June 5th, 2015

(no subject)

ИНЫЕ ТЕРПЯТ СИЛЬНУЮ БРАНЬ И ТЕРЗАНИЯ ОТ ГРЕХА, НО УКРЕПЛЯЮТСЯ И УМУДРЯЮТСЯ ВО БРАНЯХ (Преподобный Макарий Египетский)

синьор из общества (неинтересная история)

в прошлом году шестидесятилетний итальянский банкир Ламберто Албуццани на собственной вилле уложил выстрелом из винтовки свою супругу, двумя - 23-хлетнего сына и "на десерт" застрелился сам. - Причиной, конечно, послужила растрата (в ежегодном отчете банка нехватило двух лимонов евро).
Друг стрелка, губернатор городка Карминьяно синьор Дориано Чирри, признается, что за три дня до того они встречались и обсуждали планы на будущее. "Он был в хорошем настроении. Я не могу понять, как это могло произойти". - Соседка Албицци тоже не может понять: "совершенно спокойный человек... Всем сердцем любил жену и сына"...
А что тут понимать? Спокойный человек, любящий отец и муж отстрелялся. Немного нелиберально вышло: забыл спросить жену и сына, не против ли они? - А впрочем, что их, иждивенцев, спрашивать... Еще три дня тому всё выглядело "тотал-лук", как в Инстаграме. Человек из элиты, Албунацци был хорошо бронирован и зеркально отполирован снаружи. Но содержимое под зеркальной броней, как видно, было просрочено и растрачено давно.
- Вернее, этого было не видно. Как и положено в обществе:)
У нас.

индеец Джо и фактор Пол Крестенюк (за Канадской границей. 1960-е)

...после Лосиных Ключей и Верхнего Луга дорога на Назко все время идет вверх, достигая в ущелье, у подножия Горы, высоты 1100 метров. Под нами было небольшое озеро Кэньон-Лейк. Вода из него поступает в озеро Пантатаэнкут и заканчивает свой путь в ручье Бейкер-Крик, притоке Западного Кенеля. После Открытой Воды, где берет начало ручей Уди, начинается спуск по западному склону в бассейн реки Черной. Еще через четырнадцать километров дорога пересекает и сам ручей. Рытвины на дороге сказочные. Близ фермы Старого Джо я сам не раз видел, как взрослый мужчина, выбившись из сил, плачет, как маленький, у застрявшей машины.
Как-то утром, пролетев в «пикапе» мимо ворот Джо, я посадил машину в одну из самых знаменитых грязевых ям. Я выполз через окно и пошел поглядеть, дома ли Джо. Он был дома. К месту происшествия мы вернулись с парой таких могучих першеронов, что, пожалуй, у любого из них хватило бы сил одному сделать все, что они натворили вдвоем. Усевшись за руль, я скрестил пальцы на счастье, но, видно, крепче надо было скрещивать. Таща за собой «пикап», лошади, за которыми вдогонку бежал Джо, понеслись между деревьями и пнями по поляне, где Джо заготавливал дрова. Прокатился я неплохо. От шасси осталось одно название. Мне удалось выпрямить поперечную рулевую тягу, но, попробовав запустить мотор, я обнаружил, что давление масла отсутствует, и понял, что на этот раз ни форели в Черной, ни гусям на Ючинико не грозит с моей стороны никакая опасность.
Джо отбуксировал останки машины к ферме, выпряг лошадей и с полным бесстрастием принялся варить в котелке кофе. С его точки зрения, это рядовое происшествие только предоставило нам случай проверить, на что мы способны.
— Масло у тебя с собой есть? — спросил он непонятно зачем. — Главное, чтобы масла хватило. Пойду погляжу в «бьюике».
Из темного нутра кузни, где помещался «бьюик», послышались проклятия и угрозы. Наконец Джо появился оттуда с ведром машинного масла, настолько грязного, что я даже предположил, что в «бьюике» оно с первого залива в 1926 году. Темная дыра вновь поглотила Джо, оттуда поступила новая порция ругани, а затем он вынырнул с относительно чистым больничным судном и парой красных дамских трико.
— Процедим через эти вот, потом малость отстоится, и еще раз процедим.
Невольно я прикинул приблизительный размер панталон. Непохоже, чтобы их обладательница могла дать себя в обиду. В то же время я не поручился бы, что она не сидит теперь в этой кузне в плену. Любопытно. Может быть, бобыль Джо на самом деле не столь уж одинок?
— Свинец у тебя есть? Помимо пуль.
— Два прута в хвосте «пикапа» для балласта. Килограммов на шестьдесят.
— Доставай, отрубим сколько надо.
Я даже смутно не догадывался о том, что он затеял. Ясно было только, что со свинцовым и масляным кризисом мы вроде бы справились. Повинуясь Джо, я заполз с торцовым ключом под «пикап» и отвинтил то, что осталось от маслосборника. Джо осмотрел его критически и тщательно выправил все вмятины молотком. Затем он удалился по берегу ручья и вскоре вернулся с ведром синей глины.
— Сделаем форму, — объявил он. — А ты разведи-ка пока костер.
Поместив маслосборник в глиняную форму, он очень ловко и аккуратно запаял расплавленным свинцом то место, где прежде было сливное отверстие.
— Лучше нового, — заключил Джо, оббивая окалину.
Я привинтил маслосборник на место и снова начал мечтать о гусях.
— Запускай, — распорядился Джо, — и погляди, не подтекает ли где.
Но я поймал его на слове и предложил сначала все-таки процедить масло еще раз. Интересно, через что он теперь будет фильтровать? Как я и думал, он в третий раз нырнул в свою темницу. Я старательно вслушивался в приглушенную хриплую брань и пронзительные жалобы, но, хотя слов нельзя было разобрать, я почти явственно различал, что ругаются человека два-три, не меньше. Наконец он вышел наружу с очередной парой еще более объемистых трико. Я начал смотреть на Джо новыми глазами. Он залил свой деготь, и мотор замурлыкал. Но я не мог двинуться к Сухому озеру стрелять гусей и рыбачить, не выяснив одного вопроса.
— Где ты набрал столько дамских панталон, Джо?
— По-твоему, эти штаны дамские? Стало быть, дамочки их здесь и забыли. Тут народ все время — приезжают, уезжают. За всеми не уследишь.
После речки Змеистой, которая собирает влагу с двухсот пятидесяти квадратных километров лугов и болот на южной стороне, мы со Слимом (охотничий пес автора. - germiones_muzh.) перебрались по мосту через Назко и, проехав еще пять километров и миновав поселок индейцев назко, подкатили к фактории Пола Крестенюка, где остановились повидаться с Полом и послушать последние известия, полученные по «мокасинному телеграфу».
Пол родился в 1888 году в Хотине, недалеко от Одессы. «На другой стороне Дуная», — как выразился старый Джо. Из России он выбрался гол как сокол в 1912 году, прибыл в Кенель в 1913-м и в 1920 году окончательно осел в Назко. С парой долларов в кармане и небольшим кредитом он начал скупать пушнину, а когда цены на мех поднялись, раскинул свою сеть пошире, прихватив Клускус и Улькатчо. Надо сказать, что Пол сыграл значительную роль в заселении здешних мест, когда жизнь тут была еще далеко не легкой.
Он сам проложил много важных дорог и помогал сохранять проезжими другие. Его строительные подвиги вошли в легенду. Я видел его лагерь у дороги в Назко. Неделями живя в самых первобытных условиях, с бригадой, состоявшей целиком из индейцев, он взрывал скалы, засыпал выбоины, наводил гати через болота. При этом воздух гудел от комаров, Если Пол проложил дорогу по краю сланцевой осыпи, навел мост через реку или укрепил бревнами склон, его работу сможет разрушить только большое стихийное бедствие.
С другой стороны, его лавка — кошмар покупателя. Что такое честная прибыль, он понимает просто, на этот счет его не собьешь. Он называет это «один процент»: купил за доллар, продал за два. О том, что у магазинов бывают часы торговли, Пол вообще не имеет понятия. Как-то безуспешно я пытался заснуть в задней части лавки, пока он полночи торговался с индейцем-звероловом. Пол терпит, чтобы его «кормили завтраками», как обычно у нас называют кредит, и готов ждать долго, пока охотник рассчитается с ним шкурками. Иногда сложные сделки, касающиеся мехов, лошадей, скота и сена, тянутся годами. Его бухгалтерия сведет с ума любого налогового инспектора, а пересчитывая деньги, он редко приходит дважды к одному результату. Однажды он кинул мне в машину мешок долларов и удалился в неизвестном направлении, предоставив самому сосчитать деньги и положить на его банковский счет. Когда потом кто-то его спросил, как же так можно, Пол ответил лаконично: «Парень честный»...

УИЛЬЯМ ХИЛЛЕН «ЧЕРНАЯ РЕКА. ТОА-ТХАЛЬ-КАС»

БИЧ БОЖИЙ VI серия

6
три дня Атилла не видел волка. Теперь он взял спрятанный за обедом кусок мяса и пошел в парк.
Была полная луна, каменные плиты на дворе лежали мягкие и белые, как будто это был снег. Атилла шел, все время держась в тени, чтобы его не увидели часовые, они стояли у золотых ворот, один чуть слышно пел песню о том, как он рубил дерево, а из дерева потекла кровь.
Ступая неслышно, как волк, Атилла проскользнул в парк. Там тоже все было белое и черное. Под деревьями, белея, стояли голые женщины из камня. Внизу из оврага был слышен женский смех, голоса, Атилла знал, что там Басс, Гарицо, Уффа и остальные играют с женщинами. Ни около волчьей клетки, ни поблизости никого не было, можно было кормить волка и чувствовать его теплоту.
Атилла вошел в черный круг дерева, под которым стояла клетка. В темноте глаза волка блестели, как два зеленых светляка. Атилла просунул мясо сквозь прутья, светляки отодвинулись, волк ворчал. «Что ты? Это я, это я», — сказал Атилла, но волк продолжал ворчать, забившись в дальний угол.
Атилла понял, что волк был злой. Гарицо и другие часто дразнили его, просовывая палки сквозь прутья, — наверное, так было и сегодня. Атилла вдруг громко засмеялся — сейчас же закрыл себе рот ладонью, чтобы никто не услышал. Но он продолжал смеяться внутри, он не мог перестать, потому что он сейчас видел все, что произойдет. Он нагнулся и открыл дверь клетки. Волк, блестя глазами, сидел всё так же,забившись в угол, но Атилла знал, что потом он выскочит. Внизу в овраге Гарицо закричал: «Лови ее, лови!»
Мягкими волчьими шагами Атилла снова прошел по белым плитам двора. Если бы это был снег, он бы скрипел под ногами. Внезапно ему так захотелось, чтобы это был снег, что ему даже стало больно внутри, он остановился. «Эй, кто там?» — крикнул часовой у ворот. Атилла быстро нырнул в тень и прижался к стене за водосточной трубой. Часовой вышел на середину двора, постоял, потом вернулся к товарищам, что-то сказал им и снова запел. Опасность миновала. Маленькая боковая дверь во дворец была рядом.
У себя в комнате Атилла стоял, не шевелясь, сделав уши острыми, как волк, чующий добычу. Он ждал, что сейчас в парке закричат, он видел, как Гарицо испуганно лезет на дерево и его одежду рвут сучья, все бегут в разные стороны, волк прыжком опрокидывает Басса...
Но в парке все было тихо. А может быть, волк из клетки выбежал не в парк, а во двор, потом на улицу — и теперь уже мчится где-нибудь по полям? Атилла побежал вместе с волком, все дальше. Ему опять стало больно внутри, потому что он увидел волчьи следы на снегу, это было уже не здесь, а там, дома. Под окном стояло дерево, сучья у него были белые и мягкие от снега. На шее лежала теплая ладонь Куны. Странник с птичьим клювом сидел у огня и рассказывал о треугольном городе...
«Императора... Где император? Скорее разбудить императора!» Красная полоска из-под двери разрезала темноту комнаты, как нож. Были слышны испуганные, задыхающиеся от бега голоса. Атилла побежал к двери и чуть приоткрыл ее. Он увидел: солдаты с факелами обступили евнуха, красный свет дрожал на его старушечьем лице. Он еле выговаривал трясущимися губами: «Что? Что случилось?» Атилла знал что: это — его волк, сейчас солдаты расскажут, что он сделал.
Но он услышал совсем другое —такое, что у него забилось сердце и он едва не вскрикнул от радости. Солдаты, перебивая друг друга рассказывали евнуху, что они стояли у ворот, как вдруг подскочил всадник, его лошадь задыхалась, с ее губ падала пена. Всадник привез известие, что хуны изменили, они внезапно напали на римскую заставу и изрубили всех. — «Это был сам Ульд!» — «Они идут на Рим, завтра они будут здесь!» «Тише! Тише! — отчаянным шепотом закричал евнух. — Где он, где этот человек?» — «Он сам ранен, он лежит на дворе...» «Он, может быть, уже умер», — перебил другой солдат. Все замолчали. Смола с факелов, шипя, падала на пол. Евнух махнул рукой и побежал, солдаты за ним. В коридоре дворца стало темно.
Раненый, привезший известие о неожиданной измене Улда, был еще жив. Он подтвердил все, что говорили солдаты. Нужно было разбудить императора, но все боялись, никто не смел входить к нему ночью. Это могла сделать только Плацидия, но что если она сама сейчас там? Все во дворце знали, что император часто спит с сестрой.
К счастью, сегодня они спали отдельно. Торопливо закручивая вокруг головы свои рыжие волосы, Плацидия выбежала на стук в белой ночной одежде и в красных туфлях. Одна туфля зацепилась за порог и соскочила. Плацидия даже не заметила, она быстро шла в одной туфле, это увидел евнух, он сказал ей. Она, не останавливаясь, сбросила на ходу вторую туфлю и пошла дальше.
У дверей императорской спальни стоял огромный светловолосый аллеман, любимец Гонория. Плацидия вошла в спальню и сзади нее, на цыпочках, евнух. Белый мальтийский щенок императора выскочил из-под кровати и залаял. Император поднял налитые сном веки, они сейчас же снова упали. Он, не глядя, опустил руку, поднял подол Плацидии и провел рукой вверх по ее горячей, круглой ноге. «Дурак! Оставь! — оттолкнула она его руку. — Случилось несчастье».
Гонорий открыл глаза и увидел трясущиеся губы евнуха. «Рим... Рим»... — евнух не мог говорить. — «Что Рим —Рим?» — «Рим — погиб!» — неожиданно громко выкрикнул евнух и заплакал. Император вскочил. Его маленький, тесный рот сдвинулся влево, глаза стали круглыми, как у птицы, собирающейся клюнуть. «Мерзавцы! — закричал он. —Обкормили? Принесите — сейчас же принесите его мне сюда!»
Евнух разинул рот, нижняя губа его висела синяя, как мясо, ему показалось, что император лишился рассудка. Потом он понял: император говорит о своем любимом петухе. «Нет, не петух! Город Рим! Империя!» — сказал евнух, с силой вталкивая императора в каждое слово. Гонорий громко с облегчением вздохнул. «Фу, как ты меня напугал! Значит, мой маленький «Рим» жив? Ну, хорошо. Тогда что же случилось?»
Евнух рассказал. Когда император,наконец, понял, что хуны изменили, что завтра утром они уже могут ворваться в Рим, ноги у него стали мягкими, он лег. «Как завтра? Нет, это не может быть, это не может быть»... — растерянно повторял он, стараясь плотнее закутаться одеялом. Плацидия резко дернула его за руку: «Вставай сейчас же, слышишь?» Ее зеленые глаза кололи. Император испуганно, исподлобья посмотрел на нее и быстро спустил с кровати худые голые ноги.
Случилось так, что в тот вечер,когда Атилла выпустил волка, Басса в парке не было. Он остался дома, у него был Приск.
Приск пришел к Бассу так, как люди идут к хирургу: они знают, что сейчас в их живое тело войдет нож, но уж лучше это, чем медленная, ни на минуту не умолкающая боль. Эта боль называлась Плацидией. Приск знал, что Басс поднимет его на смех, но ему надо было выкричать перед кем-нибудь свою боль, и у него никого не было, кроме Басса.
То, что он увидел у Басса, было так неожиданно, что он на время совершенно забыл, зачем он явился сюда. Он с удивлением смотрел на жалкий облупленный потолок, на брошенный на полу травяной веник, на черствый кусок сыра на столе. Басс стоял в странной позе: лицом к стене. Он не повернулся, он сказал только: «А, это ты, Приск?» — и продолжал стоять все так же. Приск растерялся. «Прости, Басс, я хотел тебя увидеть, но если...» — «Ты хотел меня увидеть? — перебил его Басс. — Так вот, смотри!»
Он повернулся лицом к Приску. Приск отступил на шаг:
как, это — Басс? Да, это был Басс, его лысый огромный лоб, и на лице — та же сложная сеть морщин. Но вместо всегдашних улыбок по этим морщинам сейчас ползли вниз... слезы! Приск услышал, как Басс проглотил их, это было похоже на булькание брошенного в воду камня. «Басс, это — ты?» — нелепо спросил Приск. — «Да, это — я»... Басс взял отрезанный кусок сыра и внимательно разглядывал его. — «Я, к сожалению, — человек. Ты, кажется, этого не думал?»
Он сел и опустил лоб на руку, в руке по-прежнему был кусок сыра. «Ничего, ничего не осталось, — сказал он совершенно спокойно. — Ни богов, ни Бога, ни отечества. Очень холодно. А у нее были теплые, живые, губы, ее звали Юлия, она умерла... Моя жена умерла сегодня». — «Как? у тебя была жена?» — сказал Приск и покраснел, он вспомнил все, что говорил Басс о женщинах. Басс поднял голову, глаза у него были сухие, капли на лице как будто проступали через кожу изнутри. Он ударил кулаком по столу, кусок сыра сломался, в руке осталась только половина. «Она давно ушла от меня с низколобым кретином, цирковым атлетом, быком! Ты видел теперь, как я живу?Почему? Потому что все свои деньги я отдавал ей и ее любовнику, я содержал их обоих. Но зато хоть изредка она позволяла мне приходить к ней, а теперь...» Он стал внимательно разглядывать корку сыра, которую он все еще держал в руке, вдруг бросил ее на стол и вышел, захлопнув за собой дверь.
Приск стоял ошеломленный и думал без слов, глядя перед собой на стену и ничего не видя. Потом он разглядел на стене картину в золотой засиженной мухами раме: Пасифая, стоя на четвереньках, отдавалась быку, ее лица не было видно, оно было закрыто ее распущенными волосами, Приску показалось, что если бы можно было откинуть назад эти волосы,то он увидел бы знакомые раскосые глаза. Под картиной стояли на столике водяные часы — две стеклянные змеи, соединившиеся жалами. Время текло в них тоненькой голубой струйкой. Басса все не было.
Когда он вернулся, тот новый, неожиданный человек, который на мгновение мелькнул Приску, уже исчез: теперь это был прежний, беспощадно улыбающийся Басс. «Не правда ли — это было смешно?— сказал он. — Я отлично помню:
у меня в руке все время был кусок сыра... — он засмеялся. — В сущности, все обстоит превосходно: я сразу разбогател, мне теперь уже незачем тратить деньги на обтесывание кретинов... Впрочем, нет: это меня забавляет. Там, во дворце, у меня есть молодой хун, он держится крепко, но я добьюсь своего!»
Басс говорил очень быстро, глаза у него блестели, как будто его сжигала такая же смертельная лихорадка, как маленького лангобарда Айстульфа. В руке он держал небольшую серебряную коробку — как раньше кусок сыра. Он заметил, что Приск смотрит на нее. «Ах, это? Это — отличное лекарство, привезенное из Китая, они мудрее нас, они умеют лечить даже души». Он быстро, остро взглянул на Приска, вернее — не на него, а в него, внутрь — и протянул ему коробку: «Возьми, попробуй, тебе это тоже будет полезно». Приск послушно взял и проглотил маленькую пилюльку. «А теперь — идем к «Трем Морякам» и выпьем в честь нашего нового вождя — Ульда. Как? Ты еще не знаешь о его победе над Флоренцией?» Он начал рассказывать, его морщины шевелились, как клубок змей, его слова жалили. Сзади жалобно скулил увязавшийся за ними щенок с вывернутым наизнанку ухом.
Когда они прошли несколько кварталов, с Приском началось что-то очень странное. Было так, будто отодвинулись какие-то стены и Приск стал расширяться, сначала медленно, а потом все быстрее. Скоро он почувствовал, что весь мир, все бесчисленное множество вещей больших и малых — не вне его, как всегда, а внутри, в нем. Горькая, зеленоватая луна в небе, облитые бледным светом поля над Флоренцией, темные, ничком трупы, фонарь над лотком ночной торговки, красное зарево позади замка св. Ангела, гогочущая римская толпа, пьяный бородатый монах, пляшущий на бочке, грохот рушащейся в огонь крыши, сквозь огонь — черные человеческие волны, несущиеся с Востока, попавший под ноги щенок с вывернутым ухом, этот раздавленный щенок и Басс и сам Приск, непонятно слитые в одно живое существо, розовый попугай на руке у слепого солдата, боль от звона брошенной ему монеты,голос, выкрикивающий объявление о завтрашнем триумфе, Пасифая-Плацидия, на четвереньках — голая, мерзкая, прекрасная... Он видел, слышал, чувствовал все это сразу, он был как вездесущий Бог.
«Да, да. Ибо: «Человек имеет повеление стать Богом», этому учил нас Василий Великий. Так что мы, милейший мой Приск, выполняем завет церкви... с помощью китайских пилюль!»
Они стояли на мосту, как в первый день их встречи. В черной воде дрожали огни Рима, каждое мгновение готовые рассыпаться, исчезнуть. «Она исчезла, — с горечью во рту сказал Приск. — Она притворилась, что не узнала меня. Еще бы! Она — божественная августа, а кто я?»— «Ты же только что утверждал, что ты Бог, — засмеялся Басс. — Бедный Бог!» Но тотчас же он стал серьезным, он опять стал тем неожиданным человеком — Бассом, которого впервые увидел в тот вечер Приск. Человек Басс пристально глубоко посмотрел на Приска: «Мой юный друг, уезжай отсюда скорее. Ты станешь как я, ты здесь погибнешь». — «Я уже погиб, — сказал Приск. — Я буду ждать ее целые дни, у ворот дворца, у входа в театр, на улице, всюду, где она может появиться, я подойду к ней при всех, я скажу ей... Я не могу уехать отсюда, потому что здесь она. Не могу! И пока у меня есть деньги...» — «Деньги, которые тебе дал Евзапий?» — перебил его Басс. Приск остановился, как будто с разбегу налетел на стену.
Это была стена в бедной комнате Евзапия. На столе среди книг лежал черствый кусок сыра, травяной веник валялся на полу. Евзапий сказал, что ему стыдно напоминать об этом — о том, что он жил как нищий, во всем отказывая себе только чтобы собрать эти деньги и дать Приску возможность написать книгу. Такую книгу, великую и страшную мог бы написать Ной в дни потопа — если бы он умел писать. «Ты, Приск, избран был Ноем, тебе была доверена эта книга, а ты... Говори. Оправдывайся! Что же ты молчишь?» — сурово сказал он.
Это был Евзапий, но это в то же время был Басс. Под ногами качался и исчезал утопающий Рим. Уши у Приска горели, во рту была нестерпимая горечь. «Я напишу эту книгу! — крикнул он. — Клянусь тебе: я напишу ее, я уеду отсюда!» — «Я тебе верю», — сказал Басс. Оглянувшись по сторонам, он обнял и крепко поцеловал Приска...

ЕВГЕНИЙ ЗАМЯТИН