May 17th, 2015

- простая логика (поединок. Италия, 1520-е)

шла очередная война в Италии за власть над Европой. Знаменитый "последний кондотьер" Джаннино де Медичи Банде Нере вслед за новым римским папой - своим кузеном, Климентом VII - переходит на сторону французов, хоть раньше держал руку испанцев. Положение было трудное: противник жал, могущественные Колонна угрожали непосредственно Клименту в Риме. Сам Джаннино получил рану в перестрелке и был не в лучшей форме... В этих условиях распря между двумя его капитанами была совсем некстати. Сан-Пьетро Корсо и Джованни из Турина не унимались - и Джаннино, вызвав обоих храбрецов, поделил меж ними надвое свой плащ и сказал, что не выпустит их из зала, пока не уладят свои разногласия.
Что ж, дело привычное. В то время, когда каждый дрался за место под солнцем, в эпоху "звериных поединков в кустах" - как стали называться дуэли - не принято было стесняться. Капитаны знали свое дело, и принялись за него...
Бились мастерски и, понятно, ожесточенно. Кололи и рубили, парировали левой, обернутой в плащ, прыгали и крутились. Джованни из Турина попал первым: хоть и не насмерть, но провел черту на лбу Сан-Пьетро, и кровь залила тому глаза. Кровь такая субстанция, мешает видеть... Теперь надо было убивать - но Джованни из Турина видел хорошо. И ему стало стыдно прикончить ослепленного человека.
Он опустил спаду и предложил врагу перевязать рану. Удивленный Сан-Пьетро оторвал полосу рубахи - и вот он уже снова готов к бою... Снова прыжки, вольты, «мандритты», «роверсы» и «имброкатты». Теперь очередь Сан-Пьетро: он улучает момент и обезоруживает Джованни (скажем, удачно крутанув «страмаццону»). Надо убивать: противник держится за кисть правой руки, он сможет защититься без оружия раз-другой, но сталь быстрее. - А капитану западло добить того, кто только что дал ему шанс... Сан-Пьетро предлагает Джованни поднять отлетевшую в сторону спаду.
Они бились до тех пор, пока не изранили друг друга до полного немогу. Но не убили. - Не знаю, почему. Но догадываюсь. Поединок закончился: оба остались живы. А раны до свадьбы заживут.
Военные, наблюдавшие за схваткой, пришли к общему выводу, что дурак - капитан Сан-Пьетро: он выпустил из рук уже обреченного врага. Такова была логика времени. (Некоторые нынешние гуманисты утверждают, что на поединке сказалось благородное влияние Джаннино Медичи. - Но они просто судят о кондотьере из своего сентиментального кресла - и с высоких слов его друга поэта Аретино. Даже если Джаннино действительно сам держал свечу во время последовавшей потом ампутации своей ноги, разбитой в бою ядром кулеврины - то первого своего человека он убил в 12 лет, и позже врага особенно не щадил. Взгляните на его портрет).
Но у Джованни из Турина и Сан-Пьетро Корсо нашлась другая логика.
Не хуже.

ещё немного, и...

ЕЩЕ НЕМНОГО, И…
во время нашей последней загородной поездки в Мёлльталь, где мы были счастливы всегда, в любое время года, мы остановились в оберфеллахской гостинице, порекомендованной нам врачом из Линца и не обманувшей наших ожиданий, и пообщались с группой каменотесов-подмастерьев, которые после работы все вместе ужинали в ресторане гостиницы, пели, играли на цитре и таким образом вновь привлекли наше внимание к неисчерпаемым сокровищам каринтийской народной музыки. В поздний час каменотесы-подмастерья всей группой подсели к нашему столу, и каждый поведал нечто необычное или примечательное из своей жизни. Нам особенно запомнился подмастерье, рассказавший, как в семнадцать лет, чтобы выиграть пари, заключенное с товарищем, он забрался на шпиль колокольни в Тамсвеге, как известно, очень высокой. Еще немного, и я бы разбился насмерть, сказал помощник каменотеса и затем, напирая на каждое слово, добавил, что, мол, еще немного, и о нем бы написали в газете.

НАОБОРОТ
хотя я всегда терпеть не мог зоологические сады, а посетители подобных садов казались мне по-настоящему подозрительными, однажды я все же согласился прогуляться по шёнбруннскому парку и по настоянию моего спутника, профессора теологии, остановился перед клеткой с обезьянами, чтобы понаблюдать за ними, пока профессор давал обезьянам корм, припасенный специально для такого случая. Мой бывший соученик по университету, профессор теологии, тот самый, что уговорил меня пойти с ним в Шёнбрунн, вскоре скормил все свои припасы, и тогда обезьяны вдруг сгребли разбросанный по клетке корм и стали протягивать нам его сквозь решетку. Неожиданное поведение обезьян привело и меня, и профессора теологии в такой ужас, что мы тут же попятились и покинули Шёнбрунн через ближайший выход.

СВЕТОПИСЦЫ
в местечке Эбензее несколько лет назад поселился фотограф, о котором с первого же дня пошел слух, будто он долгие годы провел в тюрьме за надругательство над тринадцатилетним мальчиком из Ишля. Естественно, в Эбензее не нашлось никого, кто захотел бы фотографироваться у этого фотографа, ожидавшего большой прибыли или по крайней мере неплохого заработка именно в Эбензее, где круглый год играли много свадеб, — так что ему пришлось закрыть свое дело и снова уехать. В слухе этом не было ни слова правды, а распространял его Штрёснер, фотограф из Траункирхена. Штрёснер недавно сообщил нам, что его коллега покончил с собой, но каким способом — это, мол, неизвестно.

ТОМАС БЕРНХАРДТ «ИМИТАТОР ГОЛОСОВ»

ДОЛГ И ГОЛОД (из пещеры)

Крек довольно долго сидел на корточках перед очагом, усердно поддерживая огонь и занимаясь ловлей отвратительных насекомых, бегавших по его телу. Внезапно у входа в пещеру, усыпанного мелкими камнями и ракушками, послышались легкие и быстрые шаги.
Крек повернул голову и увидел запыхавшегося Ожо. Глаза Ожо сияли от радости: он тащил за хвост какое-то животное вроде большой черноватой крысы.
Это была пеструшка, предок тех самых пеструшек, которые и теперь еще населяют равнины Сибири.
— Посмотри, это я ее убил, — кричал Ожо, — я один! Крек, я буду охотником!
Он бросил эверька к ногам брата и, не замечая, что, кроме Крека, в пещере никого не было, громко закричал:
— Скорей, скорей! Идите за мной! Сейчас же! Их еще много там, наверху. Мне одному их не догнать, но если мы пойдем все вместе, мы их переловим и поедим вволю сегодня вечером. Ну, живо!
— Не кричи так громко. Разве ты не видишь — все ушли в лес, — остановил его Крек. — Остался только один я. Что, ты ослеп, что ли?
Ожо оглянулся — брат говорил правду. Ожо растерялся. На пути домой он так ясно представлял себе, как все обрадуются его добыче. «Даже Старейший, — думал он, — похвалит меня». И вдруг — в пещере один Крек, да и тот чуть ли не смеется над ним.
Но надо было спешить, иначе великолепная добыча могла ускользнуть от них. И Ожо принялся торопить брата. Стоило только подняться к опушке дубового леса, чтобы убить много пеструшек. Крек встрепенулся и вскочил на ноги.
— Живей! — крикнул он. — В дорогу!
Принести в пещеру много пищи да еще в такой голодный день! Крек схватил тяжелую палку и бросился вслед за братом.
Но вдруг он вспомнил об огне и остановился в нерешительности.
— Иди же, — торопил Ожо с порога пещеры. — Иди, а то поздно будет. Я видел маленькую стаю у Трех Мертвых Сосен. Мы еще захватим их там, если поторопимся. Ведь я прибежал сюда бегом.
— А огонь, Ожо? — воскликнул Крек. — Смотри, он только что весело потрескивал, а теперь уже потухает. Ведь его все время нужно кормить.
— Ну, так дай ему поесть, — ответил мальчик. — Дай ему побольше еды. Мы не долго будем охотиться. Он не успеет всего пожрать, как мы уже вернемся.
— Ты думаешь, Ожо?
— Ну конечно. Мы дойдем до прогалины у Трех Мертвых Сосен и быстро вернемся назад. Вдвоем мы набьем много зверьков. И там, наверху, мы напьемся их теплой крови.
Бедный Крек колебался. Напиться теплой крови было очень заманчиво — голод так жестоко терзал его. Крек стоял и раздумывал. Пожалуй, Ожо прав: если подбросить побольше ветвей, огонь, наверное, не погаснет. Они скоро вернутся и принесут много еды. А в пещере все чуть ли не умирают от голода. Матери и сестры так измучены… Крек больше не колебался.
Он подбросил немного дров в огонь и в два-три прыжка нагнал Ожо.
Мальчики скоро добрались до вершины холма. Оттуда они пустились бежать к прогалине у Трех Мертвых Сосен.
Это место легко было узнать по трем громадным соснам. Они давным-давно засохли, но все еще стояли, протягивая, словно гигантские костлявые руки, свои голые ветви. Здесь, у сосен, мальчики увидели, что папоротники и высокая желтая трава у корней деревьев сильно колышутся. Это казалось странным, потому что ветер совсем стих.
— Вот они! — прошептал Ожо, дрожа и волнуясь, на ухо Креку. — Вот они… Это они колышут траву. Нападем на них!
Братья кинулись вперед с поднятыми палками и в несколько прыжков очутились среди животных, которые бесшумно двигались в траве. Мальчики стали наносить удары направо и налево, стараясь перебить как можно больше зверьков.
В пылу охоты маленькие охотники позабыли о времени и совсем не замечали, что творилось вокруг. Между тем в соседних лесах раздавался вой и рев. Тысячи хищных птиц, оглушительно каркая и крича, кружились над головами Крека и Ожо.
Изнемогая от усталости, еле шевеля руками, братья на минуту приостановили свою охоту. Оглянулись и прислушались. Со всех сторон до них доносился визг, вой. Повсюду, насколько хватало глаз, трава колыхалась и дрожала, словно волны зыбкого моря. Стаи пеструшек все прибывали. Вместо прежних сотен кругом были уже десятки тысяч зверьков.
Крек и Ожо поняли (им случалось и раньше, — правда, издали, — видеть нечто подобное), что они попали в самую средину огромного полчища переселяющихся крыс.
В приполярных тундрах даже и в наше время удается иногда наблюдать переселение житников и пеструшек. Ничто не может остановить движение этих мелких зверьков. Они преодолевают все препятствия на своем пути, переплывают реки и покрывают несметными стаями громадные пространства.
Положение Крека и Ожо стало не только затруднительным, но и опасным. Оживление первых минут охоты исчезло; его сменили страх и усталость. К несчастью, мальчики слишком поздно поняли, как неосторожно они поступили, бросившись очертя голову в стаю переселяющихся крыс.
Со всех сторон их окружали несметные полчища грызунов. Напрасно братья снова взялись за оружие: на смену убитым крысам тотчас появлялись новые. Задние ряды напирали на передние, и вся масса продолжала нестись вперед, словно живая и грозная лавина. Еще немного — и грызуны нападут на детей. Зверьки с отчаянной смелостью бросались на маленьких охотников, их острые зубы так и впивались в босые ноги мальчиков (пеструшки – лемминги – действительно здорово кусаются. – germiones_muzh.). Братья в испуге кинулись бежать. Но зверьки двигались сплошным потоком, ноги мальчиков скользили по маленьким телам. Каждую минуту дети могли оступиться и упасть.
Они остановились. Упасть — это умереть, и умереть страшной смертью. Тысячи крыс накинулись бы на них, задушили и растерзали бы их.
Но в эту минуту Крек взглянул на мертвые сосны, вблизи которых они стояли. Счастливая мысль внезапно пришла ему в голову: стоит добраться до этих могучих деревьев, и они будут спасены.
И маленькие охотники, несмотря на усталость и жестокие укусы крыс, снова пустили в дело свои палки. С огромным трудом им удалось наконец пробиться к подножию сосен. Тут Крек подхватил Ожо к себе на спину и ловко вскарабкался по стволу.
Несколько сотен зверьков кинулись было вслед за ними, но их сейчас же опрокинули и смяли задние ряды.
Крек посадил Ожо на один из самых крепких и высоких суков и, все еще дрожа от страха, огляделся вокруг.
Далеко-далеко, куда только ни достигал взгляд, земля исчезала под сплошным покровом черных и серых крыс. От высохшей травы не осталось и следа. Передние стаи все пожрали.
Стремительное движение пеструшек не прекращалось ни на минуту и грозило затянуться на всю ночь. Ожо, чуть живой от страха и холода, крепко прижимался к брату. Не то было с Креком. Едва он почувствовал себя в безопасности, как самообладание и смелость вернулись к нему. Он зорко оглядывался кругом и отгонял палкой хищных птиц, которые сопровождали полчища пеструшек. Эти птицы сотнями опускались на ветви мертвой сосны рядом с детьми, оглушая их своими дикими криками.
К ночи над равниной разостлалась пелена ледяного тумана. Но еще прежде, чем он успел сгуститься, мальчики заметили неподалеку от своего убежища громадного черного медведя.
Могучий зверь, попав в поток движущихся крыс, сам, казалось, находился в большом затруднении. Он яростно метался из стороны в сторону, поднимался на задние лапы, прыгал и жалобно рычал.
— Брат, — сказал Крек, — видно, нам не вернуться сегодня вечером в пещеру. Уже темно, ничего не разглядеть, но я по-прежнему слышу сильный и глухой шум. Это крысы. Им нет конца! Мы, наверное, останемся здесь до утра.
— Что ж, подождем до утра, — решительно ответил маленький Ожо. — У тебя на руках мне не холодно и не страшно, и я не голоден.
— Спи, — ответил Крек, — я буду тебя караулить.
Младший брат скоро заснул, а Крек сторожил его. С мучительной тоской думал он об огне, о нетерпеливом и прожорливом огне, который он так легкомысленно оставил без всякого призора. Огонь, конечно, погас, погас раньше, чем вернулись отцы или Старейший...

ЭРНЕСТ Д’ЭРВИЛЬИ «ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДОИСТОРИЧЕСКОГО МАЛЬЧИКА»