May 9th, 2015

- двадцать второго июня...

– …война, товарищ старший лейтенант? – спросил кто-то.
– Война! – резко ответил Лесников и посмотрел на свое войско. Почти все были распоясаны и без пилоток, некоторые босиком, без гимнастерок.
Ротный поморщился:
– Раненые, убитые есть?
Оказались и убитые и раненые. Командира машины из первого взвода разнесло в клочья, из второго взвода тяжело ранило водителя, контузило заряжающего из экипажа Васи Колюшкина. В штабе у телефона завалило дневального.
– На заправку и приведение себя в порядок ровно пять минут.
Лесников посмотрел на часы.
– Ровно через пять минут всем быть здесь.
Сократилину Лесников приказал проверить и доложить о наличии людского состава роты. Сократилин побежал исполнять приказание.
В казарме не было ни одного стекла. От дома, где находился штаб с клубом, осталось три стены, а четвертая вместе с тремя этажами рухнула. На белой с желтыми панелями стене уцелели часы, они продолжали отсчитывать время. И было всего лишь шесть часов утра. Площадь перед казармами была исколота воронками. Клумба с красными цветами превратилась в серую. У дуба обрубило нижние сучья, а около ствола лежало что-то серое, бесформенное, и от него пахло гарью. Сократилин затушил тлевшую на нем гимнастерку. Трупа признать так и не смог. Вместо лица – грязный комок мяса.
К чему ни притронешься – пыль! Трава серая, деревья серые, и даже небо с солнцем казались серыми.
Минут через десять весь личный состав стоял с оружием на плацу. Не хватало восьми человек. Командиры взводов Бархатов и Витоха не прибыли в часть. Лесников срочно погнал за ними посыльного. Телефонная связь со штабом батальона и другими частями была прервана. Командир роты на правах старшего по гарнизону принял на свой риск решение: с тремя КВ и пятью исправными Т-26 двигаться к границе. Экипажи, у которых машины были разобраны, он назначил на КВ и отдал приказ немедленно заправиться горючим и снарядами. Сократилину Лесников приказал оставаться в части и охранять имущество. Но через пять минут этот приказ сам же и отменил. Прибежал посыльный и сообщил, что Бархатов с Витохой пропали.
– Как пропали?! – набросился на него ротный.
– Сказали, что, как только полетели самолеты, они побежали в расположение части, – ответил посыльный и как бы между прочим добавил: – Когда я бежал, по мне два раза стреляли.
Лесников даже почернел от этого сообщения и тут же приказал Сократилину немедленно принять взвод Т-26. Младшего политрука роты на машине вместе с контуженными и ранеными отправил в штаб батальона.
Сократилину достался взвод, в котором находился его бывший экипаж. Машиной теперь командовал Вася Колюшкин. А Швыгин как был водителем, так и остался. Своей командирской машиной Богдан выбрал танк Васи Колюшкина.
Не прошло и часа, как рота в составе трех тяжелых КВ и пяти легких Т-26 была готова к маршу. Выехали за ворота городка. Сократилин оглянулся. Оставшиеся танкисты махали им руками, со стены стрелки часов показывали без пяти семь.
Выли моторы, громыхали гусеницы. Танки шли на повышенной скорости. Пересекли мост через Дубиссу и устремились на запад. За мостом тянулись поля – ровные, чистые, цветущие.
Самолеты налетели внезапно. Их было не больше десятка – одномоторные «юнкерсы» и «мессершмитты». Дело свое летчики знали прекрасно и так же прекрасно выполняли и выполнять эту работу им никто не мешал. Трижды пикировал на машину Сократилина «юнкерс» и трижды промахивался. Бомбы рвались почти под гусеницами. В четвертый раз он чуть не врезался в танк. И будь у него бомба, от машины осталась бы одна пыль. Но они кончились, Богдан думал, что «юнкерсу» не выбраться из пике. Но тот оглушительно взвыл, и Сократилин увидел серебристое, как у судака, пузо бомбардировщика. «Юнкерс» отстал, а на смену ему появился «мессер». Чего он только не выделывал! «Мессершмитт», как оса, кружился над танком и так низко спускался, что был виден летчик в шлеме и очках. Резко хлопал пулемет, как пневматическое зубило, рубил броню танка. Вася Колюшкин бледный, с холодными каплями пота на лбу, скорчившись, сидел над пушкой и зажимал пальцами уши.
– Спокойно, Вася, держись, Вася! – машинально говорил Сократилин и сам не понимал, что говорит, да и не слышал собственного голоса. В эти минуты Сократилин все позабыл. Позабыл, что он командир взвода, что у него четыре машины и он должен ими управлять. Он был оглушен, парализован. И когда налет кончился, экипаж еще минуты две ошалело смотрел друг на друга, не в силах выдавить слова. Молчание нарушил Вася.
– Кажется, улетели, – сказал он, открыл люк и вылез на башню.
От роты осталось всего четыре машины. Два легких Т-26 и два КВ. Третий КВ горел. Точнее, он не горел, а смрадно чадил. Из верхнего люка, как из самовара, лениво выползал жидкий сизоватый дымок. Зато метрах в пятидесяти полыхал Т-26, другой танк превратился в кучу железного хлама. Третьей машины из своего взвода Сократилин долго не мог отыскать. И только по двигателю, который валялся с распоротыми цилиндрами, он догадался, что ее разнесло в клочья.
Вася, зажимая на руке пальцы, считал:
– Трое сгорело, троих раздавило, троих – на куски. Интересно, в КВ кто-нибудь уцелел?
Колюшкин посмотрел на Сократилина и, не получив от него ответа, поскреб затылок.
– Еще такой налет, и от нас ничего не останется. Ничего: ни нас, ни машин.
Костя Швыгин покосился на Колюшкина и плюнул:
– Дурак, что остался на сверхсрочную.
Швыгин остался в армии после того, как его Катя прислала письмо с одной строчкой: «Больше не пиши. Вышла за другого».
Лесников помахал флажками. И четыре танка выползли на дорогу. Командир роты объявил, что дальше двигаться нет смысла, и повторил слова Васи Колюшкина:
– Еще такой налет, и от нас ничего не останется.
Лесников решил вернуться в город и занять оборону на восточном берегу Дубиссы.
– Слышите?!
Он протянул руку на запад. Там продолжало громыхать.
Вернулись назад и стали занимать оборону по правому берегу реки. Суть обороны заключалась в том, чтоб прикрыть мост и дорогу к нему.
– Мост будем защищать до последнего. В крайнем случае взорвем, – сказал ротный.
– А не лучше ли сразу взорвать? – предложил Сократилин. Лесников решительно отверг это предложение, заявив, что он с минуты на минуту ждет подхода наших частей.
– В конце концов должны же они подойти! – воскликнул ротный.
– Шамать хочется, – сказал Швыгин. – Без завтрака воюем.
Ротный отвел Сократилина в сторону.
– Останешься за меня. Окопы для танков отрыть на всю глубину по пушку, понял? Я еду в часть. Через полчаса вернусь.
Лесников вскочил на КВ, крикнул: «Заводи!» – и уехал.
– Шиш он вернется. Оставил здесь нас, дураков…
И Швыгин грубо выругался.
Колюшкин усмехнулся:
– Ты, Костя, все на свой аршин меришь.
Прошел час, а Лесников не возвращался. До казарм не больше километра. За это время дважды над ними пролетали «хейнкели». Они шли высоко и медленно, темные, пузатые, короткохвостые, и рыканье их моторов было добродушное, сытое. Вырыли капониры, загнали туда танки, замаскировали бредняком, которым густо поросли берега Дубиссы. А ротного все не было. Танкисты громко возмущались. Сократилин, хоть и успокаивал их, но в душе проклинал ротного. Но вот наконец они услышали надрывный вой мотора и лязг гусениц. Шум и грохот был такой, словно шла танковая дивизия. Но это полз один КВ, волоча на буксире танк с десантом.
– Кажется, наш старшой притащил сюда весь гарнизон, – сказал Вася Колюшкин. Лесников ухмыльнулся:
– Точно. Даже учебные пулеметы прихватил.
Кроме оружия с патронами, ротный привез два мешка сухарей, полмешка сахару и около пуда шпику. Сократилин принялся делить продукты, а Лесников – укреплять оборону. Неисправный танк он приказал немедленно закопать в землю и использовать как огневую точку. А впереди танков дал указание отрыть пулеметные гнезда. Действовал и распоряжался Лесников толково и энергично. К двенадцати часам дня по обеим сторонам дороги была довольно-таки прочная оборона: пять пушек и восемь пулеметов. Даже Костя Швыгин расхрабрился:
– Эх, и врежем же мы им, если сунутся!
Но мало кто из них рассчитывал здесь драться. Все, даже старший лейтенант Лесников, были уверены, что там, на границе, их не пропустят, кроме того, они надеялись на подход войск и ждали их с минуты на минуту.
Впрочем, что бы и как бы они ни думали, однако к встрече врага были готовы.
Немцы появились во второй половине дня. Сократилин взглянул на свой ручной «будильник» с железной решеткой: стрелки показывали ровно два. Вначале низко прошлась тройка «мессершмиттов», покружила над городом и скрылась. Потом на дороге показалась черная точка, за ней вторая, третья… Точки стремительно катились, на глазах росли. По дороге двигалась колонна мотоциклов.
– А может, это наши? – сказал Вася Колюшкин.
Но когда головной мотоцикл, не доезжая до моста, выпустил автоматную очередь, никто уже больше не сомневался: пришли немцы. Вася всем телом навалился на плечевой упор пулемета, не спуская головной мотоцикл с прицела. Он ждал сигнала. Сигнал должен был подать командир роты пулеметной очередью из КВ. А мотоцикл, проскочив мост, несся прямо на оборону. За ним катилось еще три.
Резко и гулко замолотил КВ, а за ним и все остальные пулеметы. Мотоцикл развернуло, а потом швырнуло в кювет вверх колесами. Второй на полном ходу споткнулся, повалился на бок и стал описывать на дороге круги. Автоматчик выбрался из коляски, ошалело заметался, перескочил канаву и побежал прямо на машину Сократилина.
– Смотри, немец-то ополоумел! – закричал Вася. – Сейчас я ему врежу.
– Стой! Не надо, – остановил его Швыгин. – Я его руками возьму. – Он схватил карабин и выскочил из машины.
Третий мотоцикл горел. Четвертый – утонул. Водитель пытался на мосту развернуться, но на полном газу врезался в деревянные перила и вместе с мотоциклом свалился в Дубиссу. Остальные повернули назад. Вася пытался достать их из пушки. Три раза стрелял и промахнулся.
Пришел Лесников, поздравил с боевым крещением, а потом стал допрашивать пленного. Костя Швыгин взял немца легко. Он ждал, когда немец подбежит к капониру. А потом выскочил навстречу, легонько стукнул его прикладом по голове, и тот сел. Костя погрозил ему пальцем:
– Сиди и не рыпайся.
Это был рослый, упитанный, темноволосый, с надменным лицом унтер. Когда Лесников подошел к нему, унтер нехотя поднялся, одернул грязно-зеленый френч и, заложив руки за спину, широко расставил ноги. Лесников сурово сдвинул брови.
– Nehmen Sie Haltung an! (Встаньте как положено! – germiones_muzh.) – скомандовал ротный. Он отлично знал немецкий.
Немец усмехнулся, сдвинул ноги, опустил руки.
– Rang, Name? (Звание, имя? - germiones_muzh.)
– Feldwebel Gerhard Schobert. (Фельдфебель Герхардт Шроберт. - germiones_muzh.)
– Welche Einheit? (Войсковая часть? - germiones_muzh.)
– Achte Panzerdivision under General Brandenburg. Erstes Motorradbatallion. In einer halben Stunde sind unsere Panzer hier. (Восьмой танковой дивизии генерала Бранденбурга. Первый мотоциклетный батальон. Через полчаса наши танки здесь. – germiones_muzh.) – Он поднял руку, чтобы посмотреть на часы. Часов не было. Фельдфебель злобно покосился на Швыгина. – Der hat meine Uhr! (У него мои часы! – germiones_muzh.)
Лесников пристально посмотрел на Костю.
– Дай-ка часы-то!
Швыгин изобразил страшное удивление.
– Какие?
– Ручные, которые ты у него снял. (- немецкие солдаты делали c нашими точно так же. А советские часы были получше:). - germiones_muzh.)
Костя возмущенно хлопнул себя по ляжкам:
– Надо же! И когда только успел нажаловаться. Вот гнида фашистская!
Ротный взглянул на часы, покачал головой.
– Примитивная штамповка, – и бросил часы фельдфебелю. Тот поймал их и поклонился.
– Danke sch. (Спасибо. – germiones_muzh.)
– Macht nichts. Wozu brauchen Sie jetzt eine Uhr? (Не за что. Да и зачем теперь они? – germiones_muzh.)
Фельдфебель мгновенно скис и жалобно, как побитая собака, уставился на ротного:
– Ich werde erschossen? (Меня расстреляют? – germiones_muzh.)
– Warum nicht? (Почему нет? – germiones_muzh.)
– Ich bitte Sie. Lasst mich am Leben. Wenn unsere kommen, leg ich ein Wort fur Sie ein. (Я прошу вас. Позвольте мне жить. Когда наши придут, я скажу слово за вас. – germiones_muzh.)
– Что?! – Лесников побагровел и сжал кулаки, – Вы послушайте, что этот выродок мне предлагает. – Лесников повернулся к Сократилину. – Он обещает замолвить за меня словечко, когда нас возьмут в плен.
– Und fur die dort?! (А за тех?! – germiones_muzh.) – высоким голосом крикнул Лесников и показал на своих ребят.
– Nicht fur allen (За всех нет. – germiones_muzh.), – буркнул фельдфебель и опустил голову.
– Какая наглость! Какая самоуверенность!… Сержант Швыгин!
– Я, товарищ старший лейтенант! – рявкнул Костя. Ротный небрежно махнул рукой:
– Отведи и шлепни.
– Слушаюсь, – радостно крикнул Костя и ткнул унтера прикладом. – Ком, ком, ядрена мать.
Ноги у фельдфебеля подогнулись, он встал на колени.
– Ах ты, гнида фашистская! – Костя выругался, схватил немца за воротник и потащил. Немец заревел, да так, что даже Швыгин опешил.
– Разрешите, товарищ лейтенант, я его здесь?…
Фельдфебель, обхватив Костин сапог, плакал. Это было так омерзительно, что Лесникова передернуло.
– Отставить, Швыгин.
– Что отставить? Почему отставить? Они уже сколько наших?…
– Отставить, – повторил ротный.
– А что с ним делать? Охранять?
Лесников не ответил. Фельдфебель, поняв, что над ним сжалились, стыдливо вытирал слезы. – Ну и трус же, – сказал Вася Колюшкин.
Лесников расхаживал вдоль капонира и возмущенно разговаривал сам с собой:
– Какая наглость, какая самоуверенность! Как будто уже победили. А где же наши? Почему их нет?
Из-за леса вынырнули «мессеры», а за ними выплыли ширококрылые «хейнкели». Они прошли прямо на город.
– По местам! – закричал Лесников и побежал к своему танку…

ВИКТОР КУРОЧКИН «ЖЕЛЕЗНЫЙ ДОЖДЬ»

свадьба в Ленинграде после победы: моряк Георгий с Верой. И Юна (1946)

- …давай танцевать по старинке, без этой прискочки. И попробуй не думать о фронте. Хотя это трудно. - Юна взяла Васькину правую руку, Васька ее за талию обнял. - Пойдем медленно, через такт.
Одиноко сидящий полковник поманил их, и, когда они подошли, он сказал:
- Вольно. - Встал, опираясь на спинку стула. - Братцы, тихо. Мы в окружении. - Он обвел взглядом зал. - Кольцо все сужается. Уже нечем дышать. - Он рванул ворот, пуговицы отлетели. - Идти некуда...
Быстро подошла, почти подбежала, официантка - на виске шрам, прикрытый прядью волос.
- Товарищ полковник, Иван Николаевич, все прошло. Все уже честь по чести.
- Все равно - идти некуда. - Полковник упал на стул, будто его сбили с ног.
- Это мой однополчанин, - сказала официантка, признав в Юне и Ваське солдат. - Как получит пенсию, так и приходит. Мы с ним загуляем после работы.
Юне вдруг танцевать расхотелось.
А за столиком молодой муж, моряк Георгий (брат Юны. – germiones_muzh.), наседал на свою молодую жену, красавицу Веру, укорял ее - мол, почему она никогда свидетеля Ваську не приглашала на их вечеринки.
- Не приглашала и приглашать не буду, - говорила ему Вера. - Он один у меня, Вася-то, один. А вы все чины (Васька сержант. Он одноклассник Веры. - germiones_muzh.). Чины... Твой дружок Селезенкин попытается его по стойке "смирно" поставить. А Вася, думаешь, что? Он твоего Селезенкина на буфет забросит. Забросишь, Вася? А Селезенкин оттуда, с буфета, пальбу откроет. Нет, Гоша. Давай споем лучше. "Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты..." Или "Землянку". Давайте "Землянку".
Вернувшись домой к Вере, они еще выпили. Васька вызвался проводить Юну в гостиницу.
Во дворе покурили.
- Пошли к тебе. Какого черта мне в гостинице делать? - Юна швырнула окурок в поленницу. - Тошно там. Как будто меня при кораблекрушении на чужой берег выбросило. Вокруг люди добрые - душа нараспашку, только я ни их обычаев, ни их языка, ни их намеков не понимаю. И жду, жду, когда за мной корабль придет. Ну пусть не корабль, пусть просто лодка. С парусом. Почему-то хочется с парусом...

Блокада отчасти разгородила завалы и баррикады в коридорах коммунальных квартир, спалила в железных печурках кое-что: козетки, пуфы, комоды, канапе, рамы, обтянутые плешивым бархатом, запятнанные сыростью олеографии Христа в терновом головном уборе, каминные экраны, ширмы, продавленные кресла - грибы трутовики, тени иллюзий. В Васькиной же квартире коридор всегда был пуст и чист.
Анастасия Ивановна подкрашивала и подбеливала везде, без конца скребла полы, и Васька чтил этот ее недуг - недуг памяти, не позволяющий душе познать другие весны.
- Иди на цыпочках, - прошептал Васька, когда они сошли в квартиру. У донны Насти слух, как у оленя.
- Она карга?
- Ты что - золотая тетка. Диана. И не хихикай.
Дверь в комнату скрипела, Васька приоткрыл ее настолько, чтобы только влезть. Включили свет.
Юна ахнула: со всех сторон на нее смотрели богатыри (Васька Егоров расписывал по трафарету ковры с Тремя богатырями. – germiones_muzh.). Васька-то к ним привык, но на свежего человека это зрелище должно было производить ошеломляющее впечатление.
Юна пошла от одного ковра к другому, расстегивая на ходу шинель.
- Мне нравится - так шикарно позируют.
- Они с похмелья, - сказал Васька. - Я их к стене сейчас поверну носом.
- Не нужно. Станет скучно.
- А мы спать ляжем.
- Ты талантливый. - Юна прислонилась к Ваське спиной. - Если бы лет через десять ты смог посмотреть на свои ковры.
Через двенадцать лет, торгуя у Васьки картину "Белый клоун с голубым зонтиком", Игнатий Семенович (барыга на протезах. – germiones_muzh.) принес ему в подарок его "Богатырей". Васька долго смотрел на них, и щипало у Васьки в носу. И голос маляра-живописца, заглушенный было обстоятельствами и нонконформизмом, вновь зазвучал в нем: "Ты, Васька, нас береги. Мы, Васька, миф твоего сердца и твоей печали. А этих "белых клоунов" брось, они малокровные, гниды".
Васька снял с Юны шинель, повесил на гвоздь поверх своей.
- Шинель тебе идет.
- Георгий хочет купить мне пальто или плащ. Я отказываюсь. В пальто с одной рукой плохо - нелепо. А в шинели - я солдат. Не знаю, что и делать буду, когда шинели выйдут из моды.
- Сшей что-нибудь роскошное из парчи. В парче незаметно. Будешь как царица. А царица хоть без головы - царица.
- Лучше я ребят нарожаю, - сказала Юна. Она села на оттоманку, расстегнулась: платье у нее было темно-зеленое, с прямыми плечами, с накладными кармашками на груди и узкой юбкой. Правый рукав был заправлен под широкий, туго затянутый кожаный пояс.
"Не хватает только портупеи, - подумал Васька тоскливо, - наверное, она уже никогда не наденет что-нибудь с воланами и кружевами. Да и черт с ними, и гори они синим пламенем". Васька отошел к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и почувствовал вдруг, что зубы у него стиснуты так, что голова трясется. Видел Васька буковый лес (- в Германии. И худо было в том лесу. – germiones_muzh.)…
У Веры были задернуты шторы, но свет за шторами был. Чтобы отогнать образы того леса букового, Васька попытался представить Веру и Георгия, убирающих со стола: Георгий моет посуду, а Вера ставит ее в буфет. Они не торопятся, торопиться им некуда, у них вся жизнь впереди, и никто им не помешает.
- У тебя найдется рубашка? - спросила Юна.
Васька повернулся - Юна сидела на оттоманке, ее одежда была аккуратно сложена на валике. Она сидела, поджав под себя ноги, стройная, тонкая, уже успевшая загореть. У нее были очень красивые руки. Васька так и подумал: руки. Ему показалось, что правую она закинула за спину и опирается ею о валик оттоманки. Она была похожа на светлое деревцо. На ум пришло покрытое тайной слово "друиды". Он не знал, могли ли быть друидами девушки, и засмеялся - девушки могли быть дриадами. Юна улыбнулась ему. Потом тоже засмеялась и повторила:
- Дай мне, пожалуйста, рубашку.
Он подошел к шкафу. У него всегда была чистая рубашка благодаря Анастасии Ивановне. Рубашечка-апаш.
Они ушли утром. Ярко и чисто светило солнце. И всю ночь она вспоминала войну, только войну, и, когда Васька сказал ей: "Давай о чем-нибудь другом поговорим", - она прошептала:
- О чем? У нас с тобой только и есть что детство да война. И больше ничего не будет - ничего. Разве что дети. У меня обязательно будет трое. Нет, двое. Троих мне не вытянуть.
- А муж?
- Муж в нашем деле - величина непостоянная, - сказала она.
И от этих ее слов, сказанных без иронии и без сожаления, Васька почувствовал во рту горечь, словно разжевал хвою.
Жила она в "Астории", Георгий поселил ее там, использовав какой-то весьма несложный блат.
Вечером она уезжала.
...На какое-то мгновение Ваське показалось, что он стоит на такой лестнице, на самом верху, где ветер, и ему нужно сделать маленький шаг, чтобы полететь, но тело его сковала судорога, поднимающаяся от ног к сердцу.
- Толкни меня в спину, толкни, - попросил Васька.
Юна, ни слова не говоря, нерезко толкнула его в спину, он сделал шаг, сделал другой шаг, судорога стала сползать, отошла от сердца, освободила грудь, мышцы живота, сошла с бедер, отпустила икры, осталось только горячее покалывание в стопе.
- Что с тобой? - спросила Юна.
- Не знаю. Как бы конец. Но ты меня подтолкнула - и, вместо того чтобы упасть, я взлетел. - Он засмеялся от выспренности сказанного.
- Чего ты смеешься? Ты вдруг стал белый-белый. А насчет взлетишь так это у тебя будет, верь мне.
У дверей гостиницы она сказала:
- Будешь в Москве приходи. - Адрес и телефон она дала раньше. - У меня и остановиться сможешь. Пока я не вышла замуж.
- Жених есть? - спросил Васька бодро.
Она посмотрела на него так, словно он неудачно сострил.
- Я думал... - Васька смутился. - Может, нету...
- Правильно думал. - Она поцеловала его и пошла.
Вертящаяся дверь поглотила ее и все махала и махала створками, будто отгоняла Ваську, отпугивала.


РАДИЙ ПОГОДИН «БОЛЬ»

с Днём победы над гитлеровской Германией

- поздравляю всех! (Сами решайте - были ваши отцы и деды рабами или свободными, и свободны ли вы. - Я свободен. И про деда своего, и про бабку плохого слова не скажу. Мой дед, сержант, четыре года своих молодых командиров воевать учил; и не стеснялся по адресу маршалов, бравших в конце города наперегонки, говорить что так воевать было нельзя. Моя прабабка в станице Великовечной раненого лейтенантика выходила и выпустила, а на допросе в гестапо отечественному фашисюку плюнула в морду. - Они делали то, что считали нужным делать, ни на какого Сталина ответственность не сваливали и своих не предавали. Не меняли шила на мыло - не нужен им был берег турецкий, и Америка не нужна. Вот откуда победа!)
И желаю вам счастья.
Ура.