February 15th, 2015

(no subject)

благодарение Творцу, создавшему трудное ненужным, а ненужное трудным (Григорий Сковорода, бродячий украинский философ XVIII века)
- логика нестяжания. Я говорил, что решение Глобального Кризиса не в сфере производства - а в сфере потребления:)

ГОФФРЕДО ПАРИЗЕ

ЧЕЛОВЕК – СЛЕПОЕ ОРУДИЕ

потеплело, и М. вышел на террасу. Он долго приглядывался к ожившим растениям и наконец осознал, что прошел ещё один год. На секунду к нему вернулось утраченное ощущение времени. Сравнивая свою жизнь с жизнью вновь зазеленевших кустов, М. невольно подумал, что они обновляются, растут, крепнут с каждым годом, словом, времени не теряют, а его жизнь застыла на месте, не меняется и не обновляется, время проходит стороной. И он понял, что не живёт, а существует, совсем как эти цветочные горшки или оконные переплеты, как домашняя утварь, терраса, улица. Кстати, если присмотреться к этим цветочным горшкам и оконным рамам внимательнее, нельзя не заметить, что время всё же оставило на них свой след: горшки поросли тонким слоем зеленоватого мха, а на алюминиевых переплетах рам белым кристаллическим пухом проступила селитра. Когда М. покупал дом, ничего похожего не было.

"Значит, время оставляет свой след и на неодушевленных предметах, - решил он. - Но если на растительность оно действует живительно, то на предметы - мертвяще: мох разрушает горшки, селитра - рамы, медленно, но приводя их в негодность. Да, время разрушает вещи... Логически рассуждая, я ничем от них не отличаюсь. На меня время тоже действует разрушающе, благотворно оно действует только на цветы... Э, да полно, что за чушь! - встрепенулся он. - Я же всё-таки человек, высокоорганизованная материя, а не бессловесный куст и не животное, вроде той собачонки, что семенит сейчас вдоль дома, обнюхивая каждый выступ!"
Но при всей его убедительности такое рассуждение на М. не подействовало и улетучилось с первым же зевком: "А всё-таки я очень похож на этот цветочный горшок и на этот оконный переплет!" - заключил он.
Жизнь его протекала так: он вставал, совершал утренний туалет, брился, одевался, наспех завтракал, просматривал газету, садился в машину и отправлялся на работу. В обеденный перерыв приезжал домой, обедал, снова возвращался на службу и сидел там допоздна. Вечером ужинал в обществе своей молодой жены, шел в кино или в гости или же оставался дома смотреть телевизор, а чаще всего укладывался в кровать - один или с женой.
Перебирая в уме свои каждодневные действия, М. обнаружил, что все они равнозначны и искусственны. Исключение составляло, пожалуй, только произнесение слов. Хотя, если вдуматься, шевелить губами - это совершенно то же, что бриться, есть и спать, потому что слова он употреблял примерно одни и те же, ничего нового, жизненно важного они не выражали. Значит, слова тоже давным-давно стерлись, уподобились его действиям, а действия - ему самому: повторялись как заведенные изо дня в день, нисколько не меняясь. Не то, что эти цветы на террасе!
Когда ему наскучило философствовать (не удивительно, он предавался этому занятию каждое утро), М. вошел в дом и уставился на кресло; затем перевел взгляд на диван, с дивана на стол, оглядел ковер, два абажура, картины, двери, ровные ряды книг в шкафу. Итак, начал он с кресла: оно всегда стояло на одном и том же месте, но, с тех пор, как он видел его в последний раз, плюшевая обивка словно бы залоснилась, особенно на спинке, сверху и на подлокотниках. Привычные контуры кресла, его силуэт создавали ощущение неподвижной, отечной и мрачноватой дряхлости.
М. с нарастающим отвращением спросил себя: "Как я дошел до такой жизни?! Настолько опустился, что уподобился цветочному горшку, оконному переплету и этому креслу, похожему на отекшего паралитика!" Вопрос этот М. обращал к себе не впервые, и всякий раз омертвевшая душа его отвечала молчанием. После безуспешной попытки расшевелить себя М. из гостиной перешел в спальню, где спала его жена.
Он подсел к кровати и посмотрел на её полуобнаженное тело. В каждой черточке её лица, в каждой жилке трепетало что-то невидимое и живое: то был сон. И М. с мучительной завистью подумал: "Она - совсем как один из тех юных цветков на террасе, а я - цветочный горшок, то есть случайное вместилище необходимой цветку земли, нечто неодушевленное и недолговечное. Устремляясь ввысь, обновляясь, она меня перерастет. Разросшимся корням будет тесно, и в конце концов цветочный горшок разлетится вдребезги, после чего вообще никому не будет нужен. Как это произошло? Почему я не такой, как она, - не цветок, питающийся сном?"
То были не просто вопросы, а крик души, уклониться от ответа на них было немыслимо. "Почему это случилось? Да потому, что ради неё я был вынужден мириться с реальной действительностью - практически, в общепринятом смысле - и пожертвовал собой. Моя подлинная жизнь, то есть возможность быть разрастающимся цветком, была скована повседневной обязанностью работать, зарабатывать и тратить деньги, создавать то, чем живут все".
Тут поток его мыслей иссяк. М. снова стал смотреть на спящую жену. Она дышала медленно, ровно. Лицо у неё было бледное, губы бескровные. Прозрачные веки смыкались, как края зарубцевавшейся раны. Бледные ноздри время от времени вздрагивали, раздувались. Она лежала не шевелясь. "Но её неподвижность не похожа на мою", - подумал он. Не походила она и на неподвижность кресла, цветочного горшка или оконной рамы; в ней было что-то неуловимо трепетное и вместе с тем хищное, - глухая, затаенная кровожадность, какую угадываешь у свернувшихся кольцами толстых удавов, что дремлют в террариуме зоопарка, или у змей с глазами, прикрытыми сухой, толстой пленкой. На первый взгляд они совершенно неподвижны, а в действительности внутри у них происходит медленный, но мощный процесс усвоения пищи. Точно так же и спавшая перед ним женщина таила под своей непроницаемой бледностью жадную, хищную энергию, имя которой - жизнь. (- бедняга. Независимо от того, что за человек его жена, здесь проблема одна: Страх. – Как отсутствие Любви. Он все равно нашел бы, кого или чего бояться. – germiones_muzh.)
Не в силах оторвать взгляд от этой белизны, от этой неподвижности, М. просидел так довольно долго. Потом жена проснулась, по-змеиному приоткрыла щелочки глаз, из-под разверзшихся, как рана, век блеснула змеиная черная молния. Губы её тоже приоткрылись. М. в ужасе отпрянул.
- Я хочу есть, - протянула она улыбаясь.
М. в ответ тоже улыбнулся, но про себя отметил, что его недавние мысли получили полное подтверждение. И, будучи послушным орудием, тотчас вышел из комнаты.
Проходя по квартире, он увидел в окне восходящее солнце. В голове мелькнуло, что если они с женой надумают иметь детей, то ей тоже придется стать "орудием", и что вообще жизнь человека никогда не бывает самоцелью, как он ошибочно полагал долгое время, а лишь орудием других орудий.
- Человек - слепое орудие! - произнес он, сам не замечая, что говорит вслух, и отправился на кухню сказать, чтобы жене подали завтрак.

(no subject)

в душах трусливых нет места для счастья. (Мигель де Сервантес Сааведра)
- да. К сожалению, да.

МАЛЕНЬКИЙ ОБОРВЫШ (Лондон, 1860-е). XX серия

Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ДЖОРДЖЕМ ГАПКИНСОМ
в один июльский вечер я прохаживался по Чипсайду. Так как у меня теперь был приличный костюм, я смело появлялся на больших и богатых улицах. Поглядывая по сторонам с беззаботным видом мальчика, вышедшего погулять, я заметил джентльмена, внимательно разглядывавшего что-то в чулочном магазине.
Это был один из тех джентльменов, от которых карманным ворам хорошая пожива. Он был так толст, что, когда он наклонился, фалды его сюртука сильно оттопырились, и карман выставился самым соблазнительным образом. Нельзя было упустить такой удобный случай. Я ощупал карман, в нем лежало что-то твердое, четырехугольное. Я запустил в него руку и через секунду вытащил красивый кожаный бумажник. До сих пор мне удавалось таскать кошельки, деньги, просто положенные в карман, деньги, завернутые в бумагу, но ни разу не попадался мне под руку бумажник.
Дрожа от восторга, я быстро свернул в соседнюю улицу, осторожно открыл бумажник при свете фонаря и увидел в нем несколько сложенных банковых билетов и целую кучу золотых монет.
Это так поразило меня, что я стоял секунд пять неподвижно, закрывая бумажник полою своей куртки и не зная, на что решиться.
Вдруг чья-то рука легла на мое плечо.
– Не вздумай бежать, – произнес голос человека, явившегося как будто из-под земли, – от меня не убежишь.
Я готов был поклясться, что никто не следовал за мной от Чипсайда. Появление этого незнакомца как гром поразило меня, Я быстро бросил бумажник в водосточную трубу и повернулся, вполне уверенный, что меня задержал или полицейский, или обокраденный мною джентльмен. Но я ошибся; меня держал за ворот незнакомый господин, одетый очень нарядно, с блестящим перстнем на пальце. Он поднял брошенный мною бумажник и спокойно положил его к себе в карман, точно свою собственность.
– Правду говорят, что дуракам счастье, – заметил он, продолжая держать меня за ворот и увлекая за собою в темную улицу.
– Послушайте, сударь, – заговорил я жалобным голосом, не помня себя от страха. – Ведь я нашел его, право, нашел; только он мне не нужен, возьмите его, если хотите; может, вы его потеряли…
– Нашел, конечно, нашел! – насмешливо проговорил незнакомец. – Неужели же заработал! А ты для кого работаешь? – спросил он вдруг резким голосом, когда мы уже прошли пол-улицы.
«Он, должно быть, принимает меня за какого-нибудь честного мастерового», – мелькнуло у меня в голове.
– Я работаю, – проговорил я прерывающимся голосом, – у одного коробочника близ Уайтчепеля.
– Что ты врешь! – вдруг сердитым голосом закричал незнакомец. – Говори сейчас вправду! Ты живешь у Симмондса или у Тома Мартинса?
– Не знаю я никакого Симмондса и Мартинса! – вскричал я, несколько оправившись от испуга. – Пустите меня, берите себе бумажник, только меня оставьте в покое.
– Я тебе сверну шею, если ты не станешь отвечать, – грозным голосом сказал незнакомец. – Говори сейчас: для кого ты работаешь?
– Да ни для кого, сам для себя!
Незнакомец выпустил из рук воротник моей куртки и несколько секунд смотрел мне прямо в глаза.
– Послушай, мальчик, – сказал он, наклонясь ко мне и говоря почти шепотом, – не думай, что меня можно обмануть. Говори правду. Если у тебя есть хозяин, это не беда; если нет, скажи, и я, может быть, окажу тебе услугу.
– А вы не полицейский, не сыщик? – спросил я.
– Я – полицейский! – вскричал незнакомец и громко расхохотался. – Ах ты, простота! И с таким умом берется за воровство! Ты давно занимаешься этим делом?
– Два месяца.
– И ни разу не попадался?
– Ни разу.
– Удивительное счастье! Такой простофиля должен бы сразу попасться. Надо взять тебя в руки. Пойдем-ка со мной.
По тону его голоса видно было, что он намерен забрать меня в руки. Мне это вовсе не представлялось приятным. Я боялся его не меньше, чем полицейского.
– Благодарю вас, сэр, – сказал я. – Я не хочу, чтобы меня брали в руки.
– Не хочешь! – свирепо воскликнул он. – Очень есть кому дело до того, что ты хочешь или чего не хочешь! У тебя до сих пор не было хозяина, а теперь будет! Иди за мной; когда мы придем домой, я с тобой поговорю.
Он вышел на улицу Поултри, потом завернул в один переулок, затем в другой, в третий, пока не дошел до улицы Кэт. Он не держал меня, а между тем я следовал за ним, и мне даже не приходило в голову бежать, – такой страх внушал он мне своим решительным и грозным обращением.
Когда мы дошли до половины улицы Кэт, он постучал в дверь одного дома, и нам отворила нарядно одетая молодая женщина.
– Я не ждала тебя так рано, Джордж, – сказала она, ласково целуя незнакомца.
– Я привел к нам нового жильца, Сюки, – отвечал он, указывая ей на меня.
Это, по-видимому, ей было неприятно.
– Неужели тебе еще не надоели жильцы? – недовольным голосом проговорила она. – Наверно, и этот проживет у нас не дольше того!
– Конечно, если он вздумает выкинуть со мной какую-нибудь штуку! А что, чай готов?
– Готов. Иди.
Мы вошли в очень хорошо меблированную комнату; на столе около камина стоял чайный прибор.
Джордж бросился на диван и лежал на нем молча, заложив руки под голову. Молодая женщина принесла чайник с чаем и блюдо яичницы с ветчиной. На меня она смотрела по-прежнему недружелюбно.
– Не суйтесь под ноги, если не хотите, чтобы вас обварили! – сердито заметила она, проходя мимо меня с чайником.
– Ты будешь пить чай? – спросил у нее Джордж.
– Нет, я уже пила.
– Ну, так убирайся к черту! – грубым голосом сказал он.
Она вышла из комнаты, сердито хлопнув дверью.
– А ты, – обратился Джордж ко мне, – хочешь чаю?
– Нет, благодарю вас, сэр.
– Ну, все равно, я буду пить и говорить, а ты сиди и слушай. Откуда ты?
Этот вопрос был для меня неожидан. Как сказать ему, откуда я?
Из Клеркенуэла, из Кемберуэла или с Уентфортской улицы? Джордж заметил мое смущение.
– Коли тебе не хочется, так не говори, – сказал он, – мне все равно. Мне надобно только знать, есть ли у тебя настоящий дом. Есть ли у тебя отец и мать?
– Я убежал из дому, я туда не вернусь.
– Отчего?
– Оттого, что меня там до смерти изобьют.
– А, вот что! Ну, это отлично, тебе и не нужно идти туда. Ты будешь жить здесь.
– Здесь?
– Да, я беру тебя в ученье. Я дам стол и квартиру, а ты должен работать на меня.
– Что же я буду делать?
– Да то же, что делал уже два месяца и на чем я поймал тебя сегодня. Не скажу, чтобы ты был искусен, но ты мне понравился, из тебя может выйти прок, если тебя немножко подучить. До сих пор тебе везло, но на одно счастье нельзя рассчитывать, надобно стараться приобрести и искусство! Ты меня, конечно, не знаешь, но спроси у любого полицейского: «Кто такой Джордж Гапкинс?» И каждый скажет тебе: «А! Это известный воспитатель воров, как его не знать!» Вот я и хочу взяться за твое воспитание.
– Благодарю вас, сэр, – проговорил я, чувствуя, что должен что-нибудь ответить. – Вы очень добры, если хотите помочь мне.
– Помочь тебе? Я хочу сделать тебя счастливым! Сотни уличных мальчиков позавидовали бы тебе! Если ты останешься у меня, через месяц тебе стыдно будет вспомнить о том, как ты неловко устроил сегодня эту штуку! – Он указал рукою на свой карман, в котором все еще лежал украденный мною бумажник.
– Как тебя зовут?
– Джим Смит… – Я боялся назвать свое настоящее имя и хотел сказать то, какое мне дали Моулди и Рипстон, но запнулся на первом слоге.
– Джим Смит? – подхватил мой новый хозяин. – Прекрасно! Ну, скажи-ка по правде, Джим: несмотря на твое счастье, ведь тебе не всегда везло? Один день бывало густо, другой пусто? Не всегда в кармане звенели полукроны, а?
– Да и шиллинги-то не всегда, – отвечал я. – Где тут! Иногда перепадет много, а иногда и ничего!
– Ну, это известное дело. Слушай же, что я хочу для тебя сделать. Я буду учить тебя нашему искусству, буду кормить тебя вволю, одевать как богатого франта, давать тебе денег на твои удовольствия. Хорошо это?
– Еще бы, даже очень хорошо, – отвечал я, чувствуя, как мое отвращение к мистеру Гапкинсу исчезает. – А что же я должен делать за все это?
– Ты должен приносить мне все, что тебе удастся добыть.
– Что ж, на это я согласен, – сказал я, едва скрывая свое удовольствие и боясь одного: как бы он не передумал.
– Отлично! Это одна сторона дела, а вот другая: ты слышал, что говорила про тебя миссис Гапкинс, когда мы входили?
– Что я проживу не дольше прежнего жильца?
– Да. Видишь ли, этот прежний жилец был постарше тебя годами двумя, удивительно ловкий мальчик! Он прожил у меня всего девять недель. Теперь он засажен в тюрьму на три месяца. Как тебе кажется, хорошо ему там?
– Что же хорошего сидеть в тюрьме? А за что он туда попал?
– А за то, что он был обманщик и хотел надуть меня! У меня не уживаются те мальчики, которые вздумают меня надувать. К тем, кто ведет себя честно со мной, я добрее отца родного. Случись с таким мальчиком какая беда, я ничего не пожалею, выручу его. Зато уж если кто вздумает обманывать меня, для того я злейший враг. Не попадет он в тюрьму сам по себе, я постараюсь упрятать его. Понимаешь?
– Еще бы. Это все очень понятно.
– Ну, и прекрасно. Теперь нам пока не о чем больше говорить. Если хочешь, можешь идти гулять или сходить в театр. Есть у тебя деньги?
– У меня есть четыре пенса, сэр.
– У меня также есть кое-какая мелочь. Вот тебе три шиллинга и шесть пенсов. Мы не будем слишком роскошничать, пока не увидим, как пойдут у нас дела. Прощай. Приходи не позже одиннадцати…

ДЖЕЙМС ГРИНВУД

и со Сретением Господним