April 1st, 2015

(no subject)

МИЛОСТЫНЯ ПОДОБНА ВОСПИТАНИЮ, А БЕЗМОЛВИЕ - ВЕРХ СОВЕРШЕНСТВА. ЕСЛИ ЕСТЬ У ТЕБЯ ИМЕНИЕ, РАСТОЧИ ЕГО - ВДРУГ. (Святой Исаак Сирин)

В ИГОРНОМ ЗАЛЕ. I серия

ОДИН НА СЕМЬ

- теперь взгляни на эту даму, у trente-et-quarante ("тридцать и сорок" - карточная игра со ставками на черную - или на красную масть. - germiones_muzh.), - сказал мне на ухо один из сопровождавших меня гномов. - Её мужу, чтобы не обанкротиться, нужно достать сорок тысяч франков... да ещё в короткий срок! Посмотри, как она старается!..
Я уже несколько раз обращал внимание на эту даму и на её мужа, ходившего взад и вперёд по зале, и ворчавшего всякий раз, когда она проигрывала. Приятная наружность обоих супругов внушала мне интерес к ним. При каждом выигрыше молодой женщины я радовался, а когда счастье изменяло ей, я огорчался, словно сам проигрывал. Вообще бывает трудно следить за перипетиями игры какого-нибудь игрока, не становясь или на его сторону, или против него. Невольно принимаешь участие в его волнениях, являющихся неизбежным следствием капризов судьбы. Иногда каждый выигрыш или проигрыш является актом целой драмы. Той даме, которую я выбрал себе в героини, не везло. Она то и дело, один за другим, меняла тысячефранковые билеты и редко-редко получала какой-либо из них обратно. Я заметил, что у неё было четыре или пять билетов. Прилив сменял отлив, но в общем количество их не менялось. Ещё задолго до дружеского сообщения, сделанного мне гномами, я угадал, что ей нужна определённая сумма, которая никак не давалась ей в руки!..
Дама играла не как человек, который хочет, а как человек, который должен выиграть. Несколько тысяч франков, составлявших весь её капитал, хранились у неё в хорошеньком портмоне, за корсажем. Двадцать раз на день доставала она оттуда свой свёрточек, чтобы разменять часть денег, или чтобы пополнить их после небольшого выигрыша, затем клала опять на место, всякий раз сопровождая это движением, означавшим: "теперь уж, в самом деле, больше до него не дотронусь!" -- и всякий раз билеты вынимались снова, чтобы снова быть разменянными на золото, и упорная борьба продолжалась.
Всё время, пока она играла, муж, казалось, говорил ей: "Перестань, перестань же! Ты не выиграешь. Ради Бога удержим эти пять тысяч франков!" Но молодая женщина была упряма... или быть может настойчива и храбра; эпитеты часто определяются исходом дела.
Когда её глаза встречались со взглядом мужа, то она каждый раз обещала ему или то, что постарается удержать три или четыре тысячи франков, или что, как только она пополнит свой маленький капитал, то больше его не тронет. Иногда, впрочем, и другое выражение мелькало на её лице в те минуты, когда ей не везло, и когда ей снова приходилось менять билет. Оно означало: "Но, друг мой, на что же нам эти две-три тысячи франков? Нам нужно гораздо больше! Или всё или ничего!" Он отворачивался в смертельной тревоге, огорчённый, недовольный. Казалось, он страдал сильнее, чем она, или переносил своё несчастье с меньшим мужеством.
Она отложила теперь четыре билета, а на столе перед нею лежало десятка два луидоров. Была ли то система, но она неизменно ставила три золотых на чёрный цвет, оставляла выигрыш на столе, пока число луидоров не достигало двадцати четырёх, а потом прибавляла к ним ещё луидор, чтобы довести ставку до пяти сот франков. Для этого ей нужно было выиграть три раза кряду. При четвёртом выигрыше ставка равнялась тысяче франков, и только при пятом к ставке присоединялся ещё билет в тысячу франков. Таких билетов ей надо было добыть штук сорок, чтобы не очутиться на мостовой с мужем и детьми...
За всё то время, что она играла, только раз встретилась ей серия в шесть выигрышей и ровно столько серий по пяти выигрышей, сколько было необходимо, чтобы держать в известном равновесии её капитал. На седьмом выигрыше она могла бы сказать: "половина"... как было условлено с мужем. Но случая к этому ещё ни разу не представлялось.
Сегодня, как и в предшествовавшие дни, дела бедной женщины не были блестящи. Сколько перерывов! Три золотых превращались в шесть, а шесть превращались... в ничто! Новая ставка трёх луидоров. Скоро они стали шестью... Потом ничего! А эти несносные выигрыши по два раза подряд! Три, шесть, потом двенадцать... и опять ушли все двенадцать! Снова перерывы: выигрыш... проигрыш! выигрыш... проигрыш!.. выигрыш... проигрыш!.. Ах, всё напрасно!
Четыре выигрыша кряду! Три золотых... шесть... двенадцать, - на этот раз, быть может, удастся. - Двадцать четыре... да, дело пойдёт! Скорей, ещё луидор, чтобы пополнить ставку до пятисот франков...
- Rouge gagne! («Красный выиграл!» - а она ставит только на черный. – germiones_muzh.)
- Вам, сударыня, следовало, бы взять деньги - напоминает запоздалый прорицатель, стоящий позади неё.
Где только нет этих людей, стоящих, сидящих или лежащих, - и всегда, хотя и поздно, но знающих, что надо делать!
Не обращая внимания на эту несносную мудрость, она продолжает ставить три золотых в надежде дождаться длинного ряда выигрышей.
Я спрашиваю вас ещё раз: как назвать это, упрямством или мужеством?
Кто одолеет, она или судьба? Увы, её маленькому капиталу уже много раз грозила опасность исчезнуть, а "судьба" неистощима в перерывах и даже в целых сериях красных выигрышей... если всё это может послужить к испытанию терпения у бедняка, забравшего себе в голову играть на чёрное.
Rouge! Rouge! Rouge! Сплошь проклятый красный цвет! Кто-нибудь мог бы выиграть на нём целое состояние.
А моя бедная протеже (она стала таковою, вследствие интереса, с которым я следил за её игрой и её волнениями) меняла билет за билетом, и теперь у неё оставался уже всего один. Этого она уж ни за что не тронет, говорила она кивком головы мужу...
Но муж был печален и, казалось, не был более в состоянии выносить этой игры. Он вышел из залы, сел у столика, позади кургауза, взял сигару, которую не курил, и заказал стакан лимонаду, которого не стал пить...
- Этот человек не глуп, - вскричал умный маленький гном Semi-ur. - Лимонад принесёт ему пользу.
Мне казалось, что в таком случае, он не прав, оставляя свой стакан нетронутым. Я заметил это.
- О, это не имеет большого значения, - сказал приятель Semi-ur'а, маленький кристаллизатор. - Будет ли он выпит или нет, но лимонад скристаллизует события, когда наступит время. Semi-ur прав; лимонад несомненно принесёт пользу.
Честное слово, если судить по выражению лица несчастного человека, то давно пора бы облегчить его! Равнодушным взором смотрел он в землю, чертя на песке причудливые узоры. По-видимому, он делал усилие, чтобы улыбнуться, но напрасно. По движению губ его было видно, что он разговаривал сам с собою, а что мог он себе сказать, кроме того, что он разорён? Разорён не потому, что жена его проиграла почти все пять тысяч, а потому что им не удался их смелый план, и что они не завоевали этих сорока тысяч франков, которые были необходимы ему, чтобы не погибнуть.
Гном и я, мы вернулись в залу наблюдать молодую женщину, продолжавшую свою упорную борьбу. Кроме последнего билета за корсажем у неё оставалось всего два золотых. Она встала, бросив эти две монеты на свой любимый цвет, который так не благоволил к ней.
Первая серия карт, упавших на стол имела мало очков. Шансы были за чёрный цвет...
Но что из того, что два золотых превратятся в четыре, в восемь или даже в шестнадцать?
Тем не менее, она стояла на прежнем месте, опёршись рукой о спинку стула, и до последней минуты как бы ожидала "счастья". Когда она покинет это место, эти столы, эту залу... то это будет значить, что судьба высказалась против неё. И она принуждена будет пойти сказать это мужу, она, которая была так непоколебима в своих желаниях и надеждах!
Ни системы, ни расчёта у неё не было. Неделю тому назад она совсем не знала этой игры. Но она была храбра и настойчива. В этом заключалась вся её сила; и этого оказалось недостаточно!
Она ждала.
Возможно, что в конце концов, эти два последние луидора...
В сущности, они ведь не последние. У неё есть ещё банковый билет. Нет, у неё нет его! Разве она не обещала мужу не менять его? Быть может, он и не понадобится: первая сдача карт дала мало очков... Чёрный цвет, наверное, на этот раз выиграет...
- Et trente points! («И тридцать очей!» - germiones_muzh.) - провозгласил крупье, отодвигая последние карты законченной талии.
Выигрыш был ничей, так как вторая сдача карт дала менее тридцати одного очка.
Два луидора лежали нетронутые, и судьба по-видимому на этот раз не желала ими заниматься. Что делать? Если бы она проиграла, то конечно ей ничего не оставалось бы, как уйти. Но теперь? Ждать ли новой талии, или нет? Могла ли она надеяться на эти два несчастные луидора, после целого ряда упорных неудач?
А... банковый билет? Тоже последний, как и золотые!
Нет, нет, она обещала мужу...
Сердце у неё билось, словно хотело разорваться.
Уйти? Теперь?
Не могла же она, в самом деле, подарить банку свои сорок франков?
Конечно, нет. Но... раз это её деньги, она могла взять их обратно...
Нет, это поставило бы её в глупое положение перед публикой! Разве это не имело бы вида, что она нуждается в двух луидорах, что ей нужно сегодня на них есть, спать, жить? Разве необходимо, чтобы все знали о её бедности?
Колеблясь и не решаясь, она, однако, приняла решение. Ибо колеблясь уйти, она оставалась; а остаться в данную минуту значило решиться. В конце концов, она могла, конечно, "подождать ещё, чтобы посмотреть, что станется с её двумя луидорами в следующую талию; а больше она не будет играть ни за что!"
Что же касается окружавших её людей, то отчего бы ей не разменять свой билет? Вслед за этим она могла бы уйти с 50-ю луидорами, и "все видели бы, что она не проигралась, так как уходила с кошельком, полным золота".
Так и следует поступить! Но она обещала мужу...
Да, конечно, обещала... не играть на последний билет... Но разменять его она всегда может. При этом она ничем не рискует. Ведь это только для вида, для того, чтобы показать публике, что она ещё не всё потеряла.
Ах, как хотелось бы ей объявить мужу о благоприятном исходе своего рискованного предприятия! Избавиться от опасности казалось ей менее приятным, чем сказать ему, что он спасён... спасён ею. Без сомнения он найдёт её прекрасной, будет любить её в эту минуту...
Напрасные иллюзии! В самом деле, было бы слишком глупо возлагать надежды на эти последние луидоры. А ещё пятьдесят... нет, нет, она до них не дотронется! Она по опыту знает, как быстро можно спустить тысячефранковый билет, делая ставки по шестидесяти франков!
К тому же надо оставить немного денег, чтобы заплатить в отеле по счёту, который был, вследствие её твёрдой уверенности в выигрыше, довольно велик. А на обратный путь!..
Обратный путь! Куда? Домой? Разве её муж может вернуться в дом, где его ожидает протест векселей, позор банкротства, разорение, отчаяние? Но... если не домой, то куда же они денутся?
Роковая минута приближалась! Сорок тысяч франков должны быть выиграны сегодня, самое позднее сегодня, не то...
И всё-таки она не тронет тех пятидесяти луидоров, которые она получит взамен билета... если только она его разменяет!
Нет, конечно, она не будет играть на эти деньги, она никогда этого не сделает! Она разменяет билет только "для публики"(конечно, конечно! – germiones_muzh.).
Она вынула его из-за корсажа, сложенный вшестеро... тёплый, измятый, немного влажный. Лорд Ci-devant (Прежний – то есть ушедших «галантных» времен. – germiones_muzh.) заплатил бы за него тысячу фунтов... во времена своего великолепия. Этот клочок бумаги свидетельствовал о том, как трепетно билось её сердце!
С тщетным усилием казаться спокойной, она развернула билет...
Руки её дрожали...
"O, fortune, à ton caprice"... - играла музыка в парке за курзалом. («О, счастье, на ваш каприз…» - из оперы «Роберт Дьявол» Мейербера. – germiones_muzh.)
Как бы с целью замаскировать дрожь каким-либо другим движением, она слегка отбивала билетом такт мелодии: "tiens, je livre mon destin" («хочу я книгу моей судьбы» - germiones_muzh.)
"L'or n'est qu'une chimère!" («золото – это лишь химера!» - germiones_muzh.)... - отвечали хором товарищи Роберта.
Им хорошо было говорить! Они не имели дел с банкротствами и протестом векселей! В их времена (действие «Роберта Дьявола» происходит в средневековье. – germiones_muzh.) можно было с некоторою готовностью к борьбе и чисто животною храбростью далеко уйти!
"Sachons nous en servir" («Узнаем, как воспользоваться» - germiones_muzh.)...
"Воспользоваться?" Чем? Храбростью? Храбрости у неё было достаточно. Деньгами? Денег у неё почти уже не было...
Колени подгибались под нею.
"Grâce... grâce!.."(«Милость… милость!..» - germiones_muzh.) - Молила или, быть может, обещала музыка.
"Нет, нет, нет", - ревел Роберт.
Решив ждать, она могла теперь сесть. Она заняла место на том самом стуле, с которого только что встала... Но не стоит усаживаться, как следует: она не настолько оптимистка, чтобы надеяться ещё. Она скользнула и опустилась на самый кончик стула, приблизительно, как сидел Мольер за завтраком у Людовика XIV... И стала ждать!
- Ожидание - самая мучительная вещь, выпадающая на долю людей, сказал Semi-ur. - Тот, кто умеет ждать, обладает большой силой.
- Разменяет ли она билет? - спросил я.
- Нет.
- Будет ли играть?
- Нет.
- Бросит?
- Нет.
- Уйдёт?
- Нет.
- Она разорена?
- Нет.
- Но... Но... что же тогда?
-- Кристаллизация, мой друг. Она будет ждать. Тот, кто умеет ждать...
"К чему бегать, волноваться, утомляться?
Счастье по преимуществу благоприятствует тем, кто умеет ждать"... - продекламировал я вполголоса.
- Так? - спросил я у гномов.
- Гм... ерунда! Всё дело в лимонаде. (- микрокозлы! Мы разоряемся, а они ставят эксперименты. - germiones_muzh.)
- Но он же не пьёт его.
- Это не необходимо.
- Впрочем, кто нуждается в успокоительном, так это она. Посмотрите, как она дрожит... Я ничего не понимаю...
- Слепой человек, - воскликнул маленький кристаллизатор, с выражением презрения, превосходящим мой описательный талант... - Слепой, совершенно слепой человек! Человек!
Гномы иногда отпускают ужасные ругательства! Я счёл бы себя обиженным, если бы не с таким захватывающим любопытством ожидал исхода этого приключения.
Считаю своим долгом прибавить для любознательного читателя, что на языке гномов "человек" означает, по-видимому, нечто очень глупое. В добрый час!
Нет, не в добрый час! Я с этим не согласен!

ROUGE PERD

Между тем крупье занялись приготовлением карт для новой талии. Они выбрали все шесть колод из углубления стола, куда их бросают после игры. Они их складывали маленькими пачками, мешали, перекладывали из одной руки в другую, и, в конце концов, сделали из них одну колоду.
Затем один из крупье предложил "подрезать". Эта операция обыкновенно исполняется кем-либо из присутствующих в зале, который этим самым играет перед банком роль публики. Вы наугад всовываете кусочек белого картона в кучу карт, содержащую в себе все шесть колод, и разделяете её таким образом на две части, из которых нижняя после этого накладывается на верхнюю. Само собой разумеется, что эта операция оказывает непосредственное, - хотя и неизвестное, - действие на ближайшую талию, которая определяется расположением карт.
- Кто же подрежет? - спросил крупье, после того как несколько лиц отказались играть роль бессознательного повелителя судьбы.
Игроки суеверны и часто воображают, что у них несчастливая рука. Иные боятся рассердить судьбу слишком дерзким вмешательством в её дела. Есть и такие, которых удерживает перспектива неудовольствия со стороны тех, которым талия окажется не по вкусу.
Молодая женщина грустно смотрела на стол, выкалывая узоры на кусочке картона. Поэтому вопросительный взгляд крупье, обходивший игроков, не встретился с её взором. В конце концов, удивлённая этой долгой паузой, причина которой была ей неизвестна, она подняла глаза. Чиновник поднёс ей колоду.
"Et viens diriger ma main!" («веди моей рукой!» - germiones_muzh.) - пела в саду музыка.
Почти бессознательно, как бы в гипнозе взяла она кусочек картона.
"Grâce... grâce!.. Non... non!" («Милость… милость!.. Нет.. нет!..» - germiones_muzh.)
... и всунула его в колоду, между тремястами карт. Теперь она сама определила талию!
Увы!
Первая ставка оказалась красной. Два луидора, так долго ожидавшие своей очереди, и бывшие причиной того, что она не ушла в конце предыдущей талии, были взяты одним из чиновников. Теперь ей следовало как раз встать.
- Rouge perd! (Красный проигрывает. – germiones_muzh.) - провозгласил крупье.
Конечно, теперь, когда она не играет, чёрный цвет будет выигрывать!
Ещё раз: Rouge perd!
Ещё!
И затем ещё раз!
Чёрный цвет выиграл семь или восемь раз кряду.
- Похоже на то, что чёрный пойдёт теперь выигрывать. Вам, сударыня, следовало бы играть на чёрный, - сказал за её спиной один из прорицателей, умеющих так точно предсказывать совершившиеся уже события.
В самом деле, ей следовало бы играть! Но стоит ли играть теперь?
- Rouge perd! Ещё раз чёрный цвет...
- Десять выигрышей кряду, - сказал прорицатель. - Я говорил... Это - целая серия чёрных. Лишь бы только она не слишком скоро истощилась, а то будут ещё выигрыши.
Совершенно верно. Если чёрный будет выигрывать, то серия будет длинная. Если серия будет длинная, то на стороне чёрного будут ещё выигрыши. Этот человек был рождён журналистом.
- Rouge perd! - объявил крупье.
- Что я говорил? - хвастал прорицатель.
- Rouge perd!
- Полная дюжина! Двенадцать чёрных! И даже... э... э... вы увидите! Подождите!
- Rouge perd!
- Тринадцать чёрных! Э... э... ведь я говорил! Разве я не говорил? Смотрите, сударь! Смотрите, сударыня! Это серия в тринадцать, а, быть может, и больше чёрных выигрышей!.. Кто знает, если чёрный цвет не изменит, то их будет... смотрите... подождите!..
Вытянув шею, он считал вполголоса карты, лежавшие на столе. Вся публика вокруг стола была чрезвычайно возбуждена. Многие встали, наклоняясь над срединой стола, чтобы поближе видеть то, что происходит. Один лорд Ci-devant, по-видимому, не был нисколько удивлён.
- Rouge perd!
- Четырнадцать! Не говорил ли я вам, сударь? Сударыня, разве я не говорил? Если уж пойдёт один цвет... и если только он не...
- Rouge perd!
- Вот вам и ещё! Пятнадцать чёрных! Это - чудовищно, не правда ли? Посмотрите...
Несносный болтун совал всем присутствующим кусочек картона, на котором он отмечал каждую ставку. Он делал это с некоторого рода удовлетворением, словно игра сообразовалась с его картоном. Снова точь-в-точь, как газета. "Не предсказывали ли мы, что война разразится, если мир будет нарушен"...
- Rouge perd!
- Эге... шестнадцать! Это необычайно! Но этим следовало бы воспользоваться!..

МУЛЬТИТУЛИ (1820 - 1887. голландец, странник)

из цикла ГЕРБЫ

герб знатного итальянского рода Бентивольо - пила, по диагонали делящая (скашивающая) щит на золотую и червленую части.
Бентивольо - известный нам с XIV в. род, претендовавший на происхождение от короля Энцо - Генриха Сардинского, бастарда императора Фридриха II Гогенштауфена. Довольно долго пытались захватить власть в Болонье. В 1445 году это им удалось, и они правили там 60 лет, пока папа римский Юлий II (делла Ровере) при военной помощи французов не присоединил этот город к своим владениям. "Пила" Бентивольо не смогла спилить "дуба" делла Ровере - тот оказался каменным. Болонцы и болонки без сожалений расстались со своими правителями. Бентивольо выехали в Феррару к дружественной династиии д'Эсте. Служили испанским королям Неаполя, Венецианской Светлейшей Республике, Австро-Венгрским императорам... В ХХ в. в Италии был известен комический актер Галеаццо Бенти - партнер Тото - граф Галеаццо Бентивольо.
Вот так.

кто ты, пришелец? - Или землянин?!?

когда я (как вот прямо сейчас) получаю от своего неизвестного друга из фейсбука (куда никогда не захожу) извещение о том, что он/она/оно - "Дмитрий Евдокия" - добавил(а?о?) новую свою фотографию в Альбом Всемирной-Свободы-От-Культуры, я пытаюсь вообразить это себе и невольно думаю: а не пробил ли уже обещанный Морганами, Онассисами и прочими ротшильдами ЧАС СИНГУЛЯРНОСТИ? Не пора ли идти на улицу разоружать ближайшего мента и начинать отстрел встречных зомбаков, Искусственных Интеллектов, гермафродитов, шестихренов и возьмизвёзд, как их назвал старина Стив Мартин?
- Нет, еще не время:) "Старик, спокойно... Спокойно".

из чудес Индии от арабского капитана Х века

…вот что рассказал мне капитан Абу-з-Захр аль-Бархатий со слов своего дяди Ибн Эншарту:
«Слышал я от дяди, — говорил, он, — будто отец его (который приходился Абу-з-Захру дедом по матери) передавал ему следующее: “Однажды я отправился по направлению к острову Фансуру (на зап. побрежье о-ва Суматры. Арабские купцы плавали через Индийский океан в Индию и даже Китай, пользуясь муссонными ветрами. – germiones_muzh.) на большом корабле, принадлежавшем мне. Но ветер забросил нас в какой-то залив, где мы простояли на месте тридцать три дня без движения, при полном штиле. Наши лоты не достигали дна на глубине тысячи сажен, но течение незаметно влекло корабль вперед и занесло в пролив между какими-то островами. Мы направили судно к одному из этих островов и увидали, что в воде, у берега, плавали и резвились женщины. Мы приветствовали их знаками, но при нашем приближении они убежали в глубь острова. Немного погодя, к нам вышли женщины и мужчины, умные и смышленые на вид. Мы не знали их языка, и стали объясняться друг с другом знаками: мы понимали их, а они нас. “Не продадите ли нам пищи?” — спросили мы знаками. “Да”, — ответили туземцы и тотчас же принесли нам много риса, кур, овец, меда, масла и всяких приправ и много другой еды и плодов. В обмен мы давали им железо и медь, сурьму и стеклянные бусы, одежду и разный хлам. Потом мы спросили знаками: “Есть ли у вас товар для продажи?” — “У нас нет ничего, кроме рабов”. — “Прекрасно! Давайте их сюда!” — и привели они нам невольников; мы никогда не видали людей прекраснее; все они смеялись, пели, играли, резвились, шутили. Тела у них были полные, нежные, как сливки, и такие живые и легкие, что, казалось, они вот-вот улетят. Только головы у них были маленькие, и у каждого на боках пара плавников, совсем как у морской черепахи (- это могли быть татуировки или искусственно разработанные складки. – germiones_muzh.). На наши вопросы: “Что это?” — они отвечали со смехом: “Жители этих островов все такие; что вам до этого?” — и показывали на небо: “Бог нас создал такими”. Мы успокоились на этом и радовались случаю. Дело показалось нам удачным; каждый купил невольников, насколько ему позволяли средства. Освободив судно от прежних товаров, мы нагрузили его рабами и провизией. И каждый раз, как мы покупали невольника, туземцы приводили нам нового, еще красивее и лучше. Судно наполнилось рабами невиданной красоты и прелести. Если бы дело благополучно кончилось, мы могли бы обогатиться на много поколений.
Когда наступило время отъезда и с островов подул ветер по направлению к нашей стране, жители проводили нас со словами: “Если богу угодно, вы еще вернетесь к нам”. Мы сами сильно желали этого, и капитан хотел бы вернуться на своем корабле без купцов (чтоб закупиться самому, по дешевке. – germiones_muzh.). Всю ночь он простоял со своими людьми, наблюдая планеты, изучая местоположение звезд и направление стран света, чтобы знать, по какой дороге ему вернуться назад. На заре мы отплыли, подгоняемые попутным ветром, бесконечно радуясь и ликуя. Но, когда остров скрылся из виду, некоторые из наших рабов заплакали; от их плача у нас стеснилась грудь; но потом они стали говорить друг другу: “Что толку в слезах? Лучше давайте петь и плясать”, — и они все начали плясать, петь и смеяться, Это привело нас в восхищение. “Так-то лучше, чем плакать”, — оказали мы, и каждый из нас занялся своим делом. Но рабы тотчас же воспользовались нашим невниманием и — клянусь Аллахом! — полетели в море, точно стая саранчи. А судно мчалось, как быстролетная молния, по огромным, как горы, волнам; и заметили мы их проделку только тогда, когда корабль уже опередил их на целый фарсах (3-5 км. – germiones_muzh.). Слышно было, как беглецы поют, смеются и бьют в ладоши; и поняли мы, что раз рабы сами бросились в воду, значит они в силах справиться с ужасами этого моря. Не имея возможности возвратиться, мы отчаялись их поймать”.
На корабле осталась только одна невольница, принадлежавшая моему отцу и сидевшая в большой каюте. Когда сбежали другие рабы, отец спустился к ней в каюту; а она как раз хотела проломить борт корабля (это нетрудно было сделать инструментом: доски тонкие. – germiones_muzh.) и кинуться в море. Отец схватил невольницу и связал ее.
“Приехав после этого в Индию, мы продали остатки провизии и разделили прибыль; у каждого из нас осталась только десятая часть капитала. Когда слух о нашем приключении распространился среди людей, к нам однажды явился старик, уроженец этих самых островов, похищенный оттуда в детстве и проживший в Индии до глубокой старости. “Острова, на которые вы попали, — сказал нам этот человек, — называются Островами Рыб. Это моя родина. В былое время наши мужчины соединялись с самками морских животных, а женщины отдавались морским самцам. От этих союзов родились существа, похожие на тех и на других. (- как видите, и в старые времена не все было слава Богу. Впрочем, это скорее всего лишь искаженный при передаче языческий миф. - germiones_muzh.) С давних времен существа эти соединялись с себе подобными и порождали себе подобных. Благодаря общей для нас тайне мы способны подолгу оставаться и в воде и на суше”.
От невольницы, оставшейся у моего отца, родилось шестеро детей — я был шестой. Она прожила у него восемнадцать лет связанной, ибо старик-островитянин, который сообщил нам тайну этих островов, предупредил его: “Если ты освободишь эту женщину, она бросится в море и уплывет, и ты ее больше никогда не увидишь: ведь мы не можем обходиться без воды”. И отец мой следовал совету старика; но мы по неведению порицали его за это. И когда мы выросли, а родитель наш скончался, то после его смерти мы, повинуясь сыновнему почтению, любви и жалости к нашей матери, первым делом освободили ее от пут. И вырвалась она из дому, точно лошадь на скачках; а мы бежали следом и не могли ее догнать. Кто-то из встречных сказал ей: “Как! Ты уходишь? Оставляешь сыновей и дочерей своих?” — “Эншарту!” — ответила она. Это значит: “Что мне с ними делать?” — и бросилась в море, и нырнула, как сильнейшая из рыб. Да будет слава создателю, образующему, творящему, — благословен Аллах, совершеннейший из творцов!»