April 23rd, 2015

продажа памяти

— …а помнишь, в липовой роще?…
— А помнишь, на пляже в Занфорде?…
— А на Зюдерэес в трескучий мороз?
— А помнишь, в купе поезда Амстердам — Утрехт мы целовались возле окна.
— Какой-то крестьянин погрозил нам вслед косой, а другой подбросил в воздух шапку!
— Этот тип, что купит наше прошлое, конечно, полное ничтожество. Нам надо запросить с него как можно больше. Может, не продавать все сразу?
— Не выйдет. Покупатель приобретает абонемент и полностью его оплачивает.
Бутылка с ликером наполовину опустела.
— У нас впереди еще ночь, — она пылко поцеловала его.
И наступила ночь… Как финал сонаты, в котором каждый мотив возвращается назад, и все вместе замыкается мощным звучанием оркестра.
Сон был слишком коротким, чтобы восстановить их силы. День занимался, как глухая пелена, за которой не было ни утра, ни вечера.
Пока он брился, она поставила на стол молоко и тарелку с бутербродами и крупным детским почерком написала: «Мы будем через час». Потом они тихонько вышли на лестницу, плотно прикрыв за собой дверь.
Они молча шагали под хмурым небом раннего утра, ноги месили грязный снег, дождевые капли скатывались по лицу. Они уже подходили к месту. Оставались всего лишь четыре драгоценные минуты. Пережить их в одиночку было невозможно. Они взялись за руки и, тесно прильнув друг к другу, пошли дальше, как на эшафот, он вел ее, она — его.
Вот и вход в поликлинику. Еще шестьдесят шагов вместе, пятьдесят, сорок пять, тридцать пять. Последнее объятие, последнее прикосновение к теплым, нежным губам. Прощальный взгляд издали.
Он еще мог схватить ее за плечи, увести домой, расторгнуть сделку… Но надо быть твердым…

Час спустя из здания поликлиники, насвистывая, вышел жизнерадостного вида мужчина. Взгляд его рассеянно перескакивал с задорно чирикавших воробьев в глаза проходивших девиц.
Мужчина шел домой, к детям. Чем ближе, тем нетерпеливей его шаг. Он открывает дверь. Девочки в пижамах бросаются ему на шею. Он подхватывает их на руки и сваливает в кучу на диван. Завязывается веселая потасовка. Кем-то задетая падает со стола тарелка.
— Ой, разбилась, что теперь скажет мама? — воскликнула девочка постарше. — А где же она?
— Понятия не имею, — отозвался отец. Да, но откуда же тогда у него дети? Глупо, но он этого не знает. Да ведь он только что из павильона номер три. Неужели хирурги оплошали и оставили детей только за ним? Как бы там ни было, но он отец этих крошек.
Внизу позвонили. Он спустился открыть дверь. Молодая дама взбежала наверх в детскую с таким радостным, лучившимся счастьем лицом, что дети не сразу узнали ее.
— Доброе утро, Аннелиза, доброе утро, Жаннет.
— Мамочка, какая ты сегодня красивая! — закричала старшая. — Ты была в парикмахерской? — А потом смущенно добавила: — А мы тут тарелку разбили.
— Ну, мало ли на свете тарелок. А кто этот господин? Это вы с ним набедокурили?
— Кейс де Йонг. — представился он, подойдя поближе и протягивая ей руку.
— Мисс Брауэр. — Это была ее девичья фамилия.
— Отец этих девочек.
— Мать этих девочек.
— Да чего вы ссоритесь? Помиритесь и поцелуйтесь, — вмешалась старшая. — Мы тут так хорошо играли. Давайте поиграем все вместе.
В доме весь день царил веселый беспорядок, который обычно бывает в холостяцких домах.
Когда девочки улеглись, он, к своему удивлению, обнаружил на кухне полбутылки ликера и торжественно принес его в гостиную.
— Выпьем в знак знакомства?
Она согласно кивнула.
Утром их разбудил почтальон. Чек на пятнадцать тысяч гульденов положил конец финансовым затруднениям.
Была ли опубликована его книга, которой надлежало стать бестселлером, я не знаю, но мне известно, что он написал рассказ, где подробнейшим образом изложил все перипетии своей брачной жизни после операции, и что это творение купил у него Американский синдикат воспоминаний, дабы размножить его миллионным тиражом.
Какие это принесет плоды? Даже самый гениальный человек не сможет точно ответить.

ХЕРМАН ВИХЕРС «ДОРОГА ВОСПОМИНАНИЙ»

(no subject)

причина великих событий, как и источники великих рек, часто бывает очень мала. (Джонатан Свифт)

СКАЗАНИЕ ОБ ОЛЬГЕ. X серия

- …печенеги!
Когда Ольга, постукивая клюкой, поднялась на башню, крепостной вал кипел и гудел народом, глядевшим туда, откуда грозила напасть. И Ольга разглядела дальнозоркими старыми глазами, как ползут в траве печенежские кибитки.
Кибитки ползли медленно, вразвалку, как ползают в травах большие жуки. И, как жуки, то разбредались, то собирались в кучки.
В кибитках ехали их жены и дети.
Кибитки остановились. Было видно - там тоже жгут костры: пищу готовили.
Выпрягли лошадей: не спешили.
- Вишь, дерзкие! - сказал Гуда. - Как близко подойти осмелились!
- Раскаются, - сказала Ольга. - Ужо задаст им Претич.
Воевода Претич стоял с войском на том берегу для защиты со стороны степи.
Вдруг с вала крик раздался:
- Печенеги!
За Лыбедью показались всадники.
Отряд за отрядом выезжал из леса - видимо-невидимо - степные мелкопородные лошади, барашковые шапки.
Как они сюда пробрались, кто знает. Верно, ночью переплыли Днепр. Их лошади плавали в самых глубоких реках.
Что сделалось! Горохом посыпался народ по домам, за семьями и имуществом.
Дом не унесешь. Но можно одежу взять. Топор. Кувшин с зерном. Пряжу. Полотна, которые сама ткала, и мочила, и на солнце белила.
Ребятишки на плечах, корова на поводу, пес сзади сам бежит, - спешили киевляне укрыться в городе, за валом. Скрипя, закрылись городские ворота. Расселись люди по улицам со своими пожитками. В Киеве войска не было, печенегов не ждали с этой стороны, Свенельд был в Болгарии со Святославом, - оставалось надеяться лишь на Претича, что узнает о беде и придет выручать.
А в покинутых, неукрепленных концах Киева рассыпались печенеги на маленьких лошаденках. А на том берегу их жены кормили грудью детей и готовили пищу, ожидая своей части добычи, а Претич где-то ходил с войском и ничего не знал. В последний час перед тем, как сомкнуться кольцу осады, отъехал от Ольги гонец в Болгарию.
Сидели осажденные на земле под небом.
Сперва ели свои запасы. Потом Ольга стала кормить.
Она их оделяла, в справедливом равенстве, хлебом и мясом и квашеной капустой, пока еще оставалась с зимы. Но, не видя исхода своему сидению, они день ото дня становились злей и ругали ее корма на чем свет стоит - и скряга она, и кормит не вовремя, и капуста у нее тухлая. Почти так же ее поносили, как Претича.
Съели зерно. Съели коров и свиней.
Выпили воду в колодцах.
Душными ночами кричали на зловонных улицах бездомные младенцы на руках у бездомных матерей.
Младенцы умирали от живота.
Стали и взрослые умирать. Закапывали где придется.
Воевода Претич вышел к Днепру против Киева и увидел на правом берегу несметную силу печенегов. Войско сказало:
- С такой силой разве мы можем биться. Они нас перебьют, едва мы из лодок наземь ступим.
И, видя, что Претич стоит там бездельно и надежды больше нет, киевляне заговорили:
- Коли так, сдаваться надо. Один конец. Все равно пропадем от голода и жажды.
Один юноша умел говорить по-печенежски. Он взял уздечку и тихонько вышел из города. С уздечкой ходил среди печенегов и спрашивал на печенежском языке:
- Моего коня никто не видел?
Так, будто бы разыскивая коня, дошел до Днепра. А там скинул одежду и поплыл на ту сторону. Стрелы полетели ему вдогонку, но он уже был далеко, и воины Претича плыли в лодках ему навстречу. Он им сказал:
- Если не сделаете приступ, киевляне откроют печенегам ворота.
- А что пользы, - они спросили, - если и сделаем приступ?
Но другие стали говорить:
- Хоть княгиню с княжатами выхватить из города. Если убьют их или угонят в плен - Святослав, как придет, нас всех погубит.
И самые осторожные тут задумались.
Они совещались всю ночь и придумали хитрость. Чуть свет сели в лодки и затрубили изо всех сил. Из Киева откликнулись ликующие трубы.
- Святослав! - заорали печенеги, вскочив спросонок. Разбежались по лесам и попрятались. А Претич, не зевая, погнал лодки к Киеву. Ольгу на руках снесли на берег с двумя внуками и невесткой и посадили в лодку.
Но что там за туча над дорогой? Пыльная туча до небес, в ней мелькают конские бешеные ноги, конские груди, шишаки.
- Святослав! - вскричали Претичевы воины.
- Святослав! - стоном пронеслось со стен осажденного города.
- Свя-то-сла-а-ав! - аукнулось в лесах.
- Святослав, дитятко! - прошептала Ольга.
Он мимо в туче промчался и погнал печенегов. Многие из них были порубаны под Киевом. Другие потонули, второпях переплывая на левый берег. А которые бежали, те так неслись степью, что конские копыта вырывали траву с корнями.
- Сынок, - сказала Ольга, - видишь, ты чужой земли ищешь, чужую блюдешь, а нас тут чуть-чуть печенеги не взяли.
Он сидел, после бани чистый и еще более красный лицом, на нем была полотняная белая одежда и в ухе серьга с жемчугом и рубином.
- Они опять придут, если ты уйдешь, - сказала Ольга. - Останься с нами!
- Мати моя! - отвечал он. - Завязаны у меня в Предславе великие дела. Что ж, бросить, не развязав?
- Хватает великих дел и у нас в Киеве.
- Мати, на месте сидя не много сделаешь.
- Те, кто тебе оставил Киев, тоже на месте не сидели. Однако свое княжество им было как зеница ока.
- Кто мне оставил Киев, - сказал Святослав, - дошли до предела своего. Мне - раздвигать пределы. Много ли они достигли, ударяя на греков с моря? Болгарские горы - подступ к Константинополю.
- Разве нельзя поближе где раздвигать пределы?
- Нет, - отвечал он. - Не ты ли меня учила - время нам в люди выходить?
- Будь у меня те прежние силы, - сказала Ольга, - я б сама тебя послала на то, что ты, мой отважный, затеял. Но погляди, я уж дышу едва. Что здесь будет без нас с тобой? Неужели тебе не жалко ни отчины, ни деток?
Тогда, чтоб ее утешить, он стал ласково ее уговаривать, рассказывая, как прекрасно он живет в Предславе.
- Ты бы посмотрела, - говорил он, - на тамошний торг: со всех сторон туда везут всё доброе. Посмотрела бы, в каком дворце мы живем с дружиной. Даже палата, где мой конь стоит, резным мрамором украшена.
- Сыночек, - она сказала, - ты меня за дитя считаешь, что ли? Будто я не знаю, что тебе резной мрамор нужен столько же, сколько коню твоему? А вот ты знаешь ли, что в порогах стоит печенежский князь Куря, по-ихнему означает Черный, и этот Черный князь поклялся из твоего черепа сделать себе чашу для питья? Останься, родной!
- Я вятичей покорил, - отвечал Святослав, - я Тмуторокань покорил, что мне князь Куря! Не проси, пусть Русской Землей сыновья управляют, им отдаю.
И стоят перед ним два мальчика в шелковых красных рубашечках, бойкие мальчики, от рождения привыкшие быть господами. И он говорит старшенькому, женатому на гречанке-монахине:
- Тебе, Ярополк, отдаю Киев.
И младшенькому:
- А тебе, Олег, Древлянскую землю. А прочие волости вы сами между собой поделите.
Но есть в селе Будутине еще сын, меньше Олега, совсем несмышленыш Владимир, сын Малуши. И ходит кругом Святослава Малушин брат Добрыня, дядя Владимира, заглядывает Святославу в глаза, шушукается с послами. Говорят новгородские послы:
- Вот, древляне своего князя получили. Дай и нам князя из твоего рода.
- Кого ж я вам дам? - сказал Святослав.
- Не то мы сами найдем, - сказали новгородцы.
- Хочешь к ним? - спросил Святослав Ярополка.
- Нет, - ответил тот, - не хочу.
- А ты? - спросил Святослав у Олега.
- Не хочу, - сказал и Олег.
- Владимира дай, - сказали новгородцы.
- Он же младенец еще.
- И хорошо: вырастет с нами и будет чтить наш обычай.
- Ну берите, - сказал Святослав.
Новгородцы взяли маленького Владимира и его дядю Добрыню и повезли к себе на север. А Святослав стал собираться обратно в Болгарию.
Настал день его отъезда. Он поцеловался с Ольгой и поклонился ей в ноги, и она его перекрестила.
Дружина с наточенными мечами, на начищенных конях поджидала его. Он сел на своего коня, и тронулись.
Постукивая клюкой, взошла Ольга на башню-смотрильню - поглядеть ему вслед.
Очень высокая стала эта башня.
Без числа ступенек у лестницы.
Еще ступенька.
Еще.
Идешь-идешь - всё перед тобой ступени. И на каждую ведь подняться надо.
После его отъезда она прожила недолго. Ее похоронили по христианскому обряду. Через много лет ее внук Владимир перенес ее прах в Десятинную церковь.

1966

ВЕРА ПАНОВА