April 27th, 2015

ВИКТОР СИВОГРИВОВ

НЕПОКОРЕННЫЙ АТАМАН

где-то далеко и невнятно затренькало железо. Ближе, отвечая далекому звону, загремел лемех. Наконец рядом, за окном, забухал лом о подвешенный кусок рельса.
- И що грохотати? – вставая из-за стола, пробурчал Покусай.
- Самолетов не бачили, чи думают, нимиц тут забув щось?..
Рука дежурного тянулась за открытой створкой окна, когда вместе с перезвоном тревоги в комнату ворвался рев авиационного мотора. Самолет был совсем близко. Оставив окно открытым и не переставая бурчать теперь уже о глупости немцев, спутавших станицу со станцией, милиционер вернулся к столу. Предпринимать другие какие-то действия по сигналу воздушной тревоги он не собирался: видеть бомбежек не приходилось, поэтому страха не было. А выходить из душной тени помещения на солнцепек просто ленился.
Шум за окном стих так же, как и начался. Взрывов не было. Узнавать, кто и зачем летал над станицей, в обязанности не входило, так что впереди ожидался относительный покой. Вдруг на пороге вырос раскрасневшийся и потный оперуполномоченный НКВД по Хоперскому району Толгов.
- Дядь Сань, давай по станице и собери листовки, что немец сейчас сыпанул!..
- Та я на дежурстве, – вставая навстречу офицеру, неуверенно запротестовал Покусай. – Там хлопцы биз дилу маются…
- Уже не маются, я их отправил по тем же делам. За тебя побудет этот… воронежский. С начальством договорился. Иди собирать по центру…
- А що збирать?..
- На, поинтересуйся, – протянул Толгов лист добротной бумаги.
«Казаки станицы Михайловской!
Властью, данной мне гласными и стариками станицы Михайловской Хоперского округа Области Войска Донского 20 августа 1916 года, приказываю:
Перебить всех жидов-коммунистов, проживающих в станице с хуторами.
Казаков, примкнувших к жидам, взять под караул и содержать до моего прибытия.
За измену делу казачества арестовать казаков:
(список насчитывал с полсотни фамилий).
После освобождения Дона их будет судить наш казачий суд.
Атаман станицы Михайловской Георгиевский Кавалер зауряд-хорунжий Мотарыгин Иван Павлович.
28 июля 1942 г.»
- Объявился… – пробурчал Покусай, осилив послание. – Не поздоровится станичникам…
- Знаком с автором? – елейным голосом спросил Толгов. – Запаниковал?..
- Ни чипляйся, – забывая субординацию, ощетинился старый милиционер. – Ктось з ним знакомився з наших, тих чирви ужо зъилы. До двадцать седьмого году то за ным, то вит него по округу бегали. Вот и уси знакомства. Раньше, кажу тоби, Мотарыгин зря не балакал, сказав – сдилав.
Начавшуюся вдруг перепалку прекратил приход воронежца. Выходя на улицу, Покусай бурчал проклятия на свой язык и «этого бисова Мотарыгина»…

* * *
Хутор, разомлевший в раскаленных песках, обезлюдел. Молчали собаки. Даже коровье стадо, улегшись на берегу Косарки, не мукало. Нарушая послеобеденную тишину, из степного марева вынырнули три всадника. Черные от пота кони шли усталой рысью. Не сбавляя хода, кавалькада пересекла выгон и направилась в дальний конец хутора, где островки усадеб раскидались по озеру негустого ольховника.
Из-под амбара на стук копыт лениво гавкнул лохматый кобель, вызывая на крыльцо хозяина.
- Принимай гостей, Силантич, – тяжело сходя с седла, проговорил низкорослый калмыковатый приезжий. Пышные жуковые усы сглаживали недельную щетину небритого лица. – Вот все, что осталось от моей армии. Как бирюка, большаки обложили. Пять ден без роздыху гоняли по ярам и буеракам. Много народу побило. Сбег, правда, кой-кто. Ну да хрен с ними, поквитаемся, Бог даст, посля…
- Наслышаны про твою беду, Иван Палыч, ответил старик, пожимая твердую, как доска, руку без указательного пальца. – Люди гутарили, и тебя достали под Соловьями, наповал… А ты, слава Богу, целехонек.
- Коня убило на всем скаку. Быстро очухался, отстрелялся. Не судьба, видать, повоюем ишо… В хуторе-то чо?
- Вроде тихо. Чужих не видать. Тока Тишка Колачев в совет зачастил. Сосед мой, – махнул хозяин рукой в сторону колачевского подворья, – кто его знает, чо там потерял…
- Нехай ищит, коль потерял. Теперь, Силантич, все едино. Отдохнем у тебя трошки и дальше…
Пока ставили под навес и расседлывали коней, пока умывались возле колодца, хозяйка, чистенькая, худенькая старушка, накрыла в хате стол. Гости, оставив у порога винтовки и амуницию, взялись за ложки дружно. Ели не торопясь, но много. Еще, садясь за стол, Мотарыгин попросил сварить десятка три яиц, приготовить сала, картошки, хлеба и зелени. Пообедав, вытащил из полевой сумки порядочную пачку червонцев и разложил их на три приблизительно одинаковые стопки. Достал документы, долго перебирал и дал каждому спутнику по нескольку бумаг. Харчи, принесенные хозяйкой, тоже разделил на троих.
- Присядем на дорогу, – каким-то не своим голосом выдавил атаман. – Деньги и бумаги на первый случай есть. Идите врось, и лучше в разные стороны. Я не спрашиваю, кто куды наметил, да и вы друг дружке не открывайтесь. Чище совесть у всех останется на случай какой. Оружие не берем. Лишнее это теперь. Давай помолчим, и с Богом…
Перекрестившись на иконы, троица надела шапки и подалась во двор. Хозяин следом. Хозяйка, осенив широким крестом спины уходящих, собралась прибраться и сразу наткнулась на одну из котомок. Поняв, что Мотарыгин вернется, оставила свою затею.
Задами по-волчьи, след в след, уходили гости к зарослям на берегу речки. Старик, облокотясь на чигиневый (плетеный. - germiones_muzh.) забор, провожал их взглядом. Двоих он видел впервой, Мотарыгина знал хорошо. И пусть его уже давно называли бандитом, для Силантьевича он оставался героем.
Когда началась войн, Мотарыгин и года еще не был дома после действительной («действительная» - первый срок строевой службы, 4 года. Последующие сроки в мирное время были уже льготными; всего казак служил 18 лет. – germiones_muzh.), которую «ломал» в первом Донском казачьем Генералиссимуса Князя Суворова полку. Служил, как подобает казаку. В станицу вернулся в погонах вахмистра, что было редкостью для мирного времени, и с двумя медалями. Через трое суток после объявления войны восемнадцатый Донской казачий полк второочередников с Хопра уже был на фронте. Вахмистром (старшиной) пятой сотни в нем служил Мотарыгин. А 24 сентября 1914 года за бой под деревней Рогожницы михайловский казак получил Георгиевский крест четвертой степени. Газеты тех дней взахлеб писали о пешей атаке полусотни кзаков под командованием Мотарыгина на роту австрийцев. Не прошло и двух месяцев, как 19 ноября мотарыгинские орлы спасли от гибели коноводов соседней третьей сотни. В рукопашном бою тогда положили и пленили целую роту противника. Вахмистра наградили Георгием третьей степени. В апреле пятнадцатого Мотарыгин с одним взводом атаковал эскадрон австрийских гусар, укрывшихся в мертвом пространстве на фланге казачьего полка. Бесшабашная атака выгнала австрийцев на простор, под огонь казачьих винтовок и пулеметов. Сорвав вражеский обход с фланга, горстка казаков спасла положение целой бригады. Вместе с золотым Георгием второй степени отважный командир получил погоны подхорунжего. Награды наградами, а война продолжалась, и в одном из боев казакам восемнадцатого полка привелось встретиться с кирасирами. Тяжелый шлем спускался до самых плеч, оберегая шею. Как в средние века, неуязвимые для шашки стальные наплечники и нагрудники. Длинный увесистый палаш.
Взять такого рыцаря легкому коннику не просто, для удара доступно только лицо. Вот такие орелики и прорвались к штабу полка, надеясь распугать казаков. Но не струсили хоперцы. Мотарыгин ворвался в самую гущу латников и начал рубить носы – удар концом шашки по переносице (казаки владели шашкой мастерски – с детства ставили руку: пять ударов в секунду «по кругу» в разных ракурсах. – germiones_muzh.). Штаб был спасен, а заурядхорунжего в безнадежном состоянии отправили в лазарет. После этого боя Мотарыгин стал полным Георгиевским Кавалером и через полгода лечения был списан подчистую.
Два года имя Мотарыгина не сходило с полос центральных и донских газет. О его подвигах, как о подвигах Козьмы Крючкова, знал стар и мал на Дону и тем паче на Хопре. Когда после представления окружному атаману герой уехал из Урюпинской в Михайловскую, депутация земляков встретила его на гране юрта. Шестьдесят хуторских атаманов и человек триста стариков вручили подхорунжему на берегу Косарки атаманскую насеку (жезл атамана, украшенный насечками по всей длине. – germiones_muzh.).
В далеком шестнадцатом Силантьевич был среди стариков, вручавших Мотарыгину судьбу самой большой станицы округа. Тогда еще ни что не предвещало грядущих бурь. Никто и не мог подумать, что герой Отечественной войны через пару лет будет объявлен бандитом. На атаманство выбирали непривычно молодого, но уже заслуженного человека, предложенного самим окружным, полковником Грудневым...
- Да, укатали сивку крутые горки, – подумал старик, – когда фигуры его гостей скрылись в подлеске. – Только и осталось от прежнего атамана усы да папаха. Да норов. Охота быть на виду. Сколько их было, атаманов, после девятнадцатого. Пчелинцев, Асотов, Фомин, Дудаков, Антонов, все сгинули. Этот держится. Грешит многовато в последние годы, но понять можно: всю семью красные под корень свели. Один остался, без роду, без племени, как сердце не окаменеет.
Вечером старуха пошла встречать корову и вернулась чуть не рысью:
- С округа приехали… Человек тридцать, а то и больше…
Минут через двадцать Силантьевич вышел задать корм стоящим под навесом коням. Прислоняясь как бы случайно к задней плетневой стенке, он почувствовал что-то твердое, больно толкнувшее его в спину:
- Тихо, старый! – грозно зашипело сзади. – Где Мотарыгин?!
- Были, ушли. Коней вон мне оставили…
- Не бреши!
- Ты кому брехню задаешь! Во гнида подмудная! – вспылил старик. – Пойди ты погляди, не хоронись за плетнями, как последняя баба!
- Тише, тебе говорю! Покусай, проверь верность деда! Если что, я его хлопну! Бабку потом прибьем, слышишь, старый?!
- Не стращай, меня ишо турок пужал…
Из-под навеса хозяину было видно, как через двор к крыльцу шагает длинный, худой и нескладный милиционер. Винтовку он нес поперек, как бы закрывая прикладом живот. Зайдя на крыльцо, затоптался на месте, наверное, поняв безысходность положения, прислонил винтовку к притолке и, согнувшись, полез в дверь. Не прошло и минуты, как его улыбающаяся физиономия снова появилась на свету:
- Нимая никОго! – радостно объявил он, взял винтовку и выпрямился во весь рост, чуть не достав головой до края чакановой (чакан – водное растение; им казаки настилали крыши хат. – germiones_muzh.) крыши.
«Тычку» от спины Силаньевича убрали, и почти сразу загомонили голоса вокруг всего двора. Не скрываясь, вооруженные люди шли вдоль заборов к воротам, кто к уличным, кто к скотиньим, в задах двор заполнялся от края до края.
- Осмотреть все сараи! – скомандовал молодой носач с черными кудряшками, выбивающимися из-под фуражки. – Ну а ты, старый, иди сюда, расскажи, кто гнида!..
Развить интересующую его тему чернявый командир не успел. На крыльце, загремев подойником, появилась хозяйка. За ней следом семенила брюхатая баба. Белый платок закрывал лицо так, что виднелись одни глаза. Руками под запоной она придерживала живот.
- Кто это? – спросил старшой.
- Хозяйка моя и ейная племянница. Из Сантырей пришла по своим делам, а тут вас нелегкая приперла… А ты вот про Малахова Николая слыхал? Эт мой племянник… О чем я с тобой не дотолкуюсь, он догутарит…
Услышав фамилию ростовской шишки, гепеушник вспомнил, что он действительно из местных хоперских. Голос его, как-то странно выговаривающий «р» и «л», стал помягче.
Тени от недалеких ольх дотянулись до двора, когда обыск закончился. Не найдя ничего, милиция пошла к речке. То же тропкой, которой восемь часов назад ушли остатки мотарыгинского малого отряда.
Начинающиеся сумерки скоро вернули сыскарей назад. Решив, что без коней банда никуда не уйдет, начали размещаться на ночлег.
Командир и пять милиционеров заняли хату Силантьевича, выдворив хозяев в боковушку. Остальные разошлись по соседним дворам. Чернявый искоса поглядывал на беременную родственницу стариков. А та старалась не особо попадать на глаза милиционерам. Перед тем, как угомониться, старшой потребовал харчей. Хозяева давно затихли в мизерной летней комнатенке, а из хаты через коридор все слышались голоса и стук посуды. Новые гости то ли бражничали, то ли делали вид, что бражничают.
Первым проснулся нескладный длинный милиционер. Выходя на улицу, он в полумраке хаты увидел бумагу, приткнутую к двери ножом. На крыльце долго водил пальцем по размашистым карандашным строчкам. Цидулка была написана на листе из Библии, да и с грамотой у Покусая не все ладилось.
«Научить бы тебя, жидовская морда, как службу нести, да остальных дураков жалко. Стариков не смей забижать, я тебе говорю. А чтоб дошло, приговариваю к смерти за измену делу казачества иуду Колачева.
Атаман станицы Михайловской Хоперского округа области войска Донского Георгиевский Кавалер заурядхорунжий Мотарыгин Иван Павлович.
5 июля 1927 года».
Разобравшись в писанине, Покусай, больно стукнувшись головой в дверях, ворвался в хату, но крику не поднял. Удар принес не только боль, но и просветление памяти. В письме он видел слово «жидовская», а с самого восемнадцатого года все, кто так или эдак «жидили» евреев, кончили плохо. Хитрый хохол враз решил притвориться ничего не знающим. Растолкав командира, сунул ему лист.
- Суки, встать! – завизжал чернявый, пробежав глазами по бумаге, и кинулся в боковушку. Хозяева еще не вставали, племянница исчезла.
- Ты! Ты, дубина, не разглядел Мотарыгина! – брызгая слюной, шипел гепеушник, тряся Прокусая за гимнастерку. – Расстреляю!.. Дом сжечь! Вместе с этой сволочью!..
- Витчипись! – твердо взял командира за руки милиционер. – Швыдкий якый! Твои зенки дэ булы? Малахова спугався?! Малахов десь? Мотарыгин туточки, вин слов не бросает.
Повскакивавшие милиционеры не могли понять, что происходит между их товарищем и прикомандированным командиром. Вечером Покусай был чуть не поводырем начальственного новичка. Теперь дело доходило до драки.
Получив неожиданный отпор, гепеушник взял себя в руки. Объявил общую тревогу. Разослал подчиненных обыскивать соседние дворы. Сам закрылся в хате, приказав старикам не выходить из боковушки. На стоны старухи о корове и скотине только дверью хлопнул.
Минут через тридцать за чернявым прибежал посыльный. Из соседнего двора доносился истошный крик. Придя туда, горе-командир увидел вчерашнего казака-доброхота, принесшего в округ весть о Мотарыгине. Он лежал возле хлева, приткнутый вилами-тройчаиками к куче навоза. Еще совсем теплый. Баба причитала во весь голос, но близко к мужу не шла.
Переполох во дворе Колачева собрал всех милиционеров. Стояли, глазели, удивлялись. Кое-как вытянули из орущей бабы, что Тихон только что пошел к скотине. Она следом, доить корову, а он уже… Видеть она никого не видела и ничего, кроме их, милицейской, тревоги, не слышала.
Отряд прибыл в хутор на бричках. Калачев разрисовал беспомощность остатков банды, и ехали в полной уверенности на легкую победу. Теперь, собрав с помощью председателя совета лошадей, сели вЕрхи. Группы по три-пять человек брызнули веером от Вишняков. Не жалея чужого коня, нарочный поскакал в Урюпинскую за подмогой. Но поиски в течение всего дня не дали результатов.
Еще утром, увидев приколотого Колачева, Покусай понял, что атамана не найти. Не поверил он и в спектакль с парой коней. Молча выполняя приказы чернявого, предвидел их безрезультатность. По его мнению, Мотарыгин оставался все время где-то рядом с домом Силантьевича. Он должен был видеть, что станется со стариками. Вот если командир не поймет предупреждения, тогда придет пора показать себя. Милиционер помнил прошлогодний случай. Тогда банда Мотарыгина гуляла под Ярыженской. Добрые люди сообщили, что сам атаман залег у одной жалмерки (одинокая казачка, когда муж на службе или пропал. – germiones_muzh.). Был налет на двор молодухи. Бесполезный обыск, и предупреждение, чтоб бабу не трогали. Не послушали, посадили ее на подводу и повезли в округ. Не проехали и трех верст, как грохнул выстрел. Фуражка тогдашнего командира полетела вместе с мозгами на землю. А из балки до взъяренных милиционеров донесся удаляющийся звук галопа. Когда всадник стал видимым, стрелять было безтолку.
Чернявый гепеушник оказался умнее прошлогоднего, стариков оставил в покое, но попытался отыграться на Покусае. Шил ему чуть ли не прямую связь с Мотарыгиным. Однако нескладного хохла знали в округе лучше прикомандированного. Знали с середины восемнадцатого, когда помощник мирошника (мельника. – germiones_muzh.) Котовской водяной мельницы по мобилизации стал бойцом красной гвардии. С той поры, раскусив, что служба полегче работы, Покусай не снимал формы, только менял названия: красногвардеец, красноармеец, чоновец, милиционер.
Вишняки был последним хутором, где видели Мотарыгина. Заходило другое время. Почти всех бывших белых казаков, амнистированных в двадцать первом – двадцать втором годах, начали подбирать потихоньку ночами. Кого отправляли в дальние от Дона лагеря, большинство же шло на распыл. Конвейер работал четко. Арест, день-два в тюрьме и расстрел ночью где-нибудь на пустыре за Урюпинской. Слухи о новом терроре просачивались к казакам, и те в мыслях кляли тот день и час, когда Бог породил их в казачьем звании…

* * *

Милиция праздновала свое пятидесятилетие (в 1967 году. – germiones_muzh.). После торжественного собрания перешли в ресторан. Среди молодых действующих стражей порядка, веселящихся с шиком хозяев жизни, сидело полтора десятка ветеранов. На собрании им пели дифирамбы. В застолье предоставили самостоятельность, т.е. роль гостей - и даже, может, не очень нужных, на чужом балу. Старички чувствовали это и держались кучкой. Милиционеры, офицеры, начальники. Теперь к этим словам добавлялось безжалостное – бывшие.
- Слышь, Елисеевич, – толкнул локтем Толгов Покусая, нехотя закусывая очередную рюмку, – начали на собрании рассказывать, как в сорок втором мы закладывали партизанские базы, и я вспомнил то лето, Михайловку и тебя. С Хоперского райотдела нас только и осталось двое.
- Ни, – мотнул головой Покусай, – еще хлопцы, только младше нас.
- Я говорю про военные годы. А помнишь листовку? Тогда я о тебе не очень правильно думал…
- Чуяв, Сергей Александрович. Той Мотарыгин, да мий язык мне скилько разов дило портили… А лихой був атаман…
- Как-то в Москве разговаривал со своим однокашником, так он всю жизнь и прослужил в безопасности. Он сказал - тоже вот так в разговоре коснулись войны - что Мотарыгин скромничал, подписываясь чином подхорунжего. В казачьей армии он ходил тогда в полковниках. Воевал в Италии на стороне немцев. Когда англичане передали нам казачков (- в австрийском городе Лиенц, в июне 1945 года. - germiones_muzh.), Мотарыгин был в лагере. Но до фильтрации не дошел. Как сквозь землю провалился…
- Вин такый. Ни раз проваливался… Був и нема…
- Приди немцы к нам, тошно стало бы многим… Только по рассказам о нем сужу. Односум мой («односум» – боевой напарник, на двоих одна сума - казачье слово. – germiones_muzh.) говорил, в русском отделе американских спецслужб до позапрошлого года подвизался генерал Мотарыгин. Старик уже помер, не уходя в отставку… Может, твой знакомец, а, Елисеевич?

ДУБРАВКА

Дубравка сидела на камне, обхватив мокрые колени руками. Смотрела в море.
Море напоминало громадную синюю чашу. Горизонт далеко-далеко; видны самые дальние корабли. Они словно поднимаются над водой и медленно тают в прозрачном воздухе.
А иногда море становится выпуклым, похожим на гряду чёрных холмов.
Оно закрывает половину неба. Чайки тогда вроде брызг. Чайки подлетают к самому солнцу и пропадают, словно испаряются, коснувшись его.
Дубравка пела песню. Она пела её то во весь голос, то тихо-тихо, едва слышно. Песня была без слов. Про птичьи следы на сыром песке, которые смыло волной. Про букашку, что сидит в водяном пузыре, оцепенев от ничтожного страха. О запахе, прилетающем с гор после дождя.
Пахнут розы. Пахнет прибой. Пахнут горы. Наверно, и небо имеет свой запах.
Дубравка пела о море, о зелёных волнах. Они бегут одна за другой, чтобы разбиться о камни.
Дубравка пела о людях. Люди встречаются и расходятся. К счастью, уходят не насовсем. Хорошие люди живут в памяти, даже говорят иногда, словно идут с тобой рядом. Об этих разговорах тоже поётся в Дубравкиной песне. Их нельзя передать просто. Они покажутся непонятными, может быть, даже смешными.
Дубравка пела о разбитой раковине, о странных мальчишках...
Песня её очень длинная. Может быть, не на один день. Может быть, не на один год. Может быть, на всю жизнь.
Камень стоял в море. Он давно оторвался от берега, сжился с волнами, с их беспокойным характером и, мокрый от брызг, сам блестел, как волна.
Дубравка приплывала сюда, взбиралась на эту одинокую скалу, когда ей нужно было разобраться в своих тревогах, сомнениях, обидах. Камень был её другом.
На берегу у самой воды бродили мальчишки. Они мелко шкодничали на пляже. Зевали от жары и безделья.
- Смотрите, какое облако! Это волна хлестнула до самого неба и оставила там свою гриву.
- Дура, - скажут они и добавят: - Поди проветрись.
Мальчишки - враги.
Ещё недавно Дубравка гоняла с мальчишками обшарпанный мячик, ходила в горы за кизилом и дикой сливой. Лазила с ними на заборы открытых кинотеатров, чтобы бесплатно посмотреть новый фильм. Потом ей стало скучно.
- Вот тебе рыбий хвост, будешь русалкой, - говорили мальчишки.
- Бессовестные обормоты, - говорила Дубравка. А почему бессовестные, и сама не могла понять.
Она смутно догадывалась, что теряет какую-то частицу самой себя. Раньше всё было просто. Теперь простота ушла. Любопытно и чуточку страшно.
В начале лета Дубравка записалась в драматический кружок старших школьников. Её не принимали категорически.
Староста сказал:
- Разве ты сможешь осмыслить высокую философию Гамлета? Ты ещё недоразвитая.
Руководитель кружка, старый, седой человек с очень чистыми сухими руками, усмехнулся.
- "Гамлета" мы ставить не будем. Его смогли одолеть только два великих артиста: Эдмунд Кин и Павел Мочалов. Не нужно смешить людей.
Это он сказал старшим школьникам, чтобы сбить с них спесь и поставить на место. Старшеклассникам всегда кажется, что они умнее всех. Но они слишком обидчивы и не способны к сплочению.
Они возмущались, доказывали, что "Гамлет" для них прост, как мычание. Перессорились между собой. И на следующий день согласились ставить "Снежную королеву".
Роль Маленькой разбойницы досталась Дубравке.
Потом все начали влюбляться. Мальчишки писали девчонкам записки. Девчонки смотрели друг на друга злыми глазами. Они жеманно щурились, поводили плечами и неестественно хохотали по самому пустячному поводу.
Мальчишки вели себя шумно. Авторитетно сплетничали. О понятном старались говорить непонятно. Много восклицали и очень редко утверждали что-либо. Уходя с репетиций, они выжимали стойки на перилах мостов, на гипсовых вазонах с настурциями, толкали девчонок в цветочные клумбы. Некоторые закуривали сигареты.
Дубравку они заставляли передавать записки и надменно щёлкали по затылку.
Сначала Дубравка вела себя смирно, терпела из любопытства. Потом начала грубить.
Девчонки говорили, забирая у неё письма:
- Опять послание. Надоело уже... Ты не разворачивала по дороге?
- Я такое барахло не читаю, - отвечала Дубравка.
Потом она укусила Снежную королеву за палец, когда та погладила её по щеке. Потом она взяла тетрадь, переписала в неё аккуратным почерком письмо Татьяны к Онегину и послала в запечатанном конверте самому красивому и самому популярному мальчишке - Ворону Карлу.
На следующий день мальчишки, кто силой, кто хитростью, заставляли девчонок писать всякие фразы - сличали их почерки с письмом. Только у одной девчонки они не проверили почерк - у Дубравки.
Дубравка сидела на стуле перед сценой. Ей хотелось забросать всех этих взрослых мальчишек камнями. Ей хотелось, чтобы взрослые девчонки натыкались на стулья, падали и вывихивали ноги. Она сидела, стиснув пальцы, и в глазах её было презрение, глубокое, как море у её камня.
К Дубравке подошёл старый артист. Он положил ей на голову сухую тёплую руку. Кивнул на сцену.
- Старшие школьники - бездарный возраст, - сказал он. - Им невдомёк, что самая прелестная сказка называется "Золушкой". Он ласково шевелил Дубравкины волосы. - Ты способная девочка. В тебе есть искренность. Кстати, почему тебя назвали Дубравкой?
- Не знаю...
- Красивое имя... Ты сможешь стать хорошей актрисой. Хочешь?
- Не знаю...
- Самая мудрая сказка на свете называется "Голый король". А искусство - это маленький мальчик, который сказал: "А король-то голый!" Значит, не знаешь, почему тебя назвали Дубравкой?
- Просто назвали - и всё.
Артист снял свою руку с её головы и направился к сцене, очень прямой, очень лёгкий, словно под одеждой у него были натянуты струны и они тихо звенели, когда он шагал.
После репетиции Дубравка шла позади ребят. Мальчишки ещё не угомонились - допытывали, кто отважился послать такое письмо Ворону Карлу. Девчонки отвечали уклончиво, будто знали, да не хотели сказать.
Дубравка забежала вперёд, забралась на решётчатый забор санатория. Крикнула с высоты:
- Это письмо написала я!
Снежная королева расхохоталась деревянным смехом.
- Врёт, - сказала она.
Дубравка перелезла через забор и ещё раз крикнула:
- Глупость вам к лицу! Всем, всем! Вы самый бездарный возраст!
Разбойники и тролли, потеряв своё степенство, полезли на забор. Но у Дубравки были быстрые ноги. Она знала отлично этот сад, принадлежавший санаторию гражданских лётчиков..
Потом она приплыла к своему камню. Был уже вечер. Она думала, почему так красива природа. И днём красива и ночью. И в бурю и в штиль. Деревья под солнцем и под дождём. Деревья, поломанные ветром. Белые облака, серые облака, тяжёлые тучи. Молнии. Горы, которые тяжко гудят в непогоду. А люди красивы, только когда улыбаются, думают и поют песни. Люди красивы, когда работают. А ещё знала Дубравка, что особенно красивыми становятся люди, когда совершают подвиг. Но этого ей не приходилось видеть ещё ни разу.
Волны шли с моря, как упрямые, беспокойные мысли. Они требовали внимания и сосредоточенности. Они будто хотели сообщить людям тайну, без которой трудно или даже совсем невозможно прожить на свете.
Волны следили за ходом времени. Они считали. "Р-ррраз!.. Два-ааа... Р-ррраз!.. Два-ааа...", - без конца, как маятник, непреклонный и вечный.
А на берегу лежали мальчишки - Дубравкины сверстники. Она изменила им, уйдя к старшим школьникам. Мальчишкам было досадно. В них жило чувство неудовлетворённой мести и мужского презрения.
Когда Дубравка вышла на берег, они окружили её кольцом.
- Эй ты, артистка из погорелого театра!
По лестнице на пляж спускались старшие школьники из драмкружка.
- Поддайте ей как следует, - сказали они и прошли мимо.
Дубравка опустилась на тёплую гальку.
Один из мальчишек, толстый, с большими кулаками, по прозвищу Утюг, толкнул её коленом в плечо.
- Поднимайся давай!.. Поговорить нужно.
Дубравка вскочила. Ударила Утюга головой в подбородок. Утюг опрокинулся навзничь. Перепрыгнув через него, Дубравка побежала к лестнице.
Мальчишки бежали за ней, как уличные собаки за кошкой...

РАДИЙ ПОГОДИН