May 29th, 2015

(no subject)

БРАНЬ ДУХОВНАЯ ВЕЗДЕ ПРЕДЛЕЖИТ. И ВЫ ЕЕ НЕ ЧУЖДЫ, ХОТЯ И НЕ ВИДИТЕ СТРЕЛ, ЛЕТЯЩИХ НА ВАС ОТ ВРАГОВ (Преподобный Лев Оптинский)

(no subject)

– c этим я согласен, – сказал Риск, – но вы меня еще не знаете…

КЛЕМЕНС БРЕНТАНО «ХОЗЯЮШКА»
(вот, собственно, все, что я хотел из этой сказки процитировать. – germiones_muzh.)

хотите за борт? (бухта Сан-Франциско в тумане, начало ХХ века)

– …эге! Кто-то идет нам навстречу, – сказал краснолицый. – Слышите, слышите? Идет быстро и прямо на нас. Должно быть, он нас еще не слышит. Ветер относит.
Свежий бриз дул нам в лицо, и я отчетливо различил гудок сбоку и немного впереди.
– Тоже пассажирский? – спросил я.
Краснолицый кивнул.
– Да, иначе он не летел бы так, сломя голову. Наши там забеспокоились! – хмыкнул он.
Я посмотрел вверх. Капитан высунулся по грудь из рулевой рубки и напряженно вглядывался в туман, словно стараясь силой воли проникнуть сквозь него. Лицо его выражало тревогу. И на лице моего спутника, который проковылял к поручням и пристально смотрел в сторону незримой опасности, тоже была написана тревога.
Все произошло с непостижимой быстротой. Туман раздался в стороны, как разрезанный ножом, и перед нами возник нос парохода, тащивший за собой клочья тумана, словно Левиафан – морские водоросли. Я разглядел рулевую рубку и белобородого старика, высунувшегося из нее. Он был одет в синюю форму, очень ловко сидевшую на нем, и, я помню, меня поразило, с каким хладнокровием он держался. Его спокойствие при этих обстоятельствах казалось страшным. Он подчинился судьбе, шел ей навстречу и с полным самообладанием ждал удара. Холодно и как бы задумчиво смотрел он на нас, словно прикидывая, где должно произойти столкновение, и не обратил никакого внимания на яростный крик нашего рулевого: «Отличились!»
Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что восклицание рулевого и не требовало ответа.
– Цепляйтесь за что-нибудь и держитесь крепче, – сказал мне краснолицый.
Весь его задор слетел с него, и он, казалось, заразился тем же сверхъестественным спокойствием.
– Ну, сейчас женщины поднимут визг! – сердито, почти злобно проворчал он, словно ему уже приходилось когда-то все это испытывать.
Суда столкнулись прежде, чем я успел воспользоваться его советом. Должно быть, встречный пароход ударил нас в середину борта, но это произошло вне поля моего зрения, и я ничего не видел. «Мартинес» сильно накренился, послышался треск ломающейся обшивки. Я упал плашмя на мокрую палубу и не успел еще подняться на ноги, как услышал крик женщин. Это был неописуемый, душераздирающий вопль, и тут меня объял ужас. Я вспомнил, что спасательные пояса хранятся в салоне, кинулся туда, но у дверей столкнулся с толпой обезумевших пассажиров, которая отбросила меня назад. Не помню, что затем произошло, – в памяти моей сохранилось только воспоминание о том, как я стаскивал спасательные пояса с полок над головой, а краснолицый человек надевал их на бившихся в истерике женщин. Это я помню отчетливо, и вся картина стоит у меня перед глазами. Как сейчас вижу я зазубренные края пробоины в стене салона и вползавший в это отверстие клубящийся серый туман; пустые мягкие диваны с разбросанными на них пакетами, саквояжами, зонтами и пледами, оставленными во время внезапного бегства; полного джентльмена, не так давно мирно читавшего мою статью, а теперь напялившего на себя пробковый пояс и с монотонной настойчивостью вопрошавшего меня (журнал с моей статьей все еще был у него в руке), есть ли опасность; краснолицего человека, который бодро ковылял на своих искусственных ногах и надевал пояса на всех, кто появлялся в каюте... Помню дикий визг женщин.
Да, этот визг женщин больше всего действовал мне на нервы. По-видимому, страдал от него и краснолицый, ибо еще одна картина навсегда осталась у меня в памяти: плотный джентльмен засовывает журнал в карман пальто и с любопытством озирается кругом; сбившиеся в кучу женщины, с бледными, искаженными страхом лицами, пронзительно кричат, словно хор погибших душ, а краснолицый человек, теперь уже совсем багровый от гнева, стоит в позе громовержца, потрясая над головой кулаками, и орет:
– Замолчите! Да замолчите же!
Помню, как, глядя на это, я вдруг почувствовал, что меня душит смех, и понял, что я впадаю в истерику; ведь предо мною были женщины, такие же, как моя мать или сестры, – женщины, охваченные страхом смерти и не желавшие умирать. Их крики напомнили мне визг свиней под ножом мясника, и это потрясло меня. Эти женщины, способные на самые высокие чувства, на самую нежную привязанность, вопили, разинув рты. Они хотели жить, но были беспомощны, как крысы в крысоловке, и визжали, не помня себя.
Это было ужасно, и я опрометью бросился на палубу. Почувствовав дурноту, я опустился на скамью. Смутно видел я метавшихся людей, слышал их крики, – кто-то пытался спустить шлюпки... Все происходило так, как описывается в книгах. Тали заедало. Все было неисправно. Одну шлюпку спустили, забыв вставить пробки: когда женщины и дети сели в нее, она наполнилась водой и перевернулась. Другую шлюпку удалось спустить только одним концом: другим она повисла на талях, и ее бросили. А парохода, который был причиной бедствия, и след простыл, но кругом говорили, что он, несомненно, вышлет нам спасательные шлюпки.
Я спустился на нижнюю палубу. «Мартинес» быстро погружался, вода подступала к краю борта. Многие пассажиры стали прыгать за борт. Другие, уже барахтаясь в воде, кричали, чтобы их подняли обратно на палубу. Никто не слушал их. Все покрыл общий крик: «Тонем!» Поддавшись охватившей всех панике, я вместе с другими бросился за борт. Я не отдавал себе отчета в том, что делаю, но, очутившись в воде, мгновенно понял, почему люди кругом молили, чтобы их подняли обратно на пароход. Вода была холодная, нестерпимо холодная. Когда я погрузился в нее, меня обожгло, как огнем. Холод проникал до костей; казалось, смерть уже заключает меня в свои ледяные объятия. Я захлебнулся от неожиданности и страха и успел набрать в легкие воды прежде, чем спасательный пояс снова поднял меня на поверхность. Во рту у меня было солоно от морской воды, и я задыхался от ощущения чего-то едкого, проникшего мне в горло и в легкие.
Но особенно ужасен был холод. Мне казалось, что я этого не выдержу, что минуты мои сочтены. Вокруг меня в воде барахтались люди. Они что-то кричали друг другу. Я слышал также плеск весел. Очевидно, потопивший нас пароход выслал за нами шлюпки. Время шло, и меня изумляло, что я все еще жив. Но мои ноги уже утратили чувствительность, и онемение распространялось дальше, подступало к самому сердцу. Мелкие сердитые волны с пенистыми хребтами перекатывались через меня; я захлебывался и задыхался.
Шум и крики становились все глуше; последний отчаянный вопль донесся до меня издали, и я понял, что «Мартинес» пошел ко дну. Потом – сколько прошло времени, не знаю, – я очнулся, и ужас снова овладел мной. Я был один. Я не слышал больше голосов, криков о помощи – только шум волн, которому туман придавал какую-то таинственную, вибрирующую гулкость. Паника, охватывающая человека, когда он в толпе и разделяет общую участь, не так ужасна, как страх, переживаемый в одиночестве. Куда несли меня волны? Краснолицый говорил, что отлив уходит через Золотые Ворота (- пролив в Тихий океан. - germiones_muzh.). Неужели меня унесет в открытое море? А ведь мой спасательный пояс может развалиться в любую минуту! Я слышал, что эти пояса делают иногда из картона и тростника, и тогда, намокнув, они быстро теряют плавучесть. А я совсем не умел плавать. Я был один, и меня несло неведомо куда, среди извечной серой безбрежности. Признаюсь, мной овладело безумие, и я кричал, как кричали женщины, и бил по воде окоченевшими руками.
Не знаю, как долго это тянулось. Потом я впал в забытье, и вспоминаю об этом только, как о тревожном мучительном сне. Когда я очнулся, казалось, прошли века. Почти над самой головой я увидел выступавший из тумана нос судна и три треугольных паруса, заходящие один за другой и наполненные ветром. Вода пенилась и клокотала там, где ее разрезал нос корабля, а я был как раз на его пути. Я хотел крикнуть, но у меня не хватило сил. Нос судна скользнул вниз, едва не задев меня, и волна перекатилась над моей головой. Затем мимо меня начал скользить длинный черный борт судна – так близко, что я мог бы коснуться его рукой. Я сделал попытку ухватиться за него, я готов был впиться в дерево ногтями, но руки мои были тяжелы и безжизненны. Я снова попытался крикнуть, но голос изменил мне.
Промелькнула мимо корма, нырнув в пучину между волнами, и я мельком увидел человека у штурвала и еще одного, спокойно курившего сигару. Я видел дымок, поднимавшийся от его сигары, когда он медленно повернул голову и скользнул взглядом по воде в мою сторону. Это был случайный, рассеянный взгляд, случайный поворот головы, одно из тех движений, которые люди делают машинально, когда они ничем не заняты, – просто из потребности в движении.
Но для меня в этом взгляде была жизнь или смерть. Я видел, как туман уже снова поглощает судно. Я видел спину рулевого и голову того, другого, когда он медленно, очень медленно обернулся и его взгляд скользнул по воде. Это был отсутствующий взгляд человека, погруженного в думу, и я с ужасом подумал, что он все равно не заметит меня, даже если я попаду в поле его зрения. Но вот его взгляд упал на меня, и его глаза встретились с моими глазами. Он увидел меня. Прыгнув к штурвалу, он оттолкнул рулевого и сам быстро завертел колесо, выкрикивая в то же время какую-то команду. Судно начало отклоняться в сторону и почти в тот же миг скрылось в тумане.
Я почувствовал, что снова впадаю в беспамятство, и напряг все силы, чтобы не поддаться пустоте и мраку, стремившимся поглотить меня. Вскоре я услышал быстро приближавшийся плеск весел и чей-то голос. Потом, уже совсем близко, раздался сердитый окрик:
– Какого черта вы не откликаетесь?
«Это мне кричат», – подумал я и тут же провалился в пустоту и мрак…

ДЖЕК ЛОНДОН «МОРСКОЙ ВОЛК»

ЛУИС БРИТТО ГАРСИА

СТРАШИЛИЩЕ

пойманный, как в ловушку, в искривление времени, урфаль начал судорожно искать среди бесчисленного множества своих обличий такое, какое наилучшим образом соответствовало бы изменившимся условиям, потом перестроил свои инерционные структуры и, войдя в обычное пространство, обнаружил, что находится в какой-то планетной системе, неподалеку от одной из ее планет. Будь они прокляты, эти искривления времени! Путешествуешь себе спокойно, и вдруг… Ловушка. Ты летишь кувырком. И попадаешь неизвестно куда.
Чувствуя себя крайне неуютно, встревоженный урфаль выпустил наружу десятки новых конечностей, облек свое тело в надежную кристаллическую броню и приготовился к тому, что его выбросит на какой-нибудь неприветливый берег в буйных морях обычного пространства – скажем, на эту огромную планету, которая приближается к нему, дыша ночами и цивилизациями. Придется трещать и гореть в ее атмосфере. Трещать и гореть.
Золотой искоркой для тех, кто видел его падение, урфаль упал в сад возле какого-то дома. Изнемогая от усталости, проник в здание и десятками своих чувств исследовал его внутри. Что-то было не так. В здании находилось много разных, не похожих один на другой предметов, но невозможно было понять, зачем они. Конструкции, лишенные смысла. Заведомо бесполезные изделия. Ни для чего не пригодные инструменты. От этой цивилизации с ее непонятными проявлениями нужно было защищаться, и урфаль создал у себя органы, вид которых, как он надеялся, испугает носителей этой цивилизации. Вскоре урфаль почувствовал, что приближается местный житель. Страдая от недостатка информации о культуре и технике этих существ, не зная, как ему быть, урфаль обратился к последнему доступному ему средству самозащиты – к миметической неподвижности.
Появился житель планеты и провел лучом света по урфалю и непонятным предметам вокруг него. Потом луч погас, и житель планеты двинулся дальше, в другие помещения.
И урфаль решил, что останется в состоянии миметической неподвижности до тех пор, пока конфигурации времени, по волнам которого он путешествовал, не изменятся более благоприятным для него образом.
Потом на планете наступило утро, и по комнатам здания, поглядывая на списки у них в руках и обмениваясь впечатлениями, пошли посетители. Их было много, и все они внимательно рассматривали предметы, размещенные в зале, включая урфаля.
Когда в помещении остался только один посетитель, урфаль изменил некоторые из своих роговых наростов, превратив их в хватательные органы, и эти последние, обвив посетителя, молниеносно втолкнули его в урфаля. "Белки, кальций", – с удовлетворением констатировал урфаль и решил, что будет повторять эту процедуру до тех пор, пока не возместит хотя бы частично тот ущерб, который нанесла его организму катастрофа.
Планета сто раз повернулась вокруг своей оси, а урфаль все это время заглатывал и спал, спал и заглатывал, и на нем, никого почему-то не удивляя, беспорядочно разрастались наружные перепончатые органы, мягкие и формой похожие на фестоны.
Но однажды появилось сразу очень много местных жителей, и они стали необычайно внимательно рассматривать непонятные предметы в помещении, где был урфаль. Под конец они остановились перед урфалем и приставили к нему, готовясь вбить, острый бронзовый гвоздь.
И тогда урфаль прыгнул. Водоворот струящихся органов. Вихрь силовых полей и аномальных состояний пространства. Урфаль прыгнул на председателя жюри, прыгнул на вопящую покровительницу искусств, на другую, третью, прыгнул на сторожей, на уважаемую публику; огненным колесом выкатился наружу и, завывая как перепуганный щенок, стремительно поднялся в небо, между тем как на его – назовем ее так – спине блестела, фосфоресцируя от все усиливающейся радиации, табличка с надписью: "Первая премия по разряду современной скульптуры".