February 7th, 2015

АЛКЕЙ (620/626 - после 580 до н.э. участник распрь в родной Митилене; прощен своим победителем)

БУРЯ

Пойми, кто может, буйную дурь ветров!
Валы катятся — этот отсюда, тот
Оттуда... В их мятежной свалке
Носимся мы с кораблем смоленым,

Едва противясь натиску злобных волн.
Уж захлестнула палубу сплошь вода;
Уже просвечивает парус,
Весь продырявлен. Ослабли скрепы.

охота на африканского буйвола. Промах принца; масай Киракангано - охотник и друг

...я думаю, что африканский буйвол — одно из самых свирепых животных и является достойным противником. Я уверен, что, как правило, гибель охотников — следствие двух причин: или охотник настолько увлекается поиском следов раненого буйвола, что забывает смотреть вперед, или же упорно отказывается пользоваться крупнокалиберным ружьем: ударная сила относительно легкого ружья недостаточна для того, чтобы остановить нападающего зверя.
Я уже говорил о своем отрицательном отношении к легким ружьям при охоте на крупного зверя. Боюсь, что читатель сочтет меня в некотором роде фанатиком. Но мне навсегда запомнился случай, когда из-за упорного нежелания охотника-спортсмена пользоваться более тяжелым ружьем при охоте на крупных зверей мне пришлось пережить самую тяжелую личную утрату за всю мою жизнь в Африке. Два человека поплатились своими жизнями только за то, что охотник боялся отдачи тяжелого ружья.
Упомянутый охотник был принцем одного из европейских королевских домов. Имени называть не собираюсь. Мне пришлось сопровождать его вместе с моим близким другом и товарищем Киракангано — представителем отважного племени масаи.
В этот раз с принцем был еще один местный житель, который держал наготове запасное ружье для него. Этот заряжающий был очень самонадеянным человеком и считал себя величайшим следопытом. В действительности он очень мало смыслил в охоте.
Закончив удачную охоту на львов, мы уже собирались покинуть этот район. Вдруг принц увидел несколько буйволов-самцов, пасшихся у опушки зарослей, и загорелся желанием во что бы то ни стало убить хоть одного буйвола. У него было ружье калибра 416 — отличное оружие для охоты на львов (нарезное наверняка; стало быть, по-нашему 10,57 х 74. Вполне крупнокалибр - но для буйвола, значит, мало. - germiones_muzh.) .
Киракангано, заряжающий принца, его высочество и я подкрались к буйволам. Прячась за небольшим кустарником, мы приблизились к ним на 80 ярдов. Принц не торопясь прицелился и выстрелил по рослому буйволу-самцу. Буйвол упал, но сразу же вслед за выстрелом мимо нас пробежал еще более замечательный буйвол. Принц сделал второй выстрел, и по звуку я понял, что пуля попала в желудок. Раненый зверь бросился в кусты и исчез.
Я решил преследовать зверя вместе с Киракангано, чтобы добить его. Однако принц настаивал на том, чтобы идти вместе с нами. Он заявил, что если он не убьет буйвола, то трофей для него не будет представлять никакого интереса. К сожалению, я уступил его желанию, и мы вошли в заросли. Едва мы прошли ярдов пятнадцать, как Киракангано показал нам буйвола, который прятался в группе кустов. Я попытался показать животное принцу, но он не мог разглядеть буйвола. Пока мы шептались и жестикулировали, буйвол, по-видимому, понял, что обнаружен. Он повернулся и побежал глубже в кусты.
Теперь зверь уже знал, что его преследуют охотники, и наверняка был настороже. Мы последовали за ним в густые заросли. Киракангано шел по следу, а я рядом с ним, держа ружье наготове. Принц шел за нами, а за ним — сопровождающий его заряжающий с запасным ружьем. При мне было мое нарезное ружье Джефри калибра 500, а у Киракангано, как всегда, лишь копье — единственное оружие отважных моранов (так называют себя воины народа масаи. - germiones_muzh.).
Заросли были настолько густые, что я ничего не видел сквозь плотную верхнюю листву. Несколько раз до нас доносился резкий запах буйвола. Это означало, что он поджидал нас в засаде. Каждый раз я ложился на живот, надеясь между непокрытыми листвой стволами увидеть ноги животного. Однако буйвол всегда замечал меня и убегал первым, издавая хриплое мычание побежденного, но злого животного.
Это преследование начало сказываться на нервах принца. Хотя вначале он буквально горел желанием покончить со зверем, но вдруг заявил:
— У меня странное предчувствие, что-то должно случиться. Выведите меня отсюда.
Я только пожалел, что предчувствие у его высочества появилось не до, а после того, как он ранил буйвола в живот своим относительно легким ружьем. Однако теперь мне ничего не оставалось, как вывести его из кустарника. Я оставил Киракангано и местного охотника, несшего запасное ружье принца, на месте, предупредив их, чтобы они не предпринимали никаких действий до моего возвращения.
Справа я увидел просвет в кустарнике — мы находились вблизи открытой равнины.
Выведя принца на открытое место, я пошел обратно, чтобы продолжить преследование буйвола.
Пройдя примерно половину расстояния до того места, где я оставил обоих охотников, я услышал выстрел. На какой-то короткий миг все затихло. Затем послышался рев разъяренного буйвола. Мне хорошо известен смысл резкого, громкого и яростного рева: так буйвол ревет только тогда, когда вонзает рога в свою жертву. Буйвол напал на моих товарищей. Как одержимый, я бросился сквозь спутавшиеся ветки дикого шиповника. Ползучие растения, словно арканы, обвивали меня. До меня доносились глухие удары рогов буйвола. Я совершенно обезумел. Пробиваясь сквозь заросли, я вырывал с корнями обвивавшие меня лозы. Когда я, наконец, прорвался через кустарник, перед моими глазами открылась страшная картина: стоя на коленях, буйвол рогами рвал неподвижное тело Киракангано. Зверь настолько увлекся, что заметил меня только тогда, когда я очутился на расстоянии менее пяти ярдов от него. Тут он вскочил на ноги. Пока он поднимался, я всадил ему пулю в плечо. Удар тяжелой пули отбросил его на Киракангано. Вся тяжесть огромной туши лежала на нем.
Я попытался стащить размокшую, вспотевшую тушу с тела моего умирающего друга, но едва мог сдвинуть ее. Я лег на спину и, упираясь ногами в туловище мертвого быка, старался столкнуть его, пока не содрал кожу собственных плеч. Ничего не помогло. Тогда я схватил молодое деревцо обеими руками, и обхватив ногами шею буйвола, старался подтянуться вместе с тушей к дереву. Я даже ухватил деревцо зубами, чтобы покрепче зацепиться. И все же мне не удалось освободить тело Киракангано. Мой друг уже пришел в сознание, и мне легко было представить себе, как он страдал. Но он не жаловался и даже не стонал.
Я кричал, зовя принца на помощь. Казалось, время шло бесконечно медленно, прежде чем он робко появился в зарослях кустарника. Взявшись вместе за хвост буйвола, мы, наконец, оттащили тушу в сторону. Храбрый масаи был сильно помят рогами и передними копытами буйвола. Он сломал два пальца, пытаясь схватить животное за губы.
Чтобы облегчить его страдания, я тут же сделал ему инъекцию морфия в четверть грана.
Через несколько минут ему, видимо, стало легче.
Прежде всего он спросил:
— Заряжающий мертв? Если он жив, дай я его убью, пока у меня еще есть силы.
Заряжающий был непосредственным виновником трагедии. Киракангано рассказал мне, что после того, как я покинул их, охотник, несший запасное ружье принца, вопреки моим указаниям и протестам Киракангано пошел вперед. Вскоре он наткнулся на лежавшего буйвола и выстрелил в него. Буйвол с ревом вскочил и бросился на охотника. В ужасе он побежал в направлении Киракангано, по-видимому, надеясь, что буйвол бросится на масаи. Едва он успел добежать до Киракангано, как зверь настиг его. Буйвол с такой силой поддел его сзади, что он полетел, как пушечное ядро, и сбил Киракангано с ног. У Киракангано даже не было возможности воспользоваться своим копьем, когда буйвол налетел на него.
Я пошел искать заряжающего. Тело охотника я нашел правее в шести ярдах от Киракангано. Он лежал на спине, высунув язык. Я поднял с земли размякшее тело охотника. Голова его моталась, так как шея оказалась сломанной в двух местах от удара, нанесенного буйволом. Буйвол ударил его своим черепом (- у буйвола широкий разлет рогов. - germiones_muzh.).
Охотник был еще жив.
— Маджи (воды. - germiones_muzh.)! — выдавил он.
Я взял флягу и попытался влить ему в рот несколько капель, но вода вытекла из уголков его рта. Вскоре я почувствовал, что он перестал дышать. Больше ему не пришлось охотиться.
Когда я сказал Киракангано, что он мертв, его лицо озарилось слабой улыбкой. Подойдя к буйволу, я обнаружил, что копье Киракангано глубоко вонзилось в плечо животного. Я подумал, что Киракангано все же удалось нанести буйволу удар. Но он мне сказал, что буйвол сам напоролся на копье, когда опустился на колени, чтобы рвать его рогами.
Я вернулся в лагерь и приказал носильщикам подвести автомобиль к опушке кустарника. С их помощью мы вынесли Киракангано и убитого охотника к машине. До ближайшего врача было по меньшей мере сто миль по страшным рытвинам и глубоким колеям дороги. Я сел рядом с Киракангано, а принц вел машину. Полил дождь. Путь стал скользким и еще более трудным. Примерно на полпути машина застряла в глубоком овраге. Принц попытался въехать по крутому раскисшему склону, но машина каждый раз съезжала обратно. Тело мертвого охотника все время ударялось об меня. Я старался держать Киракангано на руках, чтобы как-то уберечь его от толчков. При виде страданий Киракангано каждый толчок больно отзывался на моих нервах.
Наконец, нам удалось выбраться из оврага, и мы продолжали путь. Когда наша машина проезжала мимо дикого африканского кабана с необычайно красивыми клыками, умирающий масаи обратил на него мое внимание. Даже умирая он оставался охотником. Он говорил со мной о своей жене, о детях, понимая, что больше их не увидит. Я попытался подбодрить его, уверяя, что мы скоро снова будем охотиться вместе; Киракангано в ответ только улыбнулся: он знал, что умрет. (- очень. - germiones_muzh.)
Ночью мой друг скончался. Это был храбрый человек, большой мастер-следопыт, истинный сын Африки. Единственным слабым утешением для меня было то, что Киракангано умер, как мечтают умереть многие масаи: был убит благородным диким зверем во время охоты. Я рад, что копье его было в крови, хотя и в силу случайности. Не думаю, чтобы Киракангано хотел умереть с чистым копьем...

ДЖОН ХАНТЕР. ОХОТНИК

МАЛЕНЬКИЙ ОБОРВЫШ (Лондон, 1860-е). XIII серия

СТАРЫЙ ДРУГ УГОЩАЕТ И ОДЕВАЕТ МЕНЯ
после миссис Уинкшип не было на свете человека, которого я любил бы больше ее племянницы Марты.
Она была такая добродушная женщина, что все наши соседи любили ее. Это, однако, не мешало всем, и взрослым и детям, называть ее «кривой» и «одноглазой». У нее действительно не было одного глаза.
Из всех мальчиков я один называл ее настоящим именем. Может быть, именно поэтому она оказывала мне особенное расположение. У нее всегда было для меня доброе слово, и много-много раз кормила и поила меня добрая Марта, когда я умирал с голоду по милости мачехи.
– Бедный мальчик! – повторяла она, выбравшись со мной из толпы. – До чего ты дошел! Пойдем со мной, несчастный малютка, расскажи мне все, что с тобой было.
– Мне нечего рассказывать, Марта, – отвечал я, но тут я заметил, что она меня тащит к тому переулку, где жил мой отец. – Я не пойду с вами, с меня довольно и того, что было в запрошлую ночь!
– Знаю, знаю все, бедняжка, и тетка знает, – отвечала добрая молодая женщина. – Уж как она тебя жалеет! Говорит: «Если бы я могла ходить, как другие женщины, я бы сама пошла отыскивать этого несчастного ребенка!» А вот теперь я и нашла тебя, да в каком виде!
Марта отерла себе глаза передником.
– Я ужасно голоден, Марта, – проговорил я, – я умираю с голоду!
Я заплакал, и мы оба стояли среди улицы и плакали.
– Пойдем, – вскричала вдруг Марта, – пойдем в наш переулок. Тетка говорила, что рада будет, если ты найдешься. Вот ты и нашелся.
– Нет, я не пойду домой, ни за что не пойду.
– Полно, не бойся, я проведу тебя к нам так, что никто не увидит. Да тебя и узнать-то трудно! – прибавила она, с состраданием оглядывая мою тощую фигуру. – Я сама узнала тебя только по голосу.
После некоторого колебания я, наконец, согласился идти с Мартой. Когда мы дошли до нашего переулка, она оставила меня в темном углу улицы Тернмилл, а сама пошла предупредить миссис Уинкшип и поглядеть заодно, не опасно ли мне будет идти.
Прошло несколько минут, мне показалось очень много, а она не возвращалась. Я уже начал думать, что миссис Уинкшип, вероятно, не хочет пустить меня, и, от нечего делать, вздумал пересчитать свои деньги.
Их оказалось четырнадцать пенсов. Какое богатство!
И это заработано меньше чем в полчаса! Положим, мне много помог добрый ирландец; но, если я буду приобретать без него хоть вдвое, хоть вчетверо меньше, это все-таки выйдет З'/з пенса в полчаса, 7 пенсов в час, шиллинг и 9 пенсов в три часа! Чудесно! Я начал желать, чтобы Марта не возвращалась. Но нет, она вернулась, неся что-то под платком, и объявила мне, что в переулке никого нет, и миссис Уинкшип ждет меня.
– А все же я лучше не пойду, – сказал я. – Пожалуй, мачеха выйдет из дома, пока мы здесь разговариваем. Благодарю вас, Марта, я уж лучше уйду подальше отсюда.
– Нет, нет! – вскричала она, загораживая мне дорогу. – Ты и так довольно шатался по улицам, я не пущу тебя больше, пойдем со мной, будь умница!, Я тебя так наряжу, что никто тебя не узнает! – С этими словами она вытащила из-под платка какую-то старую юбку и женскую шляпу, быстро надела их на меня и, взяв меня под руку, направилась к переулку с решимостью, которой я не мог сопротивляться.
Мы вошли к миссис Уинкшип в ту минуту, когда она спокойно наслаждалась порцией рома с горячей водой перед ярким огнем камина.
– Вот он, тетушка! – сказала Марта, снимая с меня юбку и шляпу.
– Это он! – вскричала миссис Уинкшип, устремляя на меня удивленный, почти испуганный взгляд. – Веселый маленький мальчуган, вылитый портрет своей покойной матери! Ай-ай-ай, в каком он виде! И все это по милости той рыжей пьяницы! Ну, уж попадись она мне в эту минуту, я бы своими руками исколотила ее. Посмотри-ка, Марта, на нем даже рубашки нет! Они врали, что он одет в теплое и удобное платье из работного дома, а он…
Как кончила свою речь миссис Уинкшип, я не помню. Попав в теплую комнату и подойдя к огню, я вдруг почувствовал звон в ушах н головокружение. Ноги у меня задрожали, и я упал на пол. Обморок мой, вероятно, длился довольно долго, потому что за это время в положении моем произошли значительные перемены.
Я очнулся на диване, стоявшем в комнате миссис Уинкшип.
Вместо куртки и бумазейных брюк на мне были надеты: вязаная фуфайка, длинные, широкие штаны, вероятно, принадлежавшие когда-то мистеру Уинкшипу, и огромное полотняное одеяние, закрывавшее меня всего с ногами и, вероятно, служившее ночной рубашкой самой миссис Уинкшип. Я все еще чувствовал некоторое головокружение, однако мог приподняться и оглядеться кругом. Миссис Уинкшип стояла перед печкой и мешала что-то в небольшом соуснике, а Марта вошла в комнату и поставила на стол блюдо с тремя великолепными бараньими котлетами. При виде этого чудного кушанья я чуть не соскочил с дивана, но мне помешало длинное одеяние, опутывавшее мне ноги.
Миссис Уинкшип заметила это движение.
– Ну, что, молодец, ожил? – ласково, веселым голосом вскричала она. – Полно, голубчик, ободрись, чего это ты вдруг раскис?
Под этим она подразумевала: чего это я вдруг расплакался? В моих слезах она сама была виновата. Она поцеловала меня в лоб, а со смерти матери меня еще никто ни разу не целовал. При этом материнском поцелуе я не мог удержаться от слез. Миссис Уинкшип дала мне вволю наплакаться, а сама занялась приготовлением ужина.
Через несколько времени из блестящей голландской печки распространился необыкновенно приятный запах.
– Ну, что, готов ты, Джимми?
– Готов, благодарю вас.
– У меня было к обеду мясо, – ласковым голосом сказала миссис Уинкшип, взяв меня на руки и усадив в большое кресло перед столом. – Остатки я положила тебе в суп. Кушай, голубчик, да смотри, не оставляй ни кусочка, а в это время и котлеты поспеют.
Долго уговаривать меня было нечего. Суп показался мне изумительно вкусным. Но разве он мог утолить мой волчий голод! Я напал на него как на врага, которого следовало истребить как можно скорее, и пожирал его с такою быстротою, что миссис Уинкшип от изумления сдерживала дыхание.
– Вот до чего дошел! – воскликнула она с глубоким вздохом, когда миска с супом оказалась пустою. – Это ему все равно что глоток воды!
И действительно, все, что я съедал, казалось мне крошечной порцией, но я не сказал этого миссис Уинкшип. Моя деликатность дошла до того, что, когда она у меня спросила, съем ли я еще баранью котлетку, я отвечал: «Пожалуй, только не целую, а маленький кусочек» – хотя мысленно пожирал в это время не только все котлеты, стоявшие в голландской печи, но и толстый кусок хлеба, которым я собирался дочиста подобрать весь жир с блюда. Впрочем, глаза мои оказались жаднее желудка. Съев одну котлету и несколько картофелин, я почувствовал себя совершенно сытым.
– А теперь, – сказала миссис Уинкшип, когда Марта убрала ужин и мы все трое спокойно уселись на диване перед камином, – расскажи нам, Джимми, по порядку все, что с тобой было в это время.
Я охотно исполнил желание миссис Уинкшип.
Я подробно рассказал ей всю свою жизнь с той самой минуты, как бежал из родительского дома и укусил за палец свою мачеху.
Когда я стал говорить о своих приятелях Рипстоне и Моулди и о том, как я принимал участие в их базарных похождениях, миссис Уинкшип разразилась бранью против моей мачехи, которая своей жестокостью чуть не довела меня до тюрьмы.
– Да ведь за кражу на базаре не сажают в тюрьму! – объяснил я ей. – За это сторож сам расправляется. Мне так Моулди говорил.
– Ну, твой Моулди просто дрянной лгунишка, скоро ты сам убедился бы в этом. Хорошо еще, что с тобой сделалась горячка, Джимми, и что она положила конец твоему воровству. Ведь ты больше уже не воровал?
– Нет, никогда! – отвечал я, решив умолчать об ананасе.
Рассказ о моем побеге из работного дома сильно насмешил миссис Уинкшип, а описание бесчестной проделки старьевщиков привело ее в ярость.
– Экие подлецы! – восклицала она. – Если бы я была мужчиной, я бы подкараулила их да задала им такую трепку, что чудо!
– Хорошо, что хуже ничего не было! – произнесла она со вздохом облегчения, когда мой рассказ был кончен. – Конечно, и то худо, что сын моей милой Полли сделался нищим, но могло быть и еще хуже!
– Как нищим? Милостыни я не просил! Когда Марта встретила меня, я пел.
– Ну, это все равно, я в этом разницы никакой не вижу, – решительным голосом отвечала миссис Уинкшип.
– Я не знал, что это все равно, – проговорил я смущенным голосом. – Я не хочу жить нищенством, я готов, пожалуй, бросить те четырнадцать пенсов, которые мне подали. Где они?
– Ты уж лучше и не спрашивай, где они, тебе таких денег не нужно, Джимми. Они сделают добро тому бедняге, которому посланы, тебе не след тратить их на себя. (- да. Каждый делает добро, как его понимает сам. Неспрашивая, подойдет ли оно другому. - germiones_muzh.) Что она сказала о грязных тряпках, которые ты ей снесла, Марта, вместе с деньгами?
– Она очень обрадовалась. Не знала просто, как и благодарить! Она сейчас же села выкраивать штанишки своему маленькому Билли.
Про какие это грязные тряпки они говорили? Неужели про мою куртку и мои штаны? Пускай себе маленький Билли пользуется и ими, и моими четырнадцатью пенсами! Должно быть, миссис Уинкшип намерена позаботиться о моей одежде. Тот костюм, в который она нарядила меня теперь, был удобен, в нем было очень тепло; однако я не мог показаться в нем на улице. Но, может быть, я ошибаюсь, может быть, они толкуют совсем не о моих вещах. Надобно было поскорее рассеять свои сомнения. Я подумал несколько минут, как бы деликатнее начать разговор, и наконец, заметив на камине большую пуговицу, спросил:
– Нужна вам на что-нибудь эта пуговица?
– Нет, а что?
– Да не худо бы пришить ее к моей куртке, там не было верхней пуговицы.
– Ну, чего еще вспоминать эту грязную ветошь! Ты никогда больше не увидишь ее, Джимми.
– Никогда не увижу? – с испугом воскликнул я. – Как же это можно? Как же я останусь без куртки!
– Не беспокойся об этом, – сказала добрая женщина, гладя меня по голове, – у тебя будет куртка. Хорошо, если бы не было дела труднее, чем раздобыть тебе куртку.
– А что же такое труднее? – спросил я с любопытством. – Разве достать штаны труднее?
Вопрос мой сильно рассмешил старуху.
– Нет, и штаны не беда, Джимми, – сказала она, вдоволь нахохотавшись. – Главная трудность в том, что я с тобой буду делать? Оставить у себя невозможно: ты сам знаешь, какая поднимется суматоха, если тебя найдут здесь!
– Конечно, я не могу здесь оставаться, я сам этого боюсь, – поспешил я ответить.
– Хорошо бы отдать его к кому-нибудь в ученье, – спокойно произнесла Марта, продолжая свою работу.
Она штопала чулки.
– Хорошо-то хорошо! Да к кому отдать?
– Вот я думала… Только вы скажете: какое же это ремесло!..
– Что такое?
– Да отдать бы его в трубочисты к братцу Бельчеру, он ведь держит мальчиков.
– Превосходно! – с восторгом воскликнула миссис Уинкшип. – Вот это дело, так дело! Правда, Джимми?
Я из вежливости ответил:
– Да, конечно!
Но на самом деле я вовсе не разделял восхищения миссис Уинкшип. Конечно, если бы мне предложили сделаться трубочистом в прошлую ночь, когда я, голодный и иззябший, лежал на навозной куче, я, может быть, с радостью согласился бы. Но для мальчика, сытно поужинавшего, сидевшего на мягком диване и одетого в теплую фланель, лазанье по трубам совсем не представлялось приятным занятием.
– Как я рада, что эта мысль пришла тебе в голову, душа моя! – продолжала восхищаться миссис Уинкшип. – Лучше этого ничего и придумать нельзя. Во-первых, это – ремесло, которому научиться легко и которым можно заработать себе деньги, и очень порядочные деньги. Дик Бельчер прежде был такой же бедный мальчик, как Джимми, а теперь он ни в чем не нуждается. Во-вторых, он живет далеко отсюда, и, главное, чистка труб так меняет человека, что родной отец не узнает его, хоть встретится с ним носом к носу. Ну, это дело улажено. Завтра же утром, Марта, поезжай в Кемберуэл и привези с собой Дика Бельчера…

ДЖЕЙМС ГРИНВУД