Турандот.
- Что-нибудь для поднятия духа, - находчиво ответил хмырь.
- Но таких напитков много.
- Мне все равно что.
Он ушел и сел в глубине зала.
- Чего же мне ему налить? - промямлил Турандот. - Стаканчик ферне-бранка?
- Это в рот взять невозможно, - вмешался Шарль.
- Ты, наверно, никогда и не пробовал. Не такая уж это и гадость, а потом для желудка очень полезно. Ты бы сделал хоть глоточек!
- Ладно, плесни на донышко, - примирительно согласился Шарль. Турандот налил ему щедрой рукой.
Шарль смочил губы, причмокнул пару раз, втянул в себя немного, еще раз втянул, вдумчиво, шевеля губами, распробовал как следует. Сделал глоток, потом еще.
- Ну? - спросил Турандот.
- Не дурно.
- Еще немного?
Турандот снова наполнил его стакан и поставил бутылку на полку. Изрядно пошуровав там, он обнаружил еще кое-что:
- А! Здесь есть кой-чего и покрепче. Настоящая царская водка. (- царская водка вообще-то это адская смесь концентрированных соляной и азотной кислот. - germiones_muzh.)
- Монархии нынче вышли из моды. Мы живем в эпоху демократии.
От такого экскурса во всемирную историю все покатились со смеху.
- Я вижу, вы здесь не скучаете, - прокричал Габриель, влетая в бистро на всех парах. - Не то что я. Ну и история! Налей-ка мне гранатового сиропа, да покрепче, не бухай много воды. Мне нужно поддержать свои силы. Если бы вы знали, что со мной сейчас было.
- Потом расскажешь, - сказал Турандот, озираясь.
- Привет тебе! - сказал Габриель Шарлю. - Пообедаешь с нами?
- Так мы же уже договорились.
- Я тебе просто напоминаю.
- Да мне не надо напоминать! Я не забыл.
- Тогда, считай, что я просто подтвердил приглашение.
- А чего его подтверждать, раз мы уже договорились.
- Значит, ты просто обедаешь с нами, и все, - заключил Габриель, который хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.
- Болтай, болтай, вот все, на что ты годен, - произнес Зеленуда (- это попугай хозяина бистро Турандота. – germiones_muzh.).
- Пей же наконец! - сказал Турандот Габриелю. Габриель последовал его совету. Вздохнул.
- Ну и история! Вы видели, как Зази вернулась в сопровождении какого-то хмыря?
- Мда, - сдержанно продадакали Турандот и Мадо Ножка-Крошка.
- Я пришел позже, - сказал Шарль.
- А как он выходил, вы тоже видели?
- Знаешь, - сказал Турандот. - Я не успел его как следует рассмотреть, поэтому вряд ли смог бы его узнать, но не он ли сидит за твоей спиной в глубине зала?
Габриель оглянулся. Хмырь действительно сидел там на стуле, терпеливо ожидая поднимающего дух напитка.
- Боже! - сказал Турандот. - Простите меня, я о вас совсем забыл.
- Пустяки,- вежливо вымолвил хмырь.
- Как бы вы отнеслись к ферне-бранка?
- С удовольствием последовал бы вашему совету.
В этот момент позеленевший Габриель вяло сполз на пол.
- Итак, два ферне-бранка, - сказал Шарль, подхватывая на лету своего друга.
- Два ферне-бранка, два, - машинально повторил Турандот.
Из-за этих событий он совсем разнервничался. Руки его дрожали, и ему никак не удавалось наполнить стаканы. Вокруг них то здесь, то там образовывались коричневые лужицы, которые при помощи своих псевдоножек разбегались в разные стороны и пачкали уже не цинковую, а деревянную (со времен оккупации) стойку.
"Давайте лучше я",- сказала Мадо Ножка-Крошка, вырывая из рук взволнованного хозяина бутылку.
Турандот вытер пот со лба. Хмырь мирно высосал наконец-то поданный ему тонизирующий напиток. Зажав Габриелю нос, Шарль залил ему в рот немного гранатового сиропа. Несколько капель вытекло из уголков рта. Габриель встряхнулся.
- Ах ты недоносок! - с нежностью сказал ему Шарль.
- Слабак, - сказал взбодрившийся хмырь.
- Не нужно так говорить, - вмешался Турандот. - Во время войны он доказал, на что способен.
- А что он такого сделал? - небрежно поинтересовался хмырь.
- Он был на принудительных работах в Германии, - ответил владелец кабачка, разливая по кругу новые порции ферне.
- А... - сказал хмырь безразлично.
- Мошт, вы уже забыли, - сказал Турандот. - Все-таки до чего быстро люди забывают! Принудительные работы. В Германии. Что, не помните?
- Это еще не значит, что он - герой, - ответил хмырь.
- А бомбежки? - ответил Турандот. - Вы забыли про бомбежки?
- Ну и что же делал ваш герой во время бомбежек? Хватал снаряды голыми руками, чтобы они не взрывались?
- Плоско шутите, - сказал уже начавший нервничать Шарль.
- Не ссорьтесь, - прошептал Габриель, восстанавливая контакт с окружающей действительностью.
Походкой, слишком нетвердой для того, чтобы называться уверенной, Габриель подошел к столику, за которым сидел хмырь, и грохнулся на стул. Он извлек из кармана небольшую сиреневую простынку и вытер ею лицо, наполняя бистро ароматом лунной амбры и серебристого мускуса.
- Фу, - фукнул хмырь. - Ну и запашок у вашего постельного белья.
- Неужели вы опять будете ко мне цепляться? - страдальчески произнес Габриель. - Это духи от Кристиана Фиора.
- Да ты просто не понимаешь, с кем имеешь дело. Некоторые дикари вовсе не выносят изысков.
- И это изыск? - произнес хмырь. - Вы изыскали наши изыски на говноочистительной изыскарне, вот что.
- Вы угадали, - радостно произнес Габриель. - Говорят, что в духи самых лучших марок добавляют для запаха немного этой субстанции.
- И в одеколоны тоже? - с робостью спросил Турандот, приближаясь к этому столь изысканному обществу.
- Какой же ты осел! - сказал Шарль. - Ты что, не видишь, что Габриель как какую глупость услышит, тут же повторяет, даже не удосужившись понять, о чем идет речь.
- Действительно, чтобы повторить, нужно как минимум услышать, - парировал Габриель. - А что, тебе когда-нибудь удавалось щегольнуть глупостью собственного изобретения?
- Ну это уже чересчур, - сказал хмырь.
- Что чересчур? - спросил Шарль. Хмырь не дрогнул.
- Вы что, никогда глупостей не говорили? - спросил он ехидно.
- Он их приберегает лично для себя, - сказал Шарль двум другим участникам беседы. - Больно важный! Типичный выпендряла.
- Что-то я совсем запутался, - вмешался Турандот.
- А о чем мы говорили? - спросил Габриель.
- Я тебе сказал, что ты не в состоянии сам придумать все изрыгаемые тобою глупости, - ответил Шарль.
- А что я такого изрог?
- Уже не помню. Ты их сотнями изрыгаешь!
- В таком случае тебе должно быть совсем не трудно назвать мне хотя бы одну.
- Предоставляю вас вашей дискуссии, - произнес Турандот, окончательно потерявший нить рассуждения. - Мне нужно обслуживать клиентов. Народ валит.
Полуденные обедатели стремительно прибывали, некоторые со своими обедами в солдатских котелках. То и дело раздавался голос Зеленуды с его вечным "Болтай, болтай, вот все, на что ты годен".
- Так вот, - задумчиво произнес Габриель, - о чем, бишь, мы там говорили?
- Ни-а-чем,- ответил хмырь. - Ни-а-чем.
Габриель с отвращением посмотрел на него.
- Тогда,- ответил Габриель, - не понимаю, какого хрена мне здесь надо?!
- Ты пришел за мной,- сказал Шарль. - Что, забыл? Мы идем к тебе обедать, а потом я повезу малышку на Эйфелеву башню.
- Ладно, пошли.
Габриель поднялся и в сопровождении Шарля удалился, не попрощавшись с хмырем. Хмырь подозвал (жест) Мадо Ножку-Крошку.
- Раз уж я все равно здесь оказался, можно и пообедать,- сказал он.
На лестнице Габриель остановился. Он хотел посоветоваться с Шарлем.
- Тебе не кажется, что я обошелся с ним недостаточно учтиво? Может, стоило и его пригласить на обед?

VII

Обычно Подшаффэ обедал прямо у себя в мастерской. чтобы не упустить клиента, если таковой объявится. Было известно, однако, что в это время дня такого не случалось никогда. Таким образом, обед в мастерской таил в себе двойное преимущество: во-первых, клиент отсутствовал, а во-вторых, благодаря во-первых, Подшаффе мог спокойно заморить червячка. Последний, как правило, безропотно отдавал концы от горячей порции рубленого мяса с картофельным пюре которую приносила Мадо Ножка-Крошка около часу дня, сразу после схлыва нахлыва посетителей.
- А я думал, сегодня будет требуха, - сказал Подшаффэ, наклоняясь за спрятанной в углу бутылкой красного вина.
Мадо Ножка-Крошка только пожала плечами:
- Требуха? Размечтался!
Подшаффэ и сам это прекрасно знал.
- Ну, что там хмырь?
- Доедает. Молчит пока.
- Вопросов не задает?
- Нет.
- А Турандот с ним не разговаривал?
- Нет, робеет.
- Какой-то он нелюбопытный.
- Да любопытный, любопытный! Только не решается.
- Мда.
Подшаффэ приступил к уничтожению своего месива, температура которого тем временем понизилась до разумных пределов.
- Что-нибудь еще принести? - спросила Мадо Ножка-Крошка.- Сыр бри? Камамбер?
- А бри - хороший?
- Не так чтобы очень.
- Тогда этого - того.
Мадо Ножка-Крошка уже направилась было к вы ходу, когда Подшаффе спросил:
- А что он ел?
- То же, что и вы. Нуфточнасти.
И Мадо молниеносно преодолела десять метров, отделявшие мастерскую от "Погребка". Более обстоятельно она ответит потом. Подшаффэ счел поступившую информацию в высшей степени недостаточной. Но создавалось впечатление, что до возвращения Мадо пищи для размышления ему тем не менее хватило. Официантка протянула ему тарелку с тоскливым кусочком сыра.
- Ну что? - спросил Подшаффэ. - Что хмырь?
- Кофе допивает.
- Чего говорит?
- Молчит по-прежнему.
- Хорошо поел? Как у него с аппетитом?
- Нормально. Глотает не жуя.
- А с чего он начал? С большой сардины или салата из помидор?..

МУСКВА

до этого длинного тесного ущелья Тэр добрался еще на рассвете. После грязевой ванны все тело ломило, но рану жгло уже меньше и саднила она слабей, чем вчера. Мучила уже теперь не столько боль в плече, сколько общее недомогание. Медведь был болен, и будь он человеком, то лежал бы сейчас в постели с градусником и врач склонялся бы над ним, подсчитывая пульс.
Медленно, еле волоча ноги, тащился Тэр по ущелью. Обычно такой неутомимый в поисках съестного, сейчас он и думать не мог о еде. Есть не хотелось. То и дело гризли лакал горячим языком холодную воду из ручья. Но еще чаще оборачивался назад и принюхивался. Он знал, что человеческий запах, загадочный гром и необыкновенная молния притаились где-то у него за спиной. Всю ночь он глаз не сомкнул. Настороженность не покидала его и сейчас.
У Тэра не было рецептов для каждой отдельной болезни, и премудрость ботанической науки была ему недоступна. Но, создавая его, природа предначертала гризли (североамериканский серый медведь. – germiones_muzh.) быть самому себе лекарем. И, как кошка ищет мяту, так же точно и Тэр, когда ему нездоровилось, искал свои лекарственные травы.
Горький вкус имеет не только хина. Все лекарства Тэра были тоже горькими. Пробираясь по ущелью, гризли, не поднимая низко опущенной головы, внимательно обнюхивал молодую поросль и частый кустарник, то и дело попадавшиеся на пути. Так он набрел на небольшой зеленый участок, заросший кинникиником — красной толокнянкой, этим низко стелющимся по земле растением не выше двух дюймов, с красными ягодами с горошину величиной. Сейчас они были еще зеленые. Горькие, как желчь, эти ягоды содержали вяжущее подкрепляющее вещество. И Тэр поел их. Потом он отыскал ягоды мыльнянки, растущие на кустах, напоминающих смородиновые; на них ягоды уже начинали краснеть и были значительно больше смородиновых. Индейцы едят мыльнянку при лихорадке. Прежде чем продолжать свой путь, Тэр обобрал их немного. Они тоже были горькие. Наконец, принюхиваясь к каждому дереву, он нашел то, что ему было нужно: сахарную сосну, из ствола которой местами сочилась свежая смола. Редкий медведь не задержится у сахарной сосны, когда на ней выступает смола. Это и было основное лекарство Тэра, и он принялся ее слизывать. Поглощая смолу, гризли поглощал вместе с ней и все известные медицине лекарства, которые приготовляют из этого вещества. К тому времени, когда Тэр подошел к концу ущелья, его брюхо было набито разными снадобьями, словно аптекарский склад. В число лекарств входила также хвоя ели и пихты. Больная собака ест траву, больной медведь — хвою пихты, если только ему удается разжиться ею. Медведь набивает ею весь желудок и кишечник также и за час до того, как завалится в берлогу.
Солнце еще не взошло, когда Тэр добрался до конца ущелья, задержавшись ненадолго у входа в низкую пещеру в отвесной стене горы. С тех пор как он помнил себя, только эту пещеру считал он своим родным домом. Пещера была небольшая, но очень глубокая. Весь пол ее был устлан мягким белым песком. Когда-то, давным-давно, весенний поток просочился через трещину и выточил в горе эту пещеру, в глубине которой так сладко спится, даже когда снаружи температура опускается до пятидесяти градусов ниже нуля.
Десять лет назад мать Тэра забралась сюда и проспала в пещере всю зиму. А когда вышла весной, то за ней неуклюже ковыляло трое маленьких медвежат. Одним из них был Тэр. Он был еще полуслепым и тельце его было почти голым — ведь медвежонок начинает видеть только через пять недель после появления на свет и в это же время начинает обрастать шерстью. С тех пор Тэр уже восемь раз отсыпался в родной пещере.
Захотелось войти и отлежаться в глубине, пока не станет лучше. Минуты две-три гризли постоял в нерешительности у входа в свою пещеру, с наслаждением втягивая знакомый запах, затем принюхался к ветру, потянувшему снизу из ущелья. Что-то подсказывало, что лучше не задерживаться.
С западной стороны ущелья начинался крутой подъем на вершину скалы, и Тэр стал взбираться по нему. Солнце уже успело взойти довольно высоко, когда гризли добрался до вершины. Он задержался там, чтобы перевести дух и оглядеть сверху свои владения по ту сторону горного хребта.
Перед ним открылась долина, еще более сказочная, чем та, в которую недавно пришли Брюс и Ленгдон (- люди, которые стреляли в Тэра. – germiones_muzh.). С того места, где стоял Тэр, вся она казалась каким-то волшебным садом. В ширину она достигала добрых двух миль. Ее обступали зеленые горы. До их середины, до той границы, выше которой деревья уже не растут, были разбросаны причудливыми, живописными группами на фоне ярко-зеленых трав ель и пихта. Одни — не больше декоративных кущ, искусственно высаженных в городском саду. Другие тянулись на целые акры (акр = 4046,86 кв. метров. – germiones_muzh.) и даже десятки акров. А у подножия склонов — непрерывная кайма леса. И в этих естественных границах простиралась холмистая, пересеченная равнина, вся пестрящая розовыми зарослями иван-чая и горного шалфея, зарослями шиповника и боярышника. По ее лощине бежал ручей.
Спустившись ярдов на четыреста, Тэр повернул на север. Теперь он двигался по зеленому склону, перекочевывая от одного перелеска к другому, проходя в полутора-двух сотнях ярдов над опушкой леса. Обычно в таких местах он охотился за мелкой дичью.
Толстые сурки уже вылезли погреться на солнышке. И их протяжный, ласкающий слух посвист уже слышался сквозь журчание горных потоков и наполнял воздух музыкой. Где-то рядом, рукой подать, то и дело раздавался резкий предостерегающий свист, и сурки распластались на земле, ожидая, пока огромный медведь не пройдет своей дорогой. Посвистывание разом умолкало, и некоторое время слышалось одно только безмятежное бормотание дремлющей долины.
Но Тэру и в голову не приходила мысль об охоте. Дважды повстречался дикобраз — любимейшее лакомство, а гризли прошел мимо, даже не взглянув. Из чащи пахнуло теплым, свежим запахом карибу (североамериканский подвид северного оленя. – germiones_muzh.), а он и шагу не сделал к зарослям. Проходя мимо темной и узкой расщелины, Тэр услышал запах барсука.
Два часа, не останавливаясь, он все шел и шел на север по горным склонам, а потом спустился к ручью.
Залепившая рану грязь начинала твердеть; отыскав заводь, медведь зашел в воду по плечи и постоял так несколько минут. Вода промыла раны. Еще два часа брел он по ручью, то и дело припадая к воде. И вот наступил, как говорят индейцы, сапусууин — прошло шесть часов после грязевой ванны. Ягоды кинникиника и мыльнянки, смола сахарной сосны, хвоя пихты и ели, вода — все вместе наконец-то оказало свое действие. Тэр почувствовал облегчение. Стало настолько лучше, что впервые за все это время гризли обернулся в сторону, где остались враги, и зарычал.
Плечо все еще саднило, но недомогание как рукой сняло. Несколько минут простоял гризли не двигаясь, раз за разом оглашая округу рычанием, раскаты которого приобрели теперь новый смысл.
До сих пор зверь ни разу не испытывал настоящей ненависти… Он бился с медведями, но его ярость в бою не была ненавистью. Она начиналась у гризли мгновенно и так же быстро проходила, не оставляя после себя теперешней непрерывно нараставшей злобы. Он просто зализывал раны, нанесенные вражескими когтями, и испытывал полное блаженство, стоило только унять боль. Новое же чувство было совершенно иным.
Ненависть к вчерашним врагам сейчас была так велика, что он не мог забыть о ней ни на минуту. Он ненавидел и запах человека и само странное существо с белым лицом, карабкающееся по расщелине. Его ненависть простиралась на все, что было связано с тем и другим.
Это чувство пробудил в нем инстинкт, а только что пережитое не давало ему задремать. Хотя до этого он ни разу в глаза не видел ни одного человека, гризли сразу же понял, что перед ним — самый заклятый враг, и притом страшнее всех зверей в горах.
Он схватится с любым медведем. Не уступит самой бешеной из волчьих стай. Но от человека нужно бежать! Прятаться! Быть все время настороже и в горах и в долинах! Нужно постоянно присматриваться, прислушиваться, принюхиваться!
Почему Тэр сразу же, как только это существо ничтожных размеров ворвалось в его жизнь, почувствовал и понял, что перед ним враг, страшнее которого быть не может, остается загадкой природы…
В Тэре заговорил инстинкт, который выработался у медведей с незапамятных времен. Человек с дубиной, а позднее — человек с копьем, закаленным на огне, человек со стрелами с кремневыми наконечниками, человек с капканом и западней и, наконец, человек с ружьем — на протяжении веков человек был единственным властелином и повелителем гризли. Сама природа внушила это Тэру через сотню, тысячу, десяток тысяч поколений предков. И теперь впервые в его жизни этот дремавший в нем инстинкт проснулся, предостерегая и настораживая, и гризли все понял. Он возненавидел человека. Отныне и впредь он будет ненавидеть все, что имеет запах человека. Но вместе с этой ненавистью родилось то, чего он не знал раньше: страх. И если бы человек не донимал Тэра и весь его род, то мир так никогда бы и не узнал гризли под его теперешним родовым именем: Страшный медведь.
А он все шел вдоль ручья своей неуклюжей, но твердой походкой. Голова его была низко опущена. Задними лапами он переступал вперевалку, как все медведи, только у гризли это получается особенно смешно. Клик-клик-клик! — стучали его длинные когти по камням и резко скрежетали по гравию. На мягком песке он оставлял огромные следы.
Та часть долины, в которую он сейчас вступил, имела для него особое значение, и здесь он замешкался, то и дело останавливаясь и поводя носом из стороны в сторону.
Тэр не приносил обета единобрачия, но вот уже много брачных сезонов подряд являлся сюда в поисках своей Исквау. Он всегда мог рассчитывать, что найдет ее здесь в июле. Это была великолепная медведица, приходившая с запада, крупная и сильная, с золотисто-коричневой шкурой. Красивей медвежат, чем у них с Тэром, не было в этих горах.
Исквау расставалась с Тэром еще задолго до их появления на свет, и они рождались, прозревали, жили и дрались в долинах и на горных склонах где-то далеко на западе. Проходили годы. И если Тэру случалось потом преследовать кого-нибудь из них, выгоняя из своих охотничьих угодий, или разукрасить как следует в схватке, то природа милостиво оставляла его в неведении на этот счет.
Он был таким же, как и большинство раздражительных старых холостяков, — недолюбливал малышей. Он был снисходителен к медвежатам лишь настолько, насколько способен какой-нибудь закоренелый женоненавистник быть снисходительным к розовому младенцу. Но жестоким он не был и за всю свою жизнь не убил ни одного медвежонка. Трепал он их немилосердно, когда они набирались нахальства и приближались к нему совсем близко. Но колачивал их при этом только мягкой подушечкой лапы и не сильно — так, чтобы медвежонок только отлетел, перекувыркиваясь, как пушистый маленький мячик. Этим и ограничивалось выражение неудовольствия Тэра, когда какая-нибудь случайно забредшая медведица-мать вторгалась со своими чадами в его владения. Во всех же остальных отношениях он вел себя безупречно, как истый джентльмен. За ним никогда не водилось такого, чтобы он стал прогонять медведицу с медвежатами, как бы она ни была ему неприятна. Даже если заставал их поедающими убитую им добычу, и то ограничивался только тем, что давал медвежатам шлепка.
Отступить от этого правила ему пришлось лишь однажды. Год назад он с позором изгнал отсюда одну форменную Ксантиппу (так звали сварливую жену древ.греческого философа Сократа. – germiones_muzh.). Эта медведица упорно старалась внушить ему, что никакой он не хозяин здесь. Гризли для поддержания своего мужского достоинства пришлось задать ей основательную взбучку. Она удирала из его царства со всех ног, и трое злых медвежат неслись за ней, подпрыгивая, как черные игрушечные шары, надутые воздухом.
Рассказать об этом следовало, так как иначе читателю будет непонятно то внезапное раздражение, которое охватило Тэра, когда он, огибая кучу валунов, почувствовал этот теплый и, главное, так хорошо знакомый ему запах. Остановившись, он повернул голову и негромко проворчал какое-то свое медвежье ругательство.
В шести футах от него находился медвежонок, один-одинешенек. Раболепно распростершись на белом песке, извиваясь и дрожа, он не знал, друг перед ним или враг. Ему было не больше трех месяцев. Он был еще слишком мал, чтобы странствовать одному, без матери. Острая рыжая мордочка и белое пятно на грудке свидетельствовали о его принадлежности к семейству черных медведей, а не к гризли. Всем своим видом он старался дать понять: «Я потерялся… Не знаю, то ли заблудился, то ли меня украли… Я голоден, и мне в пятку попала игла дикобраза». Но Тэр, не обращая на это никакого внимания, снова сердито заворчал и принялся осматривать скалы, отыскивая мать.
Ее нигде не было видно. Не слышно было и ее запаха. Поэтому гризли снова повернул свою огромную голову к медвежонку.
Мусква — так назвали бы его индейцы — подполз на своем животике на фут или два поближе и ответил Тэру, дружелюбно изогнувшись в знак приветствия. Потом прополз еще полфута. Раздалось ворчание. «Ни шагу дальше, — говорило оно достаточно ясно, — а то полетишь у меня вверх тормашками!» И Мусква понял и замер на месте, прижавшись к земле.
Тэр еще раз огляделся кругом. Когда же глаза его снова обратились к Мускве, то между ними оставалось уже меньше трех футов. Мусква смущенно ерзал по песку и жалобно хныкал. Тэр замахнулся правой лапой. «Еще один дюйм, и ты у меня получишь!» — проворчал он. Мусква весь изогнулся и задрожал. Облизнул губы красным язычком, сделав это отчасти с перепугу, а отчасти взывая к милосердию Тэра, и, несмотря на занесенную над ним лапу, подполз к гризли еще дюйма на три. Тэр еще раз проворчал что-то себе под нос, но уже потише. Тяжелая лапа опустилась на песок.
В третий раз он огляделся, потянул носом и снова заворчал. Каждый старый, закоренелый холостяк безусловно понял бы, что он хочет сказать. «Да куда же, в самом деле, запропастилась мать этого малыша?» — говорило его ворчание.
Но вот что случилось дальше.
Мусква подполз к раненой ноге Тэра, приподнялся, почувствовал запах незажившей раны и осторожно лизнул ее; язычок его был как бархатный. И, пока медвежонок зализывал его рану, Тэр стоял, не шевелясь и не издавая ни звука. А потом опустил свою огромную голову и обнюхал этот мягкий дружелюбный комочек. Мусква жалобно захныкал, как это делают все оставшиеся без матери дети. Тэр снова заворчал, но уже не сердито. Теперь это уже не было угрозой. Своим огромным горячим языком гризли лизнул медвежонка в мордочку.
«Ну ладно, пошли», — сказал он, снова пускаясь на север. И за ним по пятам последовал оставшийся без матери маленький медвежонок с рыжей мордочкой.

ДЖЕЙМС КЕРВУД «ГРИЗЛИ»

из цикла ОБЫЧАИ КУРДОВ

когда несут хоронить мужчину-курда, его накрывают его лучшей буркой. После похорон бурку отдают мулле. Мать и сестра обрезают себе косы - потом повесят на надгробный камень. Кроме матери и сестер, женщин на кладбище не будет. За покойным ведут посвященного ему коня (в конце коня отводят в сторону). - Если умерший был воином, к седлу приторачивают оружие, а сбрую богато украшают; если не был воином - то нет.