April 2nd, 2015

В ИГОРНОМ ЗАЛЕ. II серия (заключительная)

- …шестнадцать! Это необычайно! Но этим следовало бы воспользоваться! Дело в том, что мне никто не верит!
Почему же он не пользовался сам?
- Теперь можно бы выиграть целое состояние!
Это можно сказать про каждую серию.
- Невероятно! Смотрите, сударыня! Смотрите, сударь! Уже шестнадцать выигрышей. Э... э... вот так серия! И возможно, что... кто знает!.. Подождём ещё этого раза!.. Быть может...
- Rouge perd! (Красный проигрывает! – germiones_muzh.)
- Я говорил ведь! Теперь семнадцать! Это...
- Zu kolossal! - вскричал наш старый знакомый, питомец наук, герр Фридрих Плумп, рискнувший на этот раз поставить на красное поле целых два флорина.
- Zu kolossal! - повторил он. - Такой серии я не видал за всю мою жизнь!
Его жизнь!
Мой милый, милый Фридрих Плумп, при всём моем уважении к "твоей жизни", я не могу удержаться, чтобы не спросить тебя, почему после шестнадцатого чёрного выигрыша ты не поставил на красное поле те шесть флоринов, которые лежат у тебя в кармане, если серия в семнадцать выигрышей по-твоему чересчур длинна и, следовательно, невозможна, так как "чересчур" не существует в природе?
- Rouge perd! - прозвучало ещё раз.
- Восемнадцать! Эге! Что я говорил?
- Zu kolossal!
- Rouge perd!
- Девятнадцать! Не правда ли, это неслыханно! Это... баснословно! Невероятно!
- Но, - говорил Фридрих Плумп, - никогда не было ничего подобного! Это, в самом деле, чересчур...
- Невероятно!..
- Grossartig! Kolossal!
Догадливый читатель уже заметил, насколько философия сближает людей. Герр Фридрих Плумп никогда не знал французского языка, а прорицатель-француз не говорил ни слова по-немецки. Но души их так гармонически сливались на широком пути тупого удивления, что они тотчас же понимали друг друга.
За немногими исключениями, то же самое делала и остальная публика, толпившаяся вокруг стола. Протяжное "ах", знакомое всякому, кто когда-либо присутствовал при фейерверке, вытеснило все остальные восклицания. Ещё более красноречивым являлось то молчание, которое предшествовало этому "ах", вырывавшемуся так единодушно. Казалось, каждый боялся помешать "судьбе" в ту минуту, как она разрешалась этими бесконечными чёрными выигрышами. Но зато как только новый отпрыск появлялся на свет, и как только об этом провозглашали, то восторженное "ах" вырывалось у присутствующих с удесятерённой силой. Оно сливалось в один вздох, представлявший нечто среднее между симптомом близкого обморока и облегчением от слишком большого восторга.
Пусть читатель не думает, что интерес публики имел какое-либо отношение к выигрышам или проигрышам. Почти никто не играл. Все были подавлены, не исключая и Фридриха Плумпа. Он растерянно сжимал бывшие у него в кармане шесть флоринов, но не отважился рискнуть ни одним из них. Игроками в подобных случаях овладевает иногда робость. Вновь приходившие лица, ничего не знавшие о кризисе, и, следовательно, невольно пренебрегавшие тайнами "судьбы", бросали на стол маленькие ставки.
Остальные испытывали страх перед тем, что чёрный цвет вот-вот кончится. Ставить же на красный, пока чёрный выигрывает... гм... это было рискованно, весьма рискованно!
Не играл и лорд Ci-devant, так как это была последняя неделя его триместра. Он ничем, однако, не обнаруживал того, что находил эту талию более необыкновенной, чем всякую другую. Это и понятно. Он давно уже свёл самую тесную дружбу с nil admirari («ничему не удивляйся» - germiones_muzh.); это знакомство обошлось ему в сто тысяч фунтов. С бесстрастным видом вертел он в руках зубочистку, заменявшую ему в этот день обед.
Двадцатый выигрыш упал снова на чёрный цвет.
- Теперь очень опасный момент, - сказал прорицатель. - Если чёрный цвет повторяется с таким упорством... то это - колоссально. Двадцать чёрных! Если позволите, сударь, я объясню вам, что это значит. Надо знать игру, в этом всё дело. Это - талия, заключающая в себе бесконечное количество чёрных... Вот что это такое. А причина этого явления... Подождём этой сдачи...
- Rouge perd!
- Что я говорил? Двадцать один, сударь, двадцать один. Это... сплошь чёрная серия. Надо знать игру. Чёрный цвет отстал, сударь, и теперь он нагоняет своё. Вот причина этого явления. Это madame подрезала (- от того, что она «подрезала» или как счас говорят, «сняла» карты, ничего, конечно, не зависело. – germiones_muzh.). Отставший цвет всегда нагонит, и вы увидите... на этот раз... если только красный не возьмёт снова верх...
- Rouge perd!
- Не так ли я говорил? Не правда ли, что это...
- Это действительно уж чересчур, - проговорил Плумп.
И у прорицателя, и у маленького тупоголового философа истощился запас прилагательных... А восторженные вздохи остальной публики звучали глуше, словно их испускали с известной осторожностью. Публика экономила дыхание. Ибо, что пришлось бы ей делать, если бы у судьбы оказалось большее количество "чёрных", чем то, которым люди в состоянии были восхищаться.
- Rouge perd!
- Двадцать второй. Что я вам говорил? Чёрный цвет...
А бедная молодая женщина всё ещё стояла у стола, с неразменным билетом в руках! О! какая мука для неё слушать выкрикивания всех этих чёрных, для неё, которая так долго и так напрасно ждала хоть маленькой частицы такой длинной серии! Как это жестоко, низко, больно! Казалось, судьба прямо смеётся над нею. "Видите, у меня много чёрных, но не для вас!"
Ах, она с радостью ушла бы сейчас из зала, но у неё не хватало сил. Зачем не разменяла она билет вслед за тем, как проиграла свои золотые? Тогда она не пропустила бы этой партии, и её цель была бы достигнута. Торжествующая и радостная, она могла бы уйти из этого места, где теперь выносила такую пытку! Она могла бы...
- Это madame подрезала, - говорил снова прорицатель, всё ещё стоявший за её спиной. Она чувствовала, что он указывает на неё пальцем, как на автора этого чуда.
- Вы не правы, сударыня, что не пользуетесь этой талией! Э... хе... хе... Если бы вы пожелали, сударыня, доставить мне ещё такую талию... э... хе-хе... то честное слово я превосходно знал бы, что мне делать!... Э... хе-хе!..
Этот лукавый смешок означал по-видимому его намерение играть на чёрный в случае, если бы он знал заранее, что повторится подобная серия. Затем он снова указал на бедную мученицу, как на виновницу этих необычайных явлений.
- Эта дама умеет подрезать... - Указательный палец ненавистного болтуна жёг ей спину.
Она сидела уничтоженная, не имея сил подняться. Она чувствовала, что упадёт, как только встанет со стула. Что касается до размена билета, то она больше об этом не думала. К чему? Стоило ли продолжать игру теперь? На какой цвет ставить? Она дождалась того ряда чёрных выигрышей, на котором основывала все свои надежды, и он оказался даже гораздо длиннее того, чем это было нужно для её цели. То, о чём она мечтала, осуществилось, но, увы, не для неё! Какая горькая ирония судьбы!
А теперь, что делать?
Ей хотелось бы уехать, быть вдали отсюда, умереть... Кроме того, что рухнули её надежды, ей предстояла ещё пытка: пойти сказать мужу, что всё кончено, и что в будущем и он, и она, и дети...
Нет, она не может ни о чём думать! Горе сделало её бесчувственной.
Вдруг кто-то слегка дотронулся до её плеча. Один из служителей пришёл попросить у неё "луидор для её супруга, который изволил сидеть в саду".
Не раз случалось, что общий кошелёк бывал у неё, в то время, как муж заказывал себе что-нибудь в ресторане. Сейчас мы слышали, что он заказал себе стакан лимонаду.
Будничный характер этой просьбы вернул её к действительности. В течение многих часов она уже мечтала о тысячах, или, вернее, о сорока тысячах франков, и деньги совершенно утратили в её глазах то значение, которое имели в повседневной жизни. Три, шесть и двенадцать луидоров, которые она то и дело ставила, казались ей не деньгами, имевшими цену сами по себе, а какими-то фишками, билетами для входа в то место, где находились знаменитые сорок тысяч (тогдашних франков. А в золотом луидоре было 20 франков. – germiones_muzh.). Посол её мужа, просивший луидор для уплаты маленького счёта, разрушил сразу эту иллюзию, часто овладевающую приверженцами зелёного стола. Она понимала, что ему нужен не весь луидор, но он не мог просить через мальчика несколько крейцеров... А что если... о, Боже, неужели это так? Ему хотелось узнать, остался ли у неё хоть один луидор?
Надо его поскорей успокоить. Быстрым движением она бросила билет крупье, чтобы попросить его разменять... но не могла произнести ни слова. Волнение душило её...
Знаменитая серия давно уже кончилась, и за той талией, которую она подрезала, последовала другая. Любители оставили себе на память кусочки картона, на которых была отмечена эта серия, долженствовавшая в качестве курьёза служить долгое время для рассуждений на тему о капризах "судьбы".
- Барин просит всего один луидор, - повторил служащий, думая, что она не слыхала.
- Конечно, - прошептал Semi-ur, - надо платить за лимонад...
- И образовать кристаллы, - прибавил другой гном.
Билет, который она собиралась разменять, упал на чёрное поле.
- Всё? - любезно осведомился крупье, привыкший к менее крупным ставкам с её стороны.
Она хотела объяснить, что бросила билет только с целью разменять его, но голос ей не повиновался. Она попыталась достать лопаточку, чтобы сдвинуть с опасного места драгоценную бумажку. Но лопаточка была занята другим игроком. Когда наконец она освободилась, и когда молодая женщина взяла её дрожащею рукой:
- Tout va au billet! - вскричал крупье, отчаявшись получить какой-либо ответ. - Rien ne va plus! (Больше ставок нет! - ermiones_muzh.) - своей лопаточкой он отстранил лопаточку молодой женщины.
- Pardon, madame, il est trop tard. Le point est connu. (Пардон, мадам, поздно… - germiones_muzh.)
Действительно, для первой серии карт уже было объявлено "сорок". Самая высокая цифра и снова на красном.
- Что я говорил? В настоящую минуту чрезвычайно опасно ставить на чёрный... Понимаете... После такой талии, как предыдущая, чёрный истощился! Теперь будет преобладать красный... если только... на этот раз... э... э... Что я вам говорил?
В самом деле, вторая («черная» - germiones_muzh.) серия карт дала тоже "сорок". Выигрыш был ничей.
- Этот билет счастливо спасся, - сказала молодая амстердамка, обращаясь к толстому почтенному господину, должно быть отцу, "торговавшему кофе и сахаром" и рисовавшемуся своим отвращением к игре. Правда, время от времени он жертвовал парой флоринов, "о, с единственной целью позабавиться" и не иначе всякий раз как в отсутствие дочерей. Дочери также не играли при отце. Эта семья была полна добродетельных принципов. Одна из девиц занимала в эту минуту отца у стола с trente-et-quarante, чтобы тем временем дать возможность сёстрам поиграть в рулетку. Для облегчения себе этой скучной обязанности она обратила внимание отца на нашу героиню.
- Посмотри, на кого она похожа. С неё струится пот! Ей бы лучше уйти!
В самом деле пот каплями выступал у неё на лбу. Она была бледна, как смерть. Не знаю, насколько основательно был истощён чёрный цвет, как о том толковал прорицатель, но бедная героиня наша была, несомненно, доведена до последней крайности. Она едва сознавала, что творилось вокруг неё; она слышала лишь какое-то смутное жужжание и едва поняла после слова "quarante et quarante après", что выигрыш был ничей. У неё не хватало сознания взять назад свою ставку. Она была совсем разбита и наверное упала бы, если бы толпа не поддерживала её.
Прорицатель наконец решился рискнуть... это был его первый смелый шаг за день...
- Вот уже тридцать лет, как я слежу за игрой, - сообщил он присутствующим, - и я постоянно замечал, что...
Короче говоря, по той или иной причине, но он решил поставить целых два флорина. Эта было очень деликатно с его стороны. Он, которому, благодаря его знанию тайн зелёного стола, только и оставалось что загребать деньги, - он довольствуется минимальной ставкой. Благородная личность не хотела, очевидно, сорвать банк.
- Это верный выигрыш... только бы...
- Rouge perd!
- Проклятие! Это только со мною и бывает! Надо же ухитриться, чтобы так не везло! Посмотрите, сударь! Взгляните, сударыня! Я, безошибочно предсказавший все выигрыши, и вдруг в первый же раз, что играю сам... Боже, какой удар! Взгляните, пожалуйста... взгляните, сударыня!
С помощью полдюжины просверлённых кусочков картона он доказывал, что по всем законам божеским и человеческим этот выигрыш должен бы принадлежать ему...
На чёрном поле лежало теперь два билета по тысяче франков. Обладательница этой ставки, по-видимому не знала, что эти деньги принадлежат ей...
- Rouge perd!
К двум билетам присоединилось ещё два.
- Я бы скорей взяла их, - сказала амстердамка. - Видишь ли папа, если она снова их потеряет, то у неё уже ничего не останется, и это будет её вина.
Верно. Но она их не потеряла. К выигрышу присоединилось ещё четыре билета. Теперь их было восемь... максимальная ставка на simple chance. Чёрный выиграл ещё четыре раза, и с каждым разом состояние молодой женщины всё увеличивалось.
- Сколько здесь теперь билетов? - пробормотала она, словно просыпаясь от мучительного сна.
- Сорок, сударыня, отвечал крупье. - Угодно вам взять их?
- О, Боже, благодарю тебя! Да, да, давайте их все сорок. Сорок... О, Боже, благодарю тебя!
Эти слова были произнесены по-голландски, так как она была голландка, и от радости позабыла все языки кроме того, на котором с таким жаром молила о счастливом исходе.
- Гм... Бог тут не причём, - сказал Semi-ur. - Это сделал лимонад. Если бы муж не прислал за луидором...
Крупье любезно улыбнулся ей. Видимо, он был доволен, выплачивая ей такую большую сумму. Он сгрёб билеты лопаточкой и в восемь приёмов передвинул ей шуршавшее сокровище. Она схватила их, смяла в бесформенный комок и, слегка расталкивая присутствующих, бросилась к выходу.
- Что с вами! Вы свалите меня с ног! - воскликнула её соотечественница более резким тоном, чем того заслуживал полученный ею лёгкий толчок. - Что с ней? И на каком вульгарном наречии она говорит! Бог знает, из какого грязного квартала она родом! Быть может из Bois-le-Duc (- не знаю, чем ей не нравится этот город: в нем родился и жил знаменитый Босх. - germiones_muzh.) или из Девентера? Ей-Богу жаль таких больших денег! Что она с ними сделает!
- Very nice, indeed, (Прекрасно, в самом деле. - germiones_muzh.) - сказал про себя лорд Ci-devant, и в первый раз я увидел на его лице нечто в роде изумления.
- А я-то был уверен, что чёрный цвет истощился, - простонал наш прорицатель. Но вслед за этим он тотчас же объяснил, почему в тех случаях, когда чёрный цвет подходит к концу... если принять в соображение... словом, он всё предвидел и, конечно, играл бы на чёрный, если бы не...
- Zu kolossal! - сказал Фридрих Плумп.
- Лимонад, - проговорил Semi-ur.
- Кристаллизация, - подтвердил маленький кристаллизатор.
"Всё во всём!" - ликовала на все лады моя свита гномов.
В общее ликование вмешалась и музыка: "Heil dir im Siegeskranz!" («Приветствую тебя в венце!» - germiones_muzh.) В первый раз в жизни я с удовольствием слушал этот жалобный мотив.
Я последовал за моей героиней. Я вместе с нею страдал и хотел насладиться её торжеством. Не имел ли я на это права?
Муж её сидел всё на том же месте, где мы покинули его час тому назад. Она подбежала к нему, бросила на стол завоёванное сокровище и крепко его поцеловала.
- Спасены, спасены! Вот деньги, все сорок тысяч! Сочти их... О, Боже мой, спасены! О, Боже мой, благодарю тебя! А теперь... Никогда больше нога моя не будет в этом ужасном аду!
- Гм! Она не очень благодарна, - сказал Semi-ur. - Смотрите, она опрокидывает тот самый стакан лимонаду, который сделал ей столько добра! До чего люди глупы! Вот что значит не уметь связать причину со следствием... как глупо!
- Она храбро боролась за своё золотое руно, - заметил я.
- Возможно, но она завоевала его лишь тогда, когда уже бросила бороться. Она упала духом и опустила руки. Она не могла уже двигаться. Что вышло бы из её героизма без этого лимонада?
- Это правда! Но скажите, зачем вы заставили меня озаглавить предшествующую главу "один на семь"?
- Очень просто... ваша госпожа Ясон (- это не имя молодой дамы: герой Ясон нашел золотое руно. – germiones_muzh.), желавшая на пять билетов выиграть тридцать пять, должна была одолеть семь врагов. Это удаётся один раз на восемь... мы гномы ведём этому счёт. Когда же у неё остался всего один билет, то это был один шанс на тридцать девять. Она выиграла, но если бы кто другой захотел попытать вслед за нею что-либо подобное, не должен надеяться на успех!
Скажите ей это, если вы когда-либо её увидите…

МУЛЬТИТУЛИ (1820 - 1887. голландец, странник)

скифы как парикмахеры древней Греции

сами древние скифы - владыки диких степей, посылатели стрел и доители кобылиц - носили длинные волосы. Когда скиф шел (простите, ехал: пешком они не ходили) на войну, власы закалывал или завязывал на затылке, наподобие "дули" учительниц нашего детства. А со сраженного врага он снимал скальп, используя его как полотенце или украшение...
- Так что древ.греки со временем стали называть даже краткую стрижку афористическим глаголом: "оскифить" (α̉ποσκυθίσθαι). То есть, снять волосы.
Стригли тогда, в основном, рабов. И овец.

(no subject)

в молодости мы верим всем - но никто не верит нам; а в старости все верят нам, да мы - уже никому. (Мориц Готлиб Сафир, старый еврей)