April 3rd, 2015

ИВАН БУНИН

МУРАВСКИЙ ШЛЯХ

летний вечер, ямщицкая тройка, бесконечный, пустынный большак... Много пустынных дорог и полей на Руси, но такого безлюдья, такой тишины поискать. И ямщик мне сказал:
— Это, господин, Муравский шлях называется. Тут на нас в старину несметные татары шли. Шли, как муравьи, день и ночь, день и ночь и все не могли пройти...
Я спросил:
— А давно?
— И не запомнит никто (на самом деле - до XVII в. - germiones_muzh.), — ответил он. — Большие тысячи лет!

1930

ЛЕОНИД ЕНГИБАРОВ (1935 - 1972. сын шеф-повара и домохозяйки. знаменитый "грустный клоун")

ДЕВЧОНКЕ, КОТОРАЯ УМЕЕТ ЛЕТАТЬ

ты только не бойся. С тобой никогда ничего не случится, потому что у тебя два сердца. Если в воздухе на секунду замрет одно, то рядом забьется второе.
Одно из них дала тебе твоя мать.
Она смогла это сделать потому, что девятнадцать лет назад сумела полюбить, полюбить… Ты не смейся, это очень трудно — полюбить.
А второе сердце дал тебе я. Носи в груди мое шальное сердце.
И ничего не бойся.
Они рядом, если замрет на секунду одно, то забьется второе.
Только за меня не волнуйся, мне легко и прекрасно идти по земле, это понятно каждому.
Мое сердце в твоей груди.

князь Курбский: перебег (1564)

...и он тронул из леса к замку, а остальные с опаской — за ним. Он улыбался сдержанно, ноздри втягивали запах напоенного водой поля, навозной прели, цветущей вербы, теплого вечернего сосняка. Запах свободы. Наконец он позволил себе поверить. И сразу открылись все поры тела, с болью забилось что-то живое.
— Едем! — крикнул он радостно, и лица людей тоже оживились.
Они стояли сгрудившись перед окованными воротами. Сверху из бойниц их рассматривали немцы, дымились фитили аркебуз. Иван Келемет крикнул, коверкая немецкие слова:
— Князь Курбский с охранной грамотой короля (польского и великого князя литовского. - germiones_muzh.) Сигизмунда-Августа! Отворите гостю короля!
И он сам, и все, даже князь, чувствовали себя сейчас голыми.
Со скрипом цепных блоков медленно опустился мост, поднялись, как львиный зев, зубья воротной решетки.
Спешившись, стояли они в каменном мешке крепостного двора, Курбский впереди с королевской грамотой в руке — пергаментный свиток с тяжелыми печатями. Он сдерживал гордую улыбку: никто не пострадает, кто пошел за ним, никто не ожидал, что у него есть охранная грамота. Сейчас их примут с честью, накормят, напоят, а завтра дадут проводника в Вольмар (теперь - Валмиера в Латвии. - germiones_muzh.) к королевскому наместнику. Всей спиной он ощущал удивление и радость своих людей.
Они стояли и ждали. Здесь, во дворе, было сыро и полутемно, но верх башни, отрезанный закатным светом, розовел изъеденной веками кладкой, слабый ветер шевелил орденский стяг, а еще выше по апрельскому небу плыли с запада редкие круглые облачка.
Слуга в суконном кафтане крикнул сверху с высокого крыльца:
— Кто здесь, который называет себя князем Курбским? Пусть пройдет сюда, в башню!
Курбский поднялся по ступеням и вошел в каменную сырость башни. Он не торопился и не сердился: он знал, как любят ливонцы соблюдать все свои церемонии: чем слабее люди, тем крепче держатся они за старинные обычаи. В особенности Ливонский орден — ведь время его силы давно миновало.
Курбского ввели в квадратную каменную залу и поставили перед голобородым стариком в вязаной шапочке и длинном плаще. На плаще был нашит крест, не русский, а ливонский, восьмиугольный; каждый конец его был остро взрезан, точно жалящий хвост, и вообще это был не крест, а его искажение. Курбский с трудом оторвал взгляд от этого креста и взглянул на старика. Тот молча протянул руку, и он так же молча вложил в нее грамоту. Тусклые водянистые глазки старика смотрели мимо, он не развернул грамоту, сказал, еле открывая запавший рот:
— Сдай все золото, которое с тобой, и оружие. — Он пожевал безгубым ртом, — Или я прикажу обыскать тебя.
Курбский вспыхнул, но взял себя в руки; да, и это тоже их немецкая повадка — нагрубить, запугать. Но они еще не знают, кто он!
— Прочти грамоту! — сказал он раздельно, сурово. — И ты узнаешь, кто я, и поймешь, что я и мои люди находимся под защитой королевского закона.
— Здесь один закон — ордена, — сказал старик бесстрастно (- ну, вот. Ты и попал. - germiones_muzh.), — И я здесь судья. А золото, которое у тебя, ты отнял у ордена.
Андрей понимал его — за десять лет войны на западной границе он научился немецкому и польскому, он понимал не только его речь — его намерения. Чтобы проверить себя, он взглянул на мрачных неподвижных дворян, которые стояли за спиной старика у потухшего камина. Они смотрели в лицо с терпеливым ожиданием, исподлобья, тупо и жестоко: он понял, что они схватят его, если он сделает хоть шаг. А может быть, и убьют. Но он не понимал нечто личное в этой готовности к убийству, личную ненависть именно к нему.
— Ты понимаешь, кто я? — спросил он. — Ты и твои слуги должны знать: я гость и друг короля Сигизмунда-Августа.
Впервые старик взглянул на него своими красными глазками, и голый рот его покривился.
— Мы знаем, кто ты, — сказал он, — Ты — Курбский, которому доверился несчастный ленсмаршал Филипп, захваченный под Феллином. Ты обещал ему милость и свободу, но в Московии ему отрубили голову.
— Князь Иван отрубил, а не я, — ответил Курбский гневно. — От того Ивана-князя я и ушел за это и за другие злые дела. А о Филиппе мы ему с Данилой Адашевым писали и просили, Филиппа же я как брата почитал, и жил он у меня не как пленник, ел и пил со мной вместе.
Старик не ответил, он по-прежнему смотрел мимо.
— Иди за мной, — сказал кто-то сзади.
Андрей обернулся — высокий немец с секирой в руке показывал на боковую дверь. Он прошел за немцем по коридору и вниз, в полутемную камеру. За дверью задвинули засов, и он остался один.
Ярость и стыд коверкали его лицо, крупная дрожь била тело. А потом было одно отвращение, холод бессмыслицы. Он жалел, что не убил там, в зале, старика крестоносца, он жалел, что бежал, что увел с собой верных людей, что не умер тогда на лугу под стенами Казани, уплывая в снежно-солнечные облака... Он ходил взад и вперед, от стены к стене. Может быть, немцы уже убили его слуг? Когда они убьют его? Убьют, а потом напишут Сигизмунду, что он сам напал на их отряд. Он знает, как это делается… Ливонцы ненавидят Сигизмунда так же, как и русских, — они помнят свое мертвое могущество, они первые пришли в этот край… Псы-рыцари… А он еще восхищался их пехотой, аркебузами, пушками и крепостями. И зачем он пришел в этот город Гельмет? Ему нет и не было здесь удачи.
Не он первый — мало ли сгинуло без вести русских на дальних рубежах? Он впервые почувствовал мерзкую тоску полной беспомощности. Когда же они придут? Сквозь оконце под потолком изредка прорывалась чужая речь, смех, цокот копыт по булыжнику. Он ходил и ходил, тяжело ступая на всю ступню; совсем стемнело, знобило, подташнивало. Надо было готовиться, молиться, но он не мог; надо было думать, как сбежать, но он тоже не мог, он только ходил, повторяя «дурак! дурак!», сжимая и разжимая кулаки.
— Господи, что я тебе не так сделал? — спросил он, останавливаясь.
Но никто не ответил, только кровь шумела в ушах, как отдаленный шум моря. Он сел, положил руки на стол, а голову на руки и закрыл глаза. Кроме этого дубового стола и скамьи, в камере ничего не было, даже кружки с водой.
Тело опять проснулось раньше разума и вскочило, покрываясь испариной, рука искала оружие, щурились дико глаза: их слепил свет свечи. Но это были не убийцы: перед ним стоял толстый монах в сером балахоне и улыбался, приложив куцый палец к губам, другой серый монах держал высоко свечу. Андрей ничего не понимал. «Зачем они здесь? Перед смертью?..»
— Не бойся, князь, — сказал монах по-польски, — и веди себя тихо. Я, запомни мое имя, Никола Феллини, член недостойный Иисусова братства (иезуит. - germiones_muzh.). Я был в посольстве по выкупу ленсмаршала Филиппа — но ты меня не помнишь, — и я знаю, что вчера ты сказал правду и что ты действительно князь Курбский. Но я не знаю, лазутчик ты или перебежчик. Погоди! — Он остановил Андрея толстым пальцем. — Если ты правдиво ответишь на мои вопросы, ты поедешь в Армус к комтуру Майнегеру. Он член капитула и госпитальмейстер ордена и может решить твое дело по закону и справедливости. А здесь… — Монах покачал круглой головой и грустно улыбнулся. — Слишком много стало чтецов и проповедников! Они не знают пощады. — Андрей понял, про кого говорит иезуит. — Так ты ответишь на мои вопросы? Ведь и я служу ордену. Магистр Готгард Кетлер знает меня хорошо.
— Меня ограбили и унизили! — сипло сказал Курбский, и его голубые глаза расширились, оледенели. — Пусть отдадут мне мое золото, оружие, лошадей. У меня грамота короля Сигизмунда!
Черные глазки монаха перестали улыбаться, приблизился, погрозил куцый палец.
— Грамоту можно подделать, — сказал он, — Благодари Господа нашего, что ты еще жив. Ты будешь отвечать мне или… или позвать их?
— Спрашивай, — угрюмо ответил Курбский.
Толстяк сделал знак, и второй монах присел с краю стола, поставил чернильницу, попробовал на ногте перо, а Никола Феллини прошелся взад и вперед, поднял глаза к потолку и задумчиво произнес:
— Скажи, во-первых, где и в каких местах стоят русские гарнизоны? Во-вторых, сколько и какое у них оружие: пушки, пищали, кавалерия, лучники? В-третьих, что думают делать в Ливонии этим летом ваши войска? Если ты друг Сигизмунда, то он — друг магистра. Поэтому ты можешь говорить свободно. — И толстяк улыбнулся и дружески подмигнул Андрею черным пытливым глазом. Лучше бы он хлестнул его плетью! — Помни также, что мы сравним твои слова с донесением наших разведчиков. Будь благоразумен, князь: если бы не я, может быть, ты уже был бы мертв...

НИКОЛАЙ ПЛОТНИКОВ «АНДРЕЙ КУРБСКИЙ»

Коренной (1813, под Лейпцигом)

он был Коренной. Фамилия такая. Леонтий. Гренадер лейб-гвардии Финляндского полка.
Это старая история. - Зато с Наполеоном:)
Русский солдат - величина постоянная и ценность большая. Стоит дороже золота, обходится дешевле чижика. Березовой кашей выкормлен, шпицрутенами выкован, закален на всех ветрах. Дымом греется, шилом бреется. И даже убитый - не падает, как заметил под Кунерсдорфом прусский король Фридрих II "Великий". Потому, наверное, что для пруссака есть и Австрия, и Швейцария. А у русского Россия - одна, неразменная. (Мы, конечно, немало с тех пор потеряли в качестве. Но мне случалось стоять в одном строю с вполне достойными представителями. Я благодарен им за это).
Леонтий Коренной отличился еще в Бородине. А в 1813 под Лейпцигом совершил главный свой воинский подвиг - а может, и вообще главный в своей жизни. В этой "битве народов" Бонапарт сперва сильно шел вперед. Три дня продолжался бой. Финляндский полк вытеснял из Госсы неприятеля; третий батальон пошел в обход. Батальонный командир - полковник Александр Карлыч Жерве первым перелез через каменную ограду, но обходной маневр не удалси. Кинжальный огонь встретил наших. Офицеры попАдали ранеными. Тогда "дядя Коренной", как его называли, организовал немногих оставшихся на ногах отстреливаться, а сам перебрасывал раненых через ограду обратно к оставшимся там товарищам. Но этого было мало: позицию надо было держать, пока их не унесут - иначе французы заберутся и с гребня перестреляют всех. - И они держались.
Противник пошел в штыки. Коренной остался один.
Французы не могли стрелять, чтоб не задеть своих. Они наседали и отскакивали. Коренной стоял. Каждый из французов хотел сразить и остаться живым. Коренной знал, что всех не перебьет и упадет: дело только в том, чтоб простоять еще одну минуту. И еще одну минуту. И еще... Мелькали штыки и кружились приклады. Французы падали. Русский стоял. - Он был Коренной.
Коренной сломал штык. Бился одним прикладом. Ему предлагали сдаться. Но Коренные не сдаются.
...Когда он упал, получив 18 штыковых ран, на него уже успели полюбоваться все. Донесли Наполеону - захотел увидеть и тот. И в приказе по армии поставил в пример своим солдатам.
Но не в коня был корм, и не по зубам пример: Бонапарт отступал из-под Лейпцига во Францию. А мы шли на Париж. - Снова вместе с Коренным.
Вот так.

ЛЮБОВЬ СТОЛИЦА (1884 - 1934. дочь ямщика. женщина, поэт и изгнанница.)

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЮБВИ

2

Какая радость! Вы приехали
Сюда, в мое уединенье.
Бубенчики, свирели эхо ли
Почуялись мне в отдаленье…

И на крыльцо вдруг побежала я
Без шубки, в платье, как сидела, —
Бледнели вкруг сугробы талые,
А небо жидко золотело…

И птицы зимние, как вешние,
Тревожно-робко щебетали,
И пели всё нежней и спешнее
Бубенчик иль свирель из далей.

И вот Вы – здесь, такой же солнечный,
Прекрасный, о, прекрасней даже!
Вот – плед Ваш тигровый у горничной,
Вот – желтой кожи саквояжи.

Но всё гляжу, очам не веря, я
На Вас, мой ангел смуглолицый, —
В окне ж, как райское преддверие,
Заря вечерняя златится,

И сад лиловый мой всё дымнее,
Лимонный свет всё утомленней…
Ах, можно быть гостеприимнее,
Но быть нельзя меня влюбленней.

Когда погаснет отблеск палевый,
Сведу в покой, Вас ожидавший,
А утром: «Хорошо ли спали Вы?» —
Спрошу, сама всю ночь не спавши.