February 18th, 2015

(no subject)

НЕ ДУМАЙ, ЧТО ТЫ ПО ПРИЧИНЕ ВОЗДЕРЖАНИЯ ПАСТЬ НЕ МОЖЕШЬ; ИБО НЕКТО, И НИЧЕГО НЕ ВКУШАВШИЙ, БЫЛ СВЕРЖЕН С НЕБА. (Преподобный Иоанн Лествичник)

к родичам Ланы

…сняв и расстелив на траве одежду, чтобы просохла, Лана снова пошла за травой, помогающей от кафского яда (с отравленной стрелы. - germiones_muzh.). Надо часто повязку менять, все время настоем травы Вела поить. Теперь, отведя погоню, она уже ни на шаг не отходила от Вела, не давала ему заснуть, то и дело заглядывала в его помутневшие, бессмысленные глаза, поила настоем травы.
К вечеру у Вела усилился озноб, начались судороги, Лана легла рядом с ним, обхватила руками, согревала дыханием, накинула сверху все меховые подстилки кафов. И все-таки дрожал Вел под ними, как только что родившийся ягненок.
— Не умирай! — шептала ему на ухо Лана. — Не уходи в страну предков. Вернись! Иди на мой голос… Слышишь? Я здесь, в стране живых. Иди ко мне!
И Вел услышал ее. Он открыл глаза, улыбнулся слабо, беспомощно и тут же уснул. Теперь Лана не мешала ему. Знала, что не тот это сон, от которого не просыпаются.

ИВИЧИ

В долгом пешем походе прошло целое лето. Чем дальше продвигались на север Вел и Лана, тем больше деревьев появлялось в степи. Лес рос уже не только вдоль рек и ручьев. Сосновые боры и тенистые дубравы все чаще встречались путникам на открытых травянистых равнинах. Горбатые, круторогие зубры настороженно косились на проходивших мимо людей. Ветер осыпал с деревьев уже начавшие желтеть листья. Рощи и дубравы были полны грибами, черными и красными ягодами. Зато давно уже не встречали Лана и Вел возделанных полей и глинобитных жилищ кафов. Не встречались им больше и кочевые становища конных людей с косичками. Ничья земля! Даже охотники сюда не заходят. Вот почему для всякого зверя тут раздолье. И зубры, и туры, и дикие кони, и бараны степные огромными стадами паслись на сочных лугах среди перелесков. Повсюду виднелись следы животных. Вел даже смотреть на них перестал. Зачем следы изучать, если сами животные прямо на глазах ходят? Но однажды следы все-таки привлекли его внимание. Шли они широкой, прямой полосой. Дикие табуны коней так не ходят. Люди конные ехали… Полоса следов вела на полночь, туда же, куда путь Ланы и Вела лежит. Прошлым днем шел сильный дождь, а следы не размыты. Значит, после дождя люди ехали. Но запаха уже не осталось, на следах лежала роса. Выходит, ночью ехали люди. Нет, не охотники это. Зачем охотникам ночью ездить? Да и много их слишком. Может, погоня? Но кто же пошлет столько воинов в погоню за двумя беглецами?
— В набег кафы пошли, — с тревогой сказала Лана, словно поняв мысли Вела. — К нашему племени путь держат…
Полоса следов вела прямо к темневшему вдали лесу.
— Они там! — показал на него Вел. — Ночью едут, а днем в лесу прячутся, отдыхают.
— Бежим! Предупредить надо наших. Лишь несколько дней пути нам осталось.
— Разве можем мы обогнать коней? — возразил Вел. — Кафы раньше нас туда придут. А у тебя кольца железные на ногах. Нельзя быстро бежать.
Лане и в самом деле идти было трудно. Железо на щиколотках уже в который раз сбило до крови кожу. Лана подкладывала под кольца кусочки шкур, туго привязывала ремешками бившие по ногам обрывки цепей, но все равно бежать, как раньше, легко и быстро, уже не могла.
— Неужели так и носить всю жизнь это железо? — не раз спрашивала она.
Но Вел ничего не мог сделать с железными кольцами. Не поддавались они его могучим рукам. Но сейчас Лана и про ненавистное железо забыла. Надо предупредить свое племя. Прав Вел: без коней кафов не обогнать. Хоть умри, а надо коней добыть!
Осторожно, пригнувшись, а то и ползком подбирались Вел и Лана к лесу. Любят кафы вино. Даже в военные походы с собой в кожаных мешках его возят. Но караульные у них зоркие. Заметят в степи людей — все пропало: не только коней не добудешь, самим смерти не избежать.
Когда среди деревьев стали видны привязанные к стволам кони и фигуры неторопливо бродивших воинов, Вел оставил Лану лежать в траве и пополз к лесу один. Копье, лук со стрелами, всю поклажу, что на себе нес, оставил он рядом с ней. Взял только большой нож. Посмотрел на Лану, весело подмигнул ей и уполз, беззвучно скрывшись в траве.
Очень хотелось Лане приподняться над высокой травой, посмотреть на кафов: может быть, Вела увидит. Но она хорошо помнила его наказ, да и сама понимала: даже головы нельзя поднимать над травой. Надо лежать и ждать. Ждать, сколько потребуется. До тех пор, пока Вел не придет.
А солнце будто остановилось на небе, никак не хочет спрятаться, в землю уйти. Лежит Лана в траве, на облака смотрит. Они плывут мягкие, белые, словно взбитая, чистая шерсть с белых овец. Куда плывут? Зачем? Или у них тоже свои заботы есть? Кажется, медленно плывут, не торопятся, а если по земле за ними бежать — не догонишь! Вот бы прыгнуть высоко-высоко, ухватиться за облако и плыть, как на плоту по реке, до самого жилища родного… А Вел как же? Один среди кафов останется? Рассмеялась Лана от глупых мыслей своих. Совсем как девчонка малая! Разве допрыгнешь до облаков? Одни только птицы могут туда подняться. Интересно, почему птицы у самых облаков летают, а никогда не садятся на них? Наверное, потому, что облака очень мягкие, крылья в них запутаться могут.
— Ой, что же я без дела лежу! — спохватилась Лана. — Надо все вещи собрать, увязать так, чтобы на коней положить их легко и удобно было.
Лежа на боку, осторожно, не пошевелив ни травинки, она принялась за работу. Связав вещи, достала маленький кремень с острым краем, принялась, как уже не раз делала, царапать и скрести ненавистные железные кольца. Из лагеря кафов доносились ржание коней, выкрики воинов. Солнце опустилось уже к самой земле. Кафские воины готовились к выступлению. Стемнело совсем. Вот уже кафы сели на своих коней. А Вела все нет. Вот уже стихли голоса воинов. Ушли кафы. Туда ушли, где селения ивичей…
Из темноты вынырнул Вел на коне, держа в поводу другого. Живой, невредимый! Быстро подала ему Лана копье и лук со стрелами, вскочила сама на коня:
— Скачем?
— Показывай путь! — весело откликнулся Вел.
Снова, как в первый день бегства, скакали они рядом по темной ночной степи. Снова, теперь уже не таясь, смотрела Лана на могучего, смелого своего спутника восхищенными, радостными глазами. А сытые, хорошо отдохнувшие кафские кони несли их в обход вражеского отряда по высокой траве мимо темневших то слева, то справа перелесков.
— Кафы в темноте меня за своего приняли, — весело рассказывал Вел, — их одежда на мне! Вместе с ними коней поил. Одного воина отправил я к предкам, а обоих его коней взял. Отвел их в сторону, подождал, пока кафы отъехали, и — сюда! Совсем глупые кафы, ребенок их проведет!
Лана хорошо знала эти места. Не задумываясь, гнала она своего коня через ручьи и овраги, через кустарник и тихие сумрачные дубравы. За ночь покрыли трехдневный путь пеших, обошли стороной кафов. На рассвете дали коням немного отдохнуть, а потом — снова в путь. Наконец выбрались на тропу, что вилась вдоль реки.
— Успели! — облегченно вздохнула Лана. — Вон за той излучиной сторожевое жилье на горе стоит. Выедем из леса — увидишь.
И верно: едва измученные кони вышли на опушку, увидел Вел на другой стороне реки, на высоком месте, небольшое жилище среди старых высоких сосен. На одной из них человек сидел. Заметил их, что-то вниз крикнул. Тотчас из жилья вылезли еще двое. Стали смотреть из-под рук на них с Ланой. Загнанные лошади, стоя на берегу, дрожали мелкой дрожью, тянулись к воде. Вел не пускал их, проваживал. А Лана, зайдя в воду по пояс, кричала на тот берег:
— Кафы! Кафы идут! Зажигайте костры сигнальные!
— Врешь! — ответили с того берега. — Ты откуда такая? Плыви сюда! А парень пускай там остается. Не нужен он нам…
Пока Вел остужал коней, водил их по берегу, Лана переплыла реку. Мокрая и усталая, влезла на крутой холм, откинув с лица волосы, посмотрела на сторожевых воинов.
— Не узнали? Лана я, Гира и Лоды дочка.
— И вправду Лана! Неужто от кафов сбежала?
— А это с тобой кто? Кафа в мужья привела?
— Болтуны! Костры скорей зажигайте. Кафы близко! Сюда идут, — устало проговорила Лана, опускаясь на землю.
Воины бросились в жилище, запалили в очаге палки с сухой берестой, прикрученной на концах, разбежались каждый к заранее приготовленному костру. Над холмом поднялись вверх три дыма. От смолья и трухлявых пеньков, положенных сверху на костры, пошел густой черный дым. Такой дым виден далеко.
Вел с конями тоже переплыл реку. Он не спешил, разделся на том берегу, чтобы одежду зря не мочить, и теперь спокойно одевался рядом с костром. Воины-ивичи молча, с уважением смотрели на многочисленные рубцы и шрамы, покрывавшие могучую грудь и бугристые плечи незнакомца. Сразу видно, что бывалый воин вместе с Ланой пришел.
Кун, старший из сторожевых воинов, принес из жилища большой закопченный горшок с горячим варевом из кореньев и глухариного мяса. Вел и Лана с наслаждением стали черпать его деревянными ложками воинов.
— После глухариной похлебки жареной медвежатиной угостим! — сказал Кун. — Вчера на Светлом ручье завалили. Матерый! А много ли кафов идет?
— Много, — сказала Лана. — Надо дальние роды на помощь звать.
— Уж послали, наверно. Видишь дымы ответные?
Вдали над лесами в разных местах поднимались темные струйки дыма. Это раскиданные вдоль реки селения ивичей сообщали, что сигнал замечен, что готовятся они к бою.
— Теперь кафов не долго ждать, — сказал Кун. — Увидят дымы, поймут, что заметили их, не прячась дальше пойдут, ночи не станут ждать.
— А не могут обойти они нас? — спросил Вел, всегда осмотрительный в делах боя.
— Могут. Только далеко идти надо. Теперь это им ни к чему. Здесь, напрямки, пойдут. Вот два лета назад, когда ее, — кивнул Кун на Лану, — и еще многих кафы увели, удалось им внезапно на нас напасть. Двое воинов тогда на этой горе дозор несли. Да, видно, уснули оба…
Пока Вел и Лана ели и грелись у костра, дозорные вынесли из жилища нехитрые свои пожитки, привели пасшихся на лугу коней, приготовили все к отъезду. Привязанные к деревьям кони вдруг захрапели, забились. Особенно рвались с привязи кони Ланы и Вела.
«А, вот в чем причина! — подумал Вел, увидев, что один из молодых ивичей вытащил из жилища шкуру недавно убитого медведя. — Сильно же кафские кони зверя боятся!»
С трудом успокоив своего коня, долговязый молодой ивич сложил и привязал шкуру вместо седла. А кафские кони Ланы и Вела все никак не могли успокоиться. Пришлось их Велу подальше от других коней отвести.
— Идут! Вот они! — закричал с дерева дозорный воин. — Черную грязь миновали.
— Слезай! — крикнул Кун и пояснил Велу: — Теперь скоро из леса покажутся, прямо сюда выйдут.
Ждать не долго пришлось. На той же тропе, по которой приехали Вел с Ланой, показались передовые кафские конники. Ивичи тоже сели на коней. А кафских воинов все больше и больше выходило из леса. Кун три раза по десять всадников насчитал, а потом, сбившись со счета, перестал пальцы на руках загибать.
— Поехали, что ли? Больше тут делать нечего…
Один за другим ивичи и Вел с Ланой выбрались на тропу, шедшую по сосновому бору. Вел вдыхал смолистый запах хвои, подмигивал шустрым рыженьким белкам, безбоязненно цокавшим с деревьев на проезжавших людей, радостно смотрел на такой же в точности лес, как и в его родных местах. Тропа шла по холмам, то приближаясь к блестевшей за стволами сосен реке, то вновь отходя в глубь леса.
Солнце уже миновало середину своего пути, когда выехали наконец на простор. Пологий спуск вел к ручью, пересекавшему их путь. За ручьем тропа снова пошла вверх. Здесь, на открытом месте, раскинулись уже убранные поля ивичей. За ними виднелись холмики жилищ, покрытых дерном, загоны с навесами для скота. На краю селения стояли два конных воина с копьями.
— Свои! — помахал рукой Кун.
Всадники подскакали. Один из них, вскрикнув, бросился обнимать Лану:
— Нашлась! Убежала?
— Это брат мой, Ул! — сказала Лана Велу. — Смотри ты, как вырос!
Вид родного селения опечалил ее. Сколько раз в мыслях своих стремилась на эти луга и жнитва! А увидела — и нерадостно стало. Селение как мертвое: двери жилищ-землянок настежь распахнуты, загоны для скота опустели. Все, что можно, родичи с собой унесли и угнали, спасаясь от кафов. Хорошо, что вовремя успели в Городец уйти. И все-таки тяжело смотреть на покинутое, пустое селение.
Из леса, сзади, выскочили со свистом и гиканьем кафские воины. Рассыпались по лугу и полю. Запылали стожки приготовленного на зиму сена. Маленький отряд ивичей, оставив родное селение Ланы, отступил вдоль реки. На опушке леса остановились, подпустили вырвавшихся вперед вражеских всадников, ударили по ним сразу из семи луков, потом вскачь понеслись по узкой лесной тропе к укрепленному Городцу.
Если бы не видел Вел большого каменного города на берегу моря, то, наверно, подивился бы строительному умению ивичей. Городец поставлен был на высоком, обрывистом берегу реки между двумя глубокими оврагами. За рвом, соединявшим овраги, был насыпан земляной вал, а на нем поставлен крепкий частокол из бревен. И с других трех сторон вдоль реки и оврагов тоже неприступный частокол установлен.
Через ров устроен мостик. Едва переехали по нему, воины ивичей раскидали его и заложили крепкими бревнами вход в Городец. Пусть теперь кафы попробуют сунуться. А кафские воины уже по полю перед рвом скачут, видом своим и криками хотят напугать. Все больше и больше их, все новые всадники из леса выскакивают. Но ивичам не страшно: вовремя успели в Городце запереться.
— Было бы вам вчера прийти! — кричали ивичи с вала. — Хмельное питье варили мы. Теперь не осталось.
— Идите сюда, копьями вас накормим!
— Стрелами угостим!
— Спать любят кафы! Проспали дымы сигнальные.
Кафы съехались на середину поля военный совет держать. Потом один подскакал ко рву, вздыбил злого серого коня, прокричал на языке ивичей:
— Дайте нам молодых рабов столько и еще раз столько! — Каф два раза показал растопыренные пятерни обеих рук. — И еще каждого второго быка, каждую вторую корову. Тогда без боя назад уйдем!
— А этого не хотите? — ответили ивичи, потрясая копьями.
Кто-то угрожающе натянул лук, кто-то пустил в кафа камень. Тот огрел коня плетью, умчался к своим. Тотчас кафы начали готовиться к бою. Отъехали всем скопищем вправо, за овраг, спешились, пустили коней пастись. Там, за оврагом, было лучшее пастбище ивичей. Чтобы зря скот его не травил и зубры из леса не наведывались, огорожено оно было с напольной стороны жердями. К реке только в одном месте пологий спуск был, по нему коровы и овцы ходили на водопой. А с других двух сторон пастбища — крутые обрывы.
Стоя на валу среди ивичей, Вел смотрел, что делают кафы. А они разделились на две равные части: одни со стороны пастбища в овраг стали спускаться, другие наверху, на краю оврага остались, луки к стрельбе приготовили. Ивичи, оставив на валу только сторожевых воинов, тоже все перешли к оврагу, встали за частоколом на земляную насыпь. С нее как раз взрослому человеку через частокол смотреть хорошо. А с наружной стороны, где нет земляной приступки, до верха частокола и самый высокий человек рукой не дотянется. Хитро придумано. За такой оградой стоя, удобно врагов отбивать.
Вот закричали, завыли кафы, яростно полезли по крутому склону оврага к стене Городца. А лучники кафские, что на другой стороне оврага остались, начали стрелами частокол осыпать, не дают ивичам из-за него высунуться. Но защитники Городца и не высовывались. Ждали, когда нападавшие через частокол полезут. Тут-то и пошли в дело топоры и колья, дубины и рогатины. Чтобы в своих не попасть, перестали кафы стрелы из-за оврага пускать. Тогда начали ивичи вниз камни бросать, копьями кафов в овраг сбрасывать. Откатились кафы, отступили. А по частоколу снова вражеские лучники ударили. Всю стену утыкали своими красными с белым оперением стрелами. Но второй раз идти на приступ не решились.
— Теперь или ночью, или на рассвете надо их ждать, — сказал седобородый Тук, старший воин у ивичей. — Пусть встанут сторожевые воины вдоль всего частокола, пусть зорко за кафами смотрят. А женщины еду приготовят.
Целых четыре рода, оставив свои жилища, со скотом и домашним скарбом собрались в Городце. Два больших жилища были битком набиты детьми и женщинами. Воины отдыхали прямо на земле, под открытым небом. За жердевыми загородками густо стоял скот. Собаки, поджав хвосты, озабоченно бегали по лагерю, но между собой не грызлись, понимали, что сейчас не до ссор и драк. Еды в Городце было в достатке. И корма для скота запасено. Хорошо, что большую часть ячменных снопов еще раньше успели обмолотить. Но с водой было плохо: маленького родничка внутри ограды хватало только людям на питье. Скотина же стояла непоеная. Что же будет через несколько дней, если не уйдут кафы?
А кафы к вечеру снова собрались на поле перед Городцом. На пастбище за оврагом только нескольких воинов оставили коней сторожить. А все остальные за рвом костры развели, сели вокруг них, начали пить и есть. Вел смотрел то на них, то на пасшихся за оврагом коней. Дикие кони у кафов, пугливые…
— Эй, Кол! — окликнул он высокого парня, с которым вместе ехали от сторожевого жилища. — Ты шкуру медведя не бросил?
— Нет. Здесь она.
— Дай ее мне.
— Зачем?
— Неси, неси. После узнаешь.
Только старому Туку рассказал Вел о том, что задумал. Мудрый, бывалый воин одобрительно усмехнулся:
— У тебя, парень, и руки крепкие, и голова не пустая. Иди, пробуй! Возьми с собой сколько надо воинов.
— Они помешать могут. Один пойду.
— Как знаешь. Но к реке тебя Кун с Колом проводят. Там спуск крутой, а ты тропинки не знаешь.
— Тогда еще Ула дай, брата Ланы.
— Бери. Он будет рад.
Ул и в самом деле обрадовался, что такой сильный и смелый воин захотел взять его с собой. Куда и зачем, Ул не спрашивал. Не годится воину нетерпеливым и любопытным быть. А разве он не воин, если его на тайное и опасное дело берут?..

МАЛЕНЬКИЙ ОБОРВЫШ (Лондон, 1860-е). XXIII серия

МИССИС ГАПКИНС РАССКАЗЫВАЕТ МНЕ НЕПРИЯТНЫЕ ВЕЩИ
я не смел ослушаться приказания миссис Гапкинс.
Ведь она была моей хозяйкой. Я быстро вскочил с постели и начал одеваться.
– Не надевай сапог, – закричала она мне с лестницы, – оставь их наверху!
Это новое приказание отчасти успокоило меня. Я помнил, как она неласково приняла меня, и боялся, что теперь, когда Джорджа не было дома, она просто выгонит меня на улицу, но в таком случае она, конечно, не велела бы оставить сапоги.
Спустившись вниз, я увидел, что она сидит в гостиной одна и что глаза ее красны и опухли от слез.
– Войди же, – нетерпеливо вскричала она, видя, что я в нерешимости остановился на пороге. – Войди и запри дверь.
Я вошел, хотя моя робость и мое недоумение все возрастали.
– Подойди сюда, поставь свечку на стол и дай мне хорошенько посмотреть на тебя: я ведь почти не видала тебя.
Не знаю, что она подумала обо мне, но, пока она пристально разглядывала меня своими красными, заплаканными глазами, мне представилось, что она, должно быть, просто пьяна.
– Сядь, – сказала она, видимо удовлетворившись своим осмотром, – и скажи мне: что ты за мальчик?
– То есть как, что за мальчик? – с удивлением спросил я.
– Совсем ли ты испорченный ребенок, испорченный до мозга костей, как все те маленькие негодяи, которые жили у нас?
Она пристально глядела на меня, и я чувствовал, что краснею.
Что ей ответить? Конечно, если бы я был хорошим мальчиком, мистер Гапкинс не взял бы меня к себе.
– Я не знаю, что значит совсем испорченный мальчик, – сказал я. – Я думаю, что я не совсем испорчен. Вы спросите лучше у мистера Гапкинса, каков я.
– Долго ты был вором?
– Несколько недель.
– Только недель! А часто сидел в тюрьме?
– Ни разу.
– Ни разу! Есть у тебя мать?
– Была, да умерла, когда я был еще маленьким.
– А отец?
– Не знаю; может быть, и он умер; мне это все равно.
– Он, верно, вор? Почти всегда сидит в тюрьме, а?
– Отец в тюрьме? Кто это выдумал? Он славно задал бы тому, от кого услышал бы такие слова! Мой отец честный человек!
Негодование придало мне смелость взглянуть ей прямо в глаза.
Она улыбнулась.
– Так отчего же ты сделался вором? – спросила она. – Как ты познакомился с Джорджем? Он тебе нравится?
– Да, очень, – поспешил я ответить. – Он очень хороший человек.
– Он хороший человек? – вскричала она со злобным смехом. – Сказать тебе, кто он? Он паук, который незаметно затянет тебя в свою паутину и высосет всю твою кровь!
– Высосет мою кровь?
Горячность, с какой говорила миссис Гапкинс, испугала меня.
– Кровь всякого, кто попадется ему! Он настоящий вампир! Как ты думаешь, зачем он взял тебя к себе?
Если она не знала – зачем, то, пожалуй, Джордж Гапкинс рассердится на меня за то, что я ей скажу.
Если же она знала, то не стоило отвечать ей. Я понимал, что она, поссорившись со своим мужем, хочет восстановить меня против него. Но, вспомнив, как обыкновенно вела себя миссис Берк, я сделался очень осторожен: если я скажу что-нибудь дурное против хозяина, она завтра же, помирившись с ним, все перескажет ему.
Кроме того, убедившись, что она не пьяна, я стал еще больше бояться ее. Все это заставило меня отойти к дверям, с намерением при первом удобном случае убежать наверх и запереться в своей спальне.
– Мы с ним поладили, – проговорил я по возможности примирительным тоном, – я всем доволен; если что не так, об этом можно поговорить завтра утром.
Она несколько секунд глядела на меня с выражением сострадания, смущавшего меня еще больше, чем ее гнев.
– Хорошо, если ты это говоришь только по незнанию, – проговорила она. – Ты доволен! Доволен тем, что тебе придется просидеть в тюрьме несколько месяцев, может быть, несколько лет! Доволен тем, что всю жизнь будешь носить имя, которое сделается позором и для тебя и для всех твоих близких! Положим, у тебя нет ни отца, ни матери; но неужели нет никого, кто был когда-нибудь добр к тебе и о ком ты будешь думать, когда тебя посадят в тюрьму за воровство?
Да, конечно, у меня был такой человек. Я вспомнил миссис Уинкшип. Я вспомнил ту ночь, когда она и Марта приютили, накормили, одели и приласкали меня. Я вспомнил, как она хотела сделать из меня честного мальчика, и почувствовал, что мне будет очень и очень тяжело, если она узнает, что я сижу в тюрьме за воровство. Но с какой же стати мне этого бояться?
Ведь Джордж Гапкинс обещал выручить меня из всякой беды.
– Я не попаду в тюрьму, – сказал я. – Я уже больше двух месяцев занимаюсь этим делом и ни разу не попадался. А тогда мне еще никто не помогал.
– А теперь ты нашел помощника! – вскричала она. – Он поможет тебе на долгое время засесть в тюрьму. Это его всегдашняя манера. Он тысячу раз говорил мне: «Я никогда не начинаю работать свежими руками, пока не отделаюсь от старых». Каждый мальчик служит у него, пока не станет известен полиции, пока за ним не начнут следить. Понимаешь ты меня теперь?
Трудно было не понять.
– А мистер Гапкинс не то говорил мне, – заметил я. – Он обещал, что не пожалеет никаких денег, чтобы выручить меня из беды.
– Он обещал! Да разве можно верить обещаниям этого обманщика, этого злодея? Слушай, мальчик. Я тебе много рассказала. Ты можешь завтра же выдать меня мужу, и он изобьет меня до полусмерти, Он уже не раз избивал меня. Мне все равно, мне надоела эта жизнь!
Она положила голову на стол и заплакала так горько, что у меня выступили слезы на глазах.
– Пожалуйста, не бойтесь, – сказал я, подходя к ней. – Я ничего ему не скажу. Я не стану вредить человеку, который желает мне добра.
– Я желаю тебе добра, – сказала она, поднимая над столом свое заплаканное лицо. – Все, что я тебе говорила, правда, истинная правда.
– Я вам верю, только посоветуйте мне, что же мне делать?
– Поди ляг в постель и сам подумай. Поди и подумай, куда тебе деться, когда ты убежишь отсюда.
– А если я убегу, он погонится за мной, как вы думаете?
– Придумай такое место, куда бы он не смел гнаться за тобой. Иди ложись и думай об этом. Прощай.
Я вернулся в свою комнату в сильном раздумье.
Хорошо ей было говорить: «Ляг в постель и подумай».
Как я мог думать, когда после всех необыкновенных событий нынешнего дня в голове моей остался какойто хаос? Одно только было мне ясно. Миссис Гапкинс сказала мне правду: ее муж негодяй, и, если я останусь у него, меня ожидает самая несчастная участь.
Я должен бежать, – но куда? Куда он не посмеет гнаться? Куда же это? Этого вопроса я не мог решить.
«Засну-ка я лучше теперь, – сказал я сам себе, – а завтра поговорю с ней об этом. Она, наверно, присоветует мне что-нибудь».
На великолепных часах, подаренных мне накануне мистером Гапкинсом, было восемь часов, когда я проснулся на следующее утро.
Я не слыхал, как мистер Гапкинс возвратился домой, но теперь я слышал скрип его сапог по лестнице, – значит, он был дома. Я ожидал, что он позовет меня, но он, не говоря ни слова, прошел мимо моей комнаты, и через несколько минут я услышал, что он уходит из дому. Я лежал в постели, придумывая, что мне делать, когда я встану, как вдруг уличная дверь отворилась, и я услышал шаги двух мужчин по лестнице. Через несколько времени Джордж Гапкинс вошел ко мне в комнату.
– Ну, Джим, – сказал он, – тебе, кажется, придется быть и поваром, и слугою, и всем на свете: жена заболела.
– И сильно заболела, сэр? – спросил я, вспомнив странное выражение ее лица накануне.
– Так сильно, что я сейчас ходил за доктором. Доктор говорит, что у нее начинается тиф.
Болезнь миссис Гапкинс оказалась нешуточною и продолжалась целых три недели. Во все это время я ни разу не видел ее. Мистер Гапкинс нанял какую-то старушку, которая ухаживала за ней, готовила кушанье и исполняла домашние работы, причем я усердно помогал ей. Другого дела у меня не было. Хозяин не исполнил своего обещания и не думал обучать меня всем тонкостям нашего ремесла. Он так боялся заразиться тифом, что почти никогда не сидел дома. Он обедал вместе со мной в столовой, сидя у открытого окна и беспрестанно нюхая баночку со спиртом.
Затем уходил и не возвращался домой до поздней ночи. Спал он в той же столовой, на диване.
Мое положение было очень недурное. Меня кормили хорошо.
Хозяин всегда давал мне шиллинг, когда я его просил, и позволял мне гулять, где я хочу, от шести до десяти часов вечера. Он не только не научил меня дурному, а, напротив, каждое утро, уходя из дому, говорил мне: «Пожалуйста, ты не берись за работу и не ходи ни в какие дурные места. Скучно тебе – сходи в театр или в концерт. Если тебе нужны деньги, бери у меня, а сам не добывай».
Таким образом, хотя я не забывал совета, данного мне миссис Гапкинс, я находил, что бежать теперь было бы очень глупо.
Кроме того, хотя я не видал моей больной хозяйки, но она часто давала мне мелкие поручения. Я оказывал ей небольшие услуги, и мне казалось, что я поступил бы очень неблагородно, если бы бросил ее, пока она больна.
Через три недели миссис Гапкинс вышла из своей комнаты. Она была страшно худа и бледна, длинные волосы ее были коротко острижены, и на голове у нее был чепчик. Это так обезобразило ее, что я с трудом узнал ее. Мистер Гапкинс, не видавший своей жены уже недели две, был также поражен переменою в ее лице.
– Эким уродом ты стала! – заметил он. – Я на твоем месте не вышел бы из комнаты с такой физиономией.
– Я бы хотела быть еще вдесятеро безобразнее назло тебе! – отвечала она довольно неласковым голосом.
Было ясно, что болезнь миссис Гапкинс не примирила моих хозяев.
Возвратившись на следующий вечер домой, я очень удивился, увидев, что она сидит в столовой вместе с мистером Гапкинсом и какими-то двумя мужчинами. Они все о чем-то весело разговаривали, смеялись и, казалось, были в полном согласии. Впрочем, разговор у них шел, должно быть, деловой, потому что, когда я вошел, мистер Гапкинс указал своим приятелям на меня. Те осмотрели меня с ног до головы, и затем мне было приказано или отправляться спать, или идти еще гулять. Я выбрал первое.
Не знаю, долго ли я спал, но меня разбудило прикосновение чьей-то руки к моему плечу и голос миссис Гапкинс:
– Ты не спишь, Джим?
– Нет, не сплю.
– Думал ты о том, о чем мы с тобой говорили ночью перед моей болезнью?
– Да, я много раз об этом думал и передумывал.
– Ну, и что же? Ты решил последовать моему совету?
– Да, конечно, только я не знаю, куда мне бежать.
– Ты должен скорее придумать. Если ты не уйдешь завтра, тебе придется каяться всю жизнь. Ты видел сегодня в столовой двух приятелей моего мужа – Туинера и Джона Армитеджа? Они вместе затевают дурную штуку и тебя возьмут в помощники.
– Какую же такую штуку?
– Грабеж. Шш… не спрашивай больше. Это будет сделано завтра или послезавтра ночью… в Фульгете, улица Прескот, № 12, у мистера Дженета. Послушайся меня, завтра утром, как только встанешь, иди туда, куда он не посмеет погнаться за тобой, и расскажи там все. Только не говори ничего обо мне. Понимаешь?
– Понимаю, не беспокойтесь, пожалуйста! – отвечал я.
– Я и не беспокоюсь, я знаю, ты добрый мальчик и не захочешь за добро заплатить злом. Прощай, мне надо идти вниз, они сейчас вернутся. – Она потрепала меня по щеке своей горячей рукой и вышла вон.
Наконец должна была начаться моя служба у мистера Гапкинса!
Странно только, что он брал меня помощником в таком важном деле, как грабеж, не подучив меня сперва, как обещал. Еще удивительнее казалось мне поведение миссис Гапкинс. Если она хотела, чтобы я убежал и не участвовал в дурном деле, зачем назвала она мне сообщников своего мужа и тот дом, который они собирались ограбить? Я ворочался на постели, думая и передумывая одно и то же, но моя глупая голова не могла ответить на эти вопросы.
Наконец я решил, что на следующее утро, как только встану, побегу в Спиталфилд, разыщу там Рипстона, расскажу ему все дело и попрошу его совета. Сначала я хотел обратиться за советом к миссис Уинкшип, но, вспомнив, что около ее дома могу встретить отца и что она, пожалуй, сердится на меня за измену Бельчеру, отказался от этого плана…

ДЖЕЙМС ГРИНВУД

не бойтесь. Не заглядывайтесь вдаль.

                 король:
О, если б можно было заглянуть
В страницы рока и увидеть ясно,
Какие превращенья впереди!
Мы б увидали, как мельчают горы
И море покрывает берега,
Как сызнова мелеют океаны
И суша вновь выходит из воды,
Мы б увидали, как смеется время,
Мешая вина в кубке перемен.
Тогда любой счастливец, прочитавши,
Какие страхи предстоят ему,
С тоской закрыл бы книгу, лег и умер...

ВИЛЬЯМ ШЕКСПИР «КОРОЛЬ ГЕНРИХ IV»