April 17th, 2015

первый старт к Луне (XVII век, из окрестностей Парижа)

...чтобы довести дело до конца, я удалился в довольно уединенный дом в деревне, где, предавшись моим мечтаниям и обдумав несколько возможностей их осуществить, я поднялся на небо и вот каким образом.
Я прежде всего привязал вокруг себя множество склянок, наполненных росой; солнечные лучи падали на них с такой силой, что тепло, притягивая их (потому что роса на солнце, как известно, улетучивается. - germiones_muzh.), подняло меня на воздух и унесло так высоко, что я оказался дальше самых высоких облаков. Но так как это притяжение заставляло меня подниматься слишком быстро и вместо того, чтобы приближаться к Луне, как я рассчитывал, я заметил, наоборот, что я от нее дальше, чем при моем отбытии, я стал постепенно разбивать склянки одну за другой, пока не почувствовал, что тяжесть моего тела перевешивает силу притяжения и что я спускаюсь на землю.
Я не ошибся, и скоро я упал на землю; судя по тому времени, когда я начал свое путешествие, должен был наступить полдень. Между тем я увидел, что Солнце стоит в своем зените и что там, где я нахожусь, полдень. Вы можете себе представить мое изумление! Оно действительно было таково, что, не зная, чему приписать такое чудо, я возымел дерзкую мысль, что я в честь моей отваги вновь пригвоздил Солнце к небесам, дабы оно могло освещать столь благородное предприятие. Мое изумление, однако, достигло еще большей степени, когда я оглянулся вокруг себя и не узнал местности, в которой находился. Мне казалось, что, поднявшись вверх по совершенно прямой линии, я должен был спуститься на то самое место, откуда я начал свое путешествие.
Все в том же странном уборе я направился к какой-то хижине, заметив поднимавшийся из нее дым; я едва дошел до нее на расстояние пистолетного выстрела, как увидел себя окруженным множеством совершенно голых людей. Мне показалось, что вид мой чрезвычайно их удивил, ибо я был первый человек, одетый бутылками, которого им когда-либо приходилось видеть; они заметили, кроме того, что когда я двигаюсь, я почти не касаюсь земли, и это противоречило всему тому, чем они могли бы объяснить мой наряд: ведь они не знали, что при малейшем движении, которое я сообщал своему телу, зной полдневных солнечных лучей поднимал меня и всю росу вокруг меня и что если бы моих склянок было достаточно, как в начале моего путешествия, я мог бы на их глазах быть вознесен на воздух. Я хотел к ним подойти и заговорить с ними, но страх, казалось, обратил их в птиц; в одно мгновение они разлетелись по соседнему лесу. Мне, однако, удалось поймать одного из них, ноги которого, по-видимому, изменили его сердцу. Я спросил его, произнося слова с большим трудом (ибо задыхался), каково расстояние отсюда до Парижа, с каких пор народ ходил голым во Франции и почему они с таким ужасом бежали от меня. Человек, с которым я говорил, был старик с оливковым цветом лица, он сперва бросился на колени и, подняв руки кверху над головой, открыл рот и закрыл глаза. Он долго что-то бормотал сквозь зубы, но я не мог разобрать ни одного членораздельного звука и принял его речь за хриплое щебетание немого.
Некоторое время спустя я заметил приближение отряда солдат, которые шли с барабанным боем; двое из них отделились и подошли ко мне для рекогносцировки. Когда они были достаточно близки, чтобы расслышать мои слова, я просил их сказать мне, где я нахожусь. «Вы во Франции, – отвечали они, – но какой черт привел вас в такой вид и почему же мы вас не знаем? Разве корабли прибыли? Собираетесь ли вы сообщить об этом господину губернатору? И почему вы разлили вашу водку в такое множество бутылок?» На все это я возразил, что в такой вид привел меня не черт, что не знают они меня потому, что им не могут быть известны все; что я не знал, что по Сене ходят корабли в Париж; что мне нечего сообщать господину де Монбазону, что я нагружен не водкой. «Ого, – сказали они и взяли меня под руки, – вы еще хорохоритесь? Господин губернатор-то вас узнает». Они повели меня туда, где стояла их часть, и здесь я узнал, что я действительно во Франции, но не в Европе, ибо это была Новая Франция (- то есть Канада, а голые люди – индейцы. Ну что ж, первый блин – комом… - germiones_muzh.). Некоторое время спустя я был представлен вице-королю господину Монманьи; он спросил меня, из какой я страны, каково мое имя и мое звание; я ответил на все его вопросы и рассказал о приятном и успешном исходе моего путешествия; поверил ли он мне или сделал только вид, что поверил, я не знаю; как бы то ни было, он был так любезен, что приказал отвести мне комнату в своем собственном доме. Для меня было большим счастьем встретить человека, способного к возвышенным мыслям, который притом не выразил никакого удивления, когда я ему сказал, что Земля, очевидно, вращалась, пока я поднимался (- видимо, было абсолютное безветрие, а Земля завращалась очень быстро. – germiones_muzh.), ибо, начав свое воздушное путешествие в двух милях от Парижа, я упал по линии, почти перпендикулярной в Канаде...

СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК «ИНОЙ СВЕТ, ИЛИ ГОСУДАРСТВА И ИМПЕРИИ ЛУНЫ»

сТрАшНыЕ тАйНы ДуРаЦкОгО жУрНаЛа. № 4

чего же такого малого мне достаточно для того, чтоб уважать человека?
- человеки бывают двух типов-направлений:
1. человек созидающий;
2. и человек потребляющий.
Для потребителя весь мир - магазин-ресторан, где его обязаны хорошо обслужить. Поскольку висит объява: "клиент всегда прав!" (- она действительно теперь висит в "цивилизованном мире". Потому что нынешняя цивилизация - это цивилизация Сервиса. И те, кто ею рулят, по существу, - Главные Официанты).
Для человека-потребителя придуманы все "права человека", все "социальные гаранты" и остальные рекламные обманки. Их и дальше будут изобретать - нужно же, чтобы большинство оставалось ниначтонеспособными эгоистами, которыми легко манипулировать.
Человек-потребитель все еще работает: без этого до сих пор не получается. Это позволяет платить за товары, которые он покупает. Поэтому работает такой человек только на себя. А разве он еще кому-то обязан? - Ну, если он работает на своих детей - то ведь и они ему потом что-то хорошее сделают, он "вкладывает" в них. А если вообще на неизвестного дядю-тетю - так ведь это в обмен на те соцгаранты, которые ему гарантированы. Ты - мне, я - тебе. Без условий работать он не будет.
Потребитель-человек уверен, что все вокруг - для него. Потому сам он по существу ни на что не годится:)
Такого человека всегда обманывают (другие потребители - поумнее. А их - те, что еще поумней. А их - один, темный, который поумнее всех). Его убеждают, что получает он больше и лучших товаров, чем платит за них. На самом деле он платит больше.
Человеком-потребителем правят жадность и страх. Или страх и жадность. Или одно в другом.
Человек, пока он потребитель, никогда не развивается. - Под него "оптимизируют" мир, а сам он приспосабливается ко всему остальному, что пока отказываются под него оптимизировать:)
Человек-потребитель был и есть во всех цивилизациях и политических системах ("советский" человек в слишком значительной мере был потребителем [прежде всего - идей], хотя сейчас новые большевики и критикуют "капиталистического потребителя"). - Просто нынешняя эра глобально адресована именно ему:)
Интеллигент - всегда потребитель: он меняет свой ум на другие товары и на иное не способен.
"Потреблять" на древнерусском и на церковнославянском языке значит "уничтожать". Человек-потребитель уничтожает, вольно или невольно, все, что ему не подходит. - Природу, например. (И он ее не восстановит - как бы ни мечтал об этом).
Принципиальный потребитель ни в чем не сомневается. - Но время от времени всего боится:)
Его не сдвинешь с мертвой точки. Потому что она его собственность.
Он вам не доктор Хауз - он самоидентичен.

- Так вот. Такого человека я не уважаю.
Какого же мне надо?
[НОВОЕ ПРИЗНАНИЕ СЛЕДУЕТ]

ДХАН ГОПАЛ МУКЕРДЖИ (1890 - 1936)

МАЛЕНЬКИЙ ДРУГ

в двадцати километрах от нашей деревни был большой лесопильный завод. Отец пошел туда и вернулся грустный.
- Они берут на работу только тех, у кого есть слоны. Люди им не нужны - там все делают слоны и машины, - сказал он.
Долго отец не вставал с циновки, сидел и думал, а потом созвал всех своих братьев и друзей на совет. Я как сейчас помню, что он им сказал:
- У меня нет денег, чтобы купить слона, пригодного для работы. Мне суждено доживать свой век в нищете. Но пусть Хари, мой сын, не знает горя. Помогите мне, и мы купим слоненка. Он вырастет, и Хари будет иметь и хлеб и рис.
Друзья помогли нам, и отец купил у охотников молодого слона.
- Заботься о нем и корми его, - сказал мне отец, - и, когда ты вырастешь, он будет кормить тебя и твоих детей.
Слоненка назвали Кари. Ему было пять месяцев, когда его поручили моим заботам. Мне было девять лет; если я поднимался на носки, я мог достать до его спины. Два года Кари оставался такого же роста. Может быть, мне так казалось, потому, что я рос вместе с ним. Наверное, поэтому я и не замечал, что слон становится больше. Кари жил в сарае под соломенной крышей. Крышу отец настелил над стволами трех толстых деревьев; простые столбы не годились. Кари мог их легко расшатать, а тогда завалилась бы и крыша.
Кари не был обжорой, но все же ему в день приходилось давать до двадцати килограммов свежих веток для еды и для баловства. Каждое утро я водил его к реке купаться. Он ложился на песчаный берег, а я долго тер его шкуру чистым речным песком. Потом он часами лежал в воде. Когда он выходил из воды, его кожа лоснилась, как черное дерево; я поливал водой его спину, и он визжал от удовольствия. После купанья я брал его за ухо, потому что так легче всего вести за собой слона, и отправлялся с ним на опушку джунглей, чтобы нарезать для него на обед веток повкусней и послаще. Для этого нужно иметь очень острый топор; точишь его, бывало, без конца. Если ветка изорвана, измочалена или изломана, слон не станет ее есть.
Да, это было нелегкое дело - нарубить для Кари молодых побегов. Мне приходилось облазить десятки деревьев, чтобы набрать самых нежных и сочных ветвей. Больше всего любил он молодые ярко-зеленые ветки баньяна.
Ну что за лакомка был мой Кари!
Вот какой был с ним случай однажды. Дал ему кто-то поесть бананов. Он быстро к ним пристрастился. Дома у нас, на столе у окна, всегда стояло большое блюдо с фруктами. Как-то мы сели обедать, и вдруг оказалось, что все бананы со стола исчезли.
- Ах ты, лакомка! - сказал отец и задал мне трепку.
Но я и не думал трогать бананы. Я был очень зол на отца и еще больше на брата: я уверен был, что бананы съел он.
На другой день бананы пропали опять, и мне снова досталось от отца.
- Негодный лгунишка! - напустился он на меня. - Видишь вот этот банан? Я нашел его в сарае у Кари. Там только ты и бываешь. Не отпирайся, не то будет худо.
"Коли так, я и вправду съем бананы", - решил я и на другой день, когда все ушли, подобрался к столу. Тут я немного оробел и задумался - брать мне бананы или не брать. В эту минуту что-то черное и длинное, похожее на змею, проползло в окно и тотчас же исчезло вместе со всеми бананами. Я был еще глуп и решил, что это какая-то странная змея (странная потому, что змеи бананов не едят – они плотоядные. – germiones_muzh.); вот сейчас она вернется назад, съест все другие фрукты и убьет всех, кого найдет в доме. Крадучись, вышел я из дому, и тут мне стало еще страшней. Мой взгляд упал на сарай Кари, и я бросился к нему искать защиты. Я вихрем ворвался в сарай и увидел, что слон стоит и уплетает бананы. Я остолбенел от удивления. Желтые плоды были рассыпаны по всему полу. Кари развернул хобот, чтобы достать далеко откатившийся банан; хобот вытянулся, как черная змея, и я понял, что вором был слон. Я взял его за ухо и вывел наружу, а потом показал родителям, что фрукты пропадали не по моей вине, а по вине Кари.
Потом я хорошенько его отчитал, потому что слоны отлично понимают, когда на них сердятся. Я сказал ему: "Если я тебя еще раз поймаю на этом деле, я задам тебе такую же трепку, какую мне задал отец". Он понял, что все мы им недовольны, и больше никогда не воровал. С тех пор, если кто-нибудь угощал его бананом, он всегда тихонько повизгивал, от удовольствия.
Слон понимает, когда его наказывают поделом; но если наказать его зря, он непременно отплатит.
Как-то я пошел с ним купаться. Дело было летом, в школе не было занятий, и много мальчиков пошло вместе с нами. Кари лежал на берегу, и мы все терли его песком. Потом он полез в воду, а мы стали играть. Когда Кари вышел из воды, мальчик, которого звали Суду, без всякой причины три или четыре раза вытянул Кари кнутом по спине. Кари затрубил и побежал прочь. Я отвел его домой.
На другое лето Кари был уже таким большим и толстым, что я не мог дотянуться до его спины, как ни старался. Мы брали его с собой повсюду, куда бы ни шли, то сидели у него на спине, то бежали с ним рядом. Если он вел себя хорошо, мы нарезали ему кучи вкусных веток, а иногда давали и плодов. Когда мы хотели показать, что особенно им довольны, мы терли ему грудь соломой; он храпел от радости, лежа на спине и неуклюже болтая в воздухе толстыми, как обрубки, ногами.
Однажды Суду стоял на берегу реки, подле того места, куда я привел для купанья Кари. В этот день Кари вел себя молодцом, и мы решили побаловать его соломенным массажем. Но было очень жарко, и мы попрыгали в воду, прежде чем взялись за купанье слона. Суду и Кари остались на берегу одни. Вдруг, без всякого повода, Кари, как бешеный, бросился к Суду, схватил его хоботом и окунул в воду. Он держал его под водой долго-долго, и, когда, наконец, Суду очутился на земле, он был почти без чувств.
Суду спросил меня, проучу ли я хорошенько слона за эту штуку. Я ответил, что Кари нисколько не виноват. "Почему?" - удивился Суду. Тогда я напомнил ему, как год назад на этом же самом месте Суду без всякой причины обидел слона.
На другой день мы их помирили. Суду уселся на спину Кари, и мы отправились на прогулку.
Слон должен знать, когда ему сесть, когда встать, когда идти медленно и когда быстро. Его учат этому так же, как учат детей. Скажи ему "дхат" и потяни его за ухо-- он сядет. Скажи ему "мали", толкни его хобот вперед - он поймет, что ему надо идти. "Мали" - Кари понял с трех уроков, но с ним пришлось повозиться три недели, прежде чем он научился слушаться слова "дхат". Ему не нравилось садиться, а слон, который не умеет садиться, не слон, потому что уже к двум-трем годам он вырастет таким большим, что до его спины не добраться иначе, как с лестницей. Чем повсюду таскать с собой лестницу, легче научить слона садиться при слове "дхат" - тогда нетрудно уже забраться к нему на спину.
Труднее всего приучить слона к "зову господина". На это уходит обычно целых пять лет. "Зов господина" - это особый зов, не то свист, не то шипение. Такой свист издает змея при встрече с врагом. Для чего нужен "зов господина"? Если вы заблудились в джунглях и не найдете дороги, и все, кроме звезд вверху, - одна чернота, и страх заползает в душу, -- тогда остается одно: "зов господина". Едва слон услышит этот зов, он валит наземь первое же дерево, которое стоит перед ним. Звери в страхе разбегаются прочь. Дерево падает с треском и шумом; обезьяны просыпаются от сна и прыгают с ветки на ветку; где-то вдали слышится рычание тигра - даже тигр испуган. А слон бросает наземь второе и третье дерево, дальше и дальше, и скоро широкая дорога ложится напрямик через чащу к вашему дому. (- этот сигнал я бы назвал: «Мы заблудились – спасай хозяина!» или «домой – по буеракам!» - germiones_muzh.).