January 5th, 2015

АЛЕКСАНДР ГРИН (1880 - 1932. матрос, лесоруб, старатель, шахтер, солдат, дезертир, эсер. писатель)

ЗАБЫТОЕ

1
Табарен был очень ценным работником для фирмы «Воздух и свет». В его натуре счастливо сочетались все необходимые хорошему съемщику качества: страстная любовь к делу, находчивость, профессиональная смелость и огромное терпение. Ему удавалось то, что другие считали невыполнимым. Он умел ловить угол света в самую дурную погоду, если снимал на улице какую-либо процессию или проезд высокопоставленных лиц. Одинаково хорошо и ясно и всегда в интересном ракурсе снимал он все заказы, откуда бы ни пришлось: с крыш, башен, деревьев, аэропланов и лодок. Временами его ремесло переходило в искусство. Снимая научно-популярные ленты, он мог часами просиживать у птичьего гнезда, ожидая возвращения матери к голодным птенцам, или у пчелиного улья, приготовляясь запечатлеть вылет нового роя. Он побывал во всех частях света, вооруженный револьвером и маленьким съемочным аппаратом. Охоты на диких зверей, жизнь редких животных, битвы туземцев, величественные пейзажи, – все проходило перед ним, сперва в жизни, а затем на прозрачной ленте, и сотни тысяч людей видели то, что видел сперва один Табарен.
Созерцательный, холодный и невозмутимый характер его как нельзя более отвечал этому занятию. С годами Табарен разучился принимать жизнь в ее существе; все происходящее, все, что было доступно его наблюдению, оценивал он как годный или негодный материал зрительный. Он не замечал этого, но бессознательно всегда и прежде всего взвешивал контрасты света и теней, темп движения, окраску предметов, рельефность и перспективу. Привычка смотреть, своеобразная жадность зрения была его жизнью; он жил глазами, напоминая прекрасное, точно зеркало, чуждое отражаемому.
Табарен зарабатывал много, но с наступлением войны дела его пошатнулись. Фирма его лопнула, другие же фирмы сократили операции. Содержание семьи стало дорого, вдобавок пришлось уплатить по нескольким спешно предъявленным векселям. Табарен остался почти без денег; похудевший от забот, часами просиживал он в кафе, обдумывая выход из тягостного, непривычного положения.
– Снимите бой, – сказал однажды ему знакомый, тоже оставшийся не у дел съемщик. – Но только не инсценировку. Снимите бой настоящий, в десяти шагах, со всеми его непредвиденными натуральными положениями. За негатив дадут прекрасные деньги.
Табарен почесал лоб.
– Я думал об этом, – сказал он. – Единственное, что останавливало меня, – это семья. Опасности привыкли ко мне, а я к ним, но быть убитым, оставив семью без денег, – нехорошо. Во-вторых, мне нужен помощник. Может случиться, что, раненный, я брошу вертеть ленту, а продолжать нужно. Наконец, вдвоем безопаснее и удобнее. В-третьих, надо получить разрешение и пропуск.
Они замолчали. Знакомого Табарена звали Ланоск; он был поляк, с детства живущий за границей. Настоящую фамилию его: «Ланской» – французы переделали на «Ланоск», и он привык к этому. Ланоск напряженно думал. Идея боевой фильмы все более пленяла его, и то, что он высказал вслух, не было, по-видимому, внезапным решением, а ждало только подходящего случая и настроения. Он сказал:
– Давайте, Табарен, сделаем это вместе. Я одинок. Доход пополам. У меня есть небольшое сбережение; его хватит пока вашей семье, а потом сосчитаемся. Не беспокойтесь, я деловой человек.
Табарен обещал подумать и через день согласился. Тут же он развил перед Ланоском план съемок: лента должна быть возможно полной. Они дадут полную картину войны, развертывая ее кресчендо от незначительных, подготовляющих впечатлений до настоящего боя. Ленту хорошо сделать единственной в этом роде. Игра ва-банк: смерть или богатство.
Ланоск воодушевился. Он заявил, что тотчас поедет и заключит предварительное условие с двумя конторами. А Табарен отправился хлопотать о разрешении военного начальства. С большим трудом, путем множества мытарств, убеждая, доказывая, прося и умоляя, получил он наконец через две недели желанную бумагу, затем успокоил, как мог, жену, сказав ей, что получил недолгосрочную командировку обычного характера, и выехал с Ланоском на боевые поля.

2
Первая неделя прошла в усиленной и беспокойной работе, в посещениях местностей, затронутых войной, и выборе среди изобилия материала – самого интересного. Где верхом, где пешком, где на лодках или в солдатском поезде, часто без сна и впроголодь, ночуя в крестьянских избах, каменоломнях или в лесу, съемщики наполнили шестьсот метров ленты. Здесь было все: деревни, сожженные пруссаками; жители-беглецы, рощи, пострадавшие от артиллерийского огня, трупы солдат и лошадей, сцены походной жизни, картины местностей, где происходили наиболее ожесточенные бои, пленные немцы, отряды зуавов и тюркосов; словом – вся громада борьбы, включительно до переноски раненых и снимков операционных помещений на их полном ходу. Не было только еще центра картины – боя. Невозмутимо, как привычный хирург у операционного стола, Табарен вертел ручку аппарата, и глаза его вспыхивали живым блеском, когда яркое солнце помогало работе или случай давал живописное расположение живых групп. Ланоск, более нервный и подвижный, вначале сильно страдал; часто при виде разрушений, нанесенных немцами, проклятия сыпались из его горла столь же выразительным тоном, как плач женщины или крик раненого. Через несколько дней нервы его притупились, затихли, он втянулся, привык и примирился со своей ролью – молча отражать виденное.
Наступил день, когда съемщикам надлежало выполнить самую трудную и заманчивую часть работы; снять подлинный бой. Дивизия, близ которой остановились они в маленькой деревушке, должна была утром атаковать холмы, занятые неприятелем. Ночью, наняв телегу, Табарен и Ланоск отправились в цепь, где с разрешения полковника присоединились к стрелковой роте.
Ночь была пасмурная и холодная. Огней не разводили. Солдаты частью спали, частью сидели еще группами, разговаривая о делах походной жизни, стычках и ранах. Некоторые спрашивали Табарена – не боится ли он. Табарен, улыбаясь, отвечал всем:
– Я только одно боюсь: что пуля пробьет ленту.
Ланоск говорил:
– Трудно попасть в аппарат: он маленький.
Они закусили хлебом и яблоками и улеглись спать. Табарен скоро уснул; Ланоск лежал и думал о смерти. Над головой его неслись тучи, гонимые резким ветром; вдали гудел лес. Ланоск не боялся смерти, но боялся ее внезапности. На тысячи ладов рисовал он себе этот роковой случай, пока с востока не побелел воздух и синий глаз неба скользнул кое-где среди серых, облачных армад, густо валившихся за холмистый горизонт.
Тогда он разбудил Табарена и осмотрел аппарат.
Табарен, проснувшись, прежде всего осмотрел небо.
– Солнца, солнца! – нетерпеливо вскричал он. – Без солнца все будет смазано: здесь некогда долго выбирать позицию и находить фокус!
– Я съел бы эти тучи, если бы мог! – подхватил Ланоск.
Они стояли в окопе. Слева и справа от них тянулись ряды стрелков. Лица их были серьезны и деловиты. Через несколько минут вой первой шрапнели огласил высоту, и в окоп после грозного треска сыпнул невидимый град. Два стрелка пошатнулись, два упали. Бой начался. Гремели раскаты ружейного огня; сзади, поддерживая пехоту, потрясали землю артиллерийские выстрелы.
Табарен, установив аппарат, внимательно вертел ручку. Он наводил объект то на раненых, то на стреляющих, ловил целлулоидом выражение их лиц, позы, движения. Обычное хладнокровие не изменило ему, только сознание заработало быстрее, время как бы остановилось, а зрение удвоилось. По временам он топал ногой, вскрикивая:
– Солнца! Солнца!
На него не обращали внимания. Солдаты, перебегая, толкали его, и тогда он крепко цеплялся за аппарат, опасаясь за его целость. Ланоск сидел, прижавшись к стенке окопа.
По окопам, заглушаемая выстрелами, передалась команда. Отряд шел в атаку. Солдаты, перелезая через бруствер, бросились бежать к холмам, молча, стиснув зубы, с ружьями наперевес. Табарен, держа аппарат под мышкой, кинулся бежать за солдатами, пересиливая одышку. Ланоск не отставал: он был бледен, возбужден и на бегу не переставая кричал:
– Ура, Табарен! Лента и Франция увидят чертовский удар нашего штыка! А ловко я это выдумал, Табарен? Опасно… но, черт возьми – жизнь вообще опасна! Смотрите, что за молодцы бегут впереди! Как у этого блестят зубы! Он смеется! Ура! Мы снимем победу, Табарен! Ура!
Они слегка отстали, и Табарен пустился бежать изо всех сил. Пули срезывали у его ног траву, свистали над головой, и он страшной силой воли заставил молчать сознание, твердящее о внезапной смерти. Чем дальше, тем чаще встречались ему лежащие ничком, только что опередившие его в беге солдаты.
На гребне холма показались немцы, поспешно выбегая навстречу, стреляя на ходу и что-то выкрикивая. За минуту до столкновения Табарен вырвал у Ланоска треножник и быстро, задыхаясь от бега, установил аппарат. Руки его тряслись. В этот момент ненавистное, упрямое, милое солнце бросило в разрез туч желтый, живой свет, родив бегущие тени людей, ясность и чистоту дали.
Французы бились от Табарена в пятнадцати, десяти шагах. Мелькающий блеск штыков, круги, описываемые прикладами, изогнутые назад спины падающих, повороты и прыжки наступающих, движение касок и кепи, гневная бледность лиц – все, схваченное светом, неслось в темную камеру аппарата. Табарен вздрагивал от радости при виде ловких ударов. Ружейные стволы, парируя и поражая, хлопались друг о друга. Вдруг странное смешение чувств потрясло Табарена. Затем он упал, и память и сознание оставили его, лежащего на земле.

3
Когда Табарен очнулся, то понял по обстановке и тишине, что лежит в лазарете. Он чувствовал сильную жажду и слабость. Попробовав повернуть голову, он чуть снова не лишился сознания от страшной боли в висках. Забинтованная, не смертельно простреленная голова требовала покоя. Первый вопрос, заданный им врачу, был:
– Цел ли мой аппарат?
Его успокоили. Аппарат подобрал санитар; товарища же его, Ланоска, убили. Табарен был еще слишком слаб, чтобы реагировать на это известие. Волнение, пережитое в вопросе о судьбе аппарата, утомило его. Он вскоре уснул.
Ряд долгих, скучных, томительных дней провел Табарен на койке, тщетно пытаясь вспомнить, как и при каких обстоятельствах получил рану. Пораженная память отказывалась заполнить темный провал живым содержанием. Смутно казалось Табарену, что там, во время атаки, с ним произошло нечто удивительное и важное. Кусая губы и морща лоб, подолгу думал он о том неизвестном, которое оставило памяти едва заметный след ощущений, столь сложных и смутных, что попытка воскресить их вызывала неизменно лишь утомление и досаду.
В конце августа он возвратился в Париж и тотчас же занялся проявлением негативов. То одна, то другая фирма торопили его, да и сам он горел нетерпением увидеть наконец на экране плоды своих трудов и скитаний. Когда все было готово, в просторном зале собрались смотреть боевую фильму Табарена агенты, представители фирм, содержатели театров и кинематографов.
Табарен волновался. Он сам хотел судить о своей работе в полном ее объеме, а потому избегал смотреть ранее этого вечера готовую уже ленту на свет. Кроме того, его удерживала от преждевременного любопытства тайная, ни на чем, конечно, не обоснованная надежда найти на экране, в связном повторении моментов, исчезнувший бесследно обрывок воспоминаний. Потребность вспомнить стала его болезнью, манией. Он ждал и почему-то боялся. Его чувства напоминали трепет юноши, идущего на первое свидание. Усаживаясь на стул, он волновался, как ребенок.
В глубоком молчании смотрели зрители сцены войны, добытые ценой смерти Ланоска. Картина заканчивалась. Тяжело дыша, смотрел Табарен эпизоды штыкового боя, смутно начиная что-то припоминать. Вдруг он закричал:
– Это я! я!
Действительно, это был он. Французский стрелок, изнемогая под ударами пруссаков, шатался уже, еле держась на ногах; окруженный, он бросил вокруг себя безнадежный взгляд, посмотрел в сторону, за раму экрана и, падая, раненный еще раз, закричал что-то неслышное зрителям, но теперь до боли знакомое Табарену. Крик этот снова раздался в его ушах. Солдат крикнул:
– Помоги землячку, фотограф!
И тотчас же Табарен увидел на экране себя, подбегающего к дерущимся. В его руке был револьвер, он выстрелил раз, и два, и три, свалил немца, затем схватил выпавшее ружье француза и стал отбиваться. И чувства жалости и гнева, бросившие его на помощь французу, – снова воскресли в нем. Второй раз он изменил себе, изменил спокойному зрению и профессиональной бесстрастности. Волнение его разразилось слезами. Экран погас.
– Боже мой! – сказал, не отвечая на вопросы знакомых, Табарен. – Лента кончилась… в этот момент убили Ланоска… Он продолжал вертеть ручку! Еще немного – и солдата убили бы. Я не выдержал и плюнул на ленту!

1914

ПОЛОСАТЫЙ КОТ И ЛАСТОЧКА СИНЬЯ (ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЛЮБВИ). IV серия

ОСЕНЬ

на следующий день пришла осень, обнажая деревья. Ветру стало холодно, и, чтобы согреться, он шумно кружил по тропинкам парка. Осень притащила за собой целый шлейф облаков и раскрасила ими небо в пепельный цвет. И, что, конечно, понимает просвещенный и чуткий читатель, в парке не было ни одного уголка, который не изменился бы со сменой сезона. Также и отношение обитателей парка к Полосатому Коту претерпело заметное изменение. Не то, чтобы они перестали ненавидеть его, или простили ему прежние обиды, нет. Но теперь они не боялись его, потому что поведение Кота подтвердило все сплетни о его женитьбе на Ласточке, сплетни, которые из боязливого шушуканья выросли в настоящий ропот. Вспомним, как раньше все дрожали, едва Полосатый Кот открывал глаза. Почему же теперь они не боялись его и почти открыто обсуждали его прогулки с Ласточкой?
А дело в том, что Кот всю весну и лето жил спокойно и счастливо. Он больше не угрожал ничему живому, не сбивал лапой цветов, не ощетинивался, когда к нему приближался кто-нибудь посторонний, не отпугивал и не оскорблял собак. Он вдруг стал воспитанным и приветливым, первый здоровался с обитателями парка, он, который никогда раньше не отвечал на робкие «добрый день», адресованные ему.
Рискну даже утверждать, что в это время в его душе росли хорошие и благородные чувства. Это смелое предположение подтверждается отважным поведением Кота, который не сбежал, как все прочие, когда в парк заползла Гремучая Змея (это самое яркое, но не единственное доказательство).
Итак, когда Гремучая Змея появилась в парке, все живое попряталось, даже Датский Дог, который всегда бахвалился своей храбростью.
Только Полосатый Кот не спрятался. Он набросился на Змею, сумел уклониться от ее смертельного броска и надавал таких оплеух, что она убежала без оглядки и ни разу не вернулась в парк. Но только Ласточка превозносила подвиг Полосатого Кота. Остальные утверждали, что он сделал это только для того, чтобы выделиться, покрасоваться своей храбростью. Комолая Корова пожалела даже, что у Змеи такой неточный удар. Попугай оценил поведение Полосатого Кота как «примитивную показуху». Итак, Кот по-прежнему считался существом злым и необщительным. Но, обсудив его необычное поведение, обитатели парка пришли к выводу, что опасным Кот уже не был. Он, должно быть, стареет, теряет силы и поэтому хочет реабилитироваться. У Попугая, корыстной души, появилась надежда стать близким другом Кота и использовать его против своих врагов, против тех, например, кто говорил гадости за его спиной. Полосатый Кот еще терпел присутствие Попугая (как-никак этот лицемер был учителем Ласточки), но не допускал никакой фамильярности. Тогда Попугай, оскорбленный поведением Кота, распустил слухи, объясняющие нынешнее благородство Кота: якобы тот страдает неизлечимой болезнью и, находясь у врат смерти, вымаливает прощение за свои грехи.
Но не следует расценивать поведение всех обитателей парка, как врожденную черствость души: дурная слава Кота была слишком давней и укоренившейся. Разве могли они понять, что Кот изменился потому, что в его жизнь вошла Ласточка? Им ли постичь, что под грубой оболочкой, под спутанной шерстью Полосатого Кота бьется нежное сердце?
Такое нежное, что тот, первый, только родившийся день Осени застал Полосатого Кота за необычным занятием: он писал стихи. Накинув толстый шерстяной плед (Кот сильно мерз), он считал по пальцам слоги и искал рифмы в большом словаре, составленном знаменитым грамматистом Муравьедом, лауреатом национальной премии и академиком. Да, Кот даже написал сонет. У меня есть копия этого единственного литературного произведения Полосатого Кота, существа всегда прежде стоявшего в стороне от подобных глупостей. Этот сонет, как пример наимерзейших виршей, какие только можно вообразить, дала мне Жаба Куруру, посвящавшая часы досуга литературной критике. Иначе говоря, Жаба Куруру обнаружила чудовищный плагиат в коротком произведении Полосатого Кота. Никто не подвергает сомнению утверждение Жабы Куруру, бесспорного авторитета, но чтобы читатель сам мог судить о достоинствах сонета и обвинении в плагиате, выдвинутом против Полосатого Кота, я приведу ниже его стихотворение.
Однако я не могу сделать это в основной части моей истории, потому что это, в конце концов, не сборник стихов, тем более отвратительных плагиатов, а история, которую Ветер рассказал Заре, а Заря — Старику-Времени, чтобы получить голубую розу. Поэтому я опять открываю скобки, на этот раз — поэтические. Об одном прошу: не судите строго Полосатого Кота. Подумай, читатель, о том благородном порыве, который заставил его коснуться струн вдохновенной лиры, вопреки отсутствию таланта и литературного опыта.
Не только плед защищал от холода Полосатого Кота в то утро лирического вдохновения, его защищала любовь.
Поэзия живет не только в стихах, иногда она живет в сердце, а любовь не всегда можно выразить словами.
Скобки поэтические.
(Сонет несчастной любви Моей повелительнице Ласточке Синье.
О, Ласточка Синья.
О, Ласточка Синьо,
Ласточка взмахнула крыльями
и улетела далеко.
Печальна жизнь моя, печальна.
Не умею я ни петь, ни летать,
Ни сонеты сочинять.
Очень Ласточку люблю я
И хочу на ней жениться
Только Ласточка не хочет,
Выйти замуж за меня не может,
Потому что я — Полосатый Кот, ай!
Полосатый Кот).
Чтобы у читателя были основания для окончательного суждения, я опять открываю скобки, на этот раз — критические.
Возможно, читателю покажется странным, что мой рассказ так часто прерывается разного рода включениями, позволяющими автору в это время валять дурака: кто знает, спать или влюбляться — и в то же время получить славу и деньги, помещая в тех местах, где раздражение читателя мелким шрифтом или отсутствием всякого смысла достигает предела, глубокомысленные высказывания Жабы Куруру, академика, знаменитого критика, профессора социологии.
Местре, Вам слово.
Скобки критические.
Записка, полученная автором от Жабы Куруру, профессора университета.
(Обсуждаемое литературное произведение чрезвычайно бедно в плане содержания и в то же время изобилует бесчисленными недостатками художественной формы. Язык произведения далек от литературной нормы; грамматические конструкции не подчиняются канонам высокой поэзии прошлого; стихотворный размер, чья строгость необходима, часто нарушается; рифма, которая должна бы быть миллионершей, — чрезвычайно бедна в тех случаях, когда автор предоставляет нам редкую возможность лицезреть ее. Особенно непростителен тот явно преступный факт, что первое четверостишие вышеупомянутого сонета — всего лишь жалкий плагиат вульгарной карнавальной песенки, которую я привожу здесь:
"Таракашка йайб,
Таракашка йойу
Таракашка взмахнула крыльями
И улетела далеко…"
Плагиатор, которого я только что вытащила за уши и поставила перед судом общественного мнения как вора, коим он и является, не удовлетворился только списыванием, он подражает низкопробным виршам презренной черни.
Если уж умственные способности нашего «автора» настолько слабы, что он не в силах овладеть изысканными законами поэтического творчества, то списывал бы уж, по крайней мере, у таких великих мастеров как Гомер, Данте, Виргилий, Мильтон или Базилио де Магальяэнс.
Жаба Куруру, профессор)


ПРОДОЛЖЕНИЕ ОСЕНИ

Покритиковав, обсудив и оценив сонет Полосатого Кота, вернемся к нашей истории, но это вовсе не значит, что мы тотчас забудем о сонете. Ведь я процитировал его здесь не случайно, а потому, что он имеет прямое отношение к разворачивающимся событиям.
А случилось вот что: в последний день Лета, после той сцены между Ласточкой и Котом, свидетелями которой мы были, у Кота был длинный разговор с Совой. Как я уже говорил, из всех обитателей парка только Сова по достоинству ценила и уважала Полосатого Кота.
В тот вечер Ласточка больше не прилетала. Кот пытался понять, что происходит с ней, какие противоречивые чувства терзают ее маленькое сердце.
Исполненный одиночества и печали, Кот решил посоветоваться со Старой Совой.
Она только что очнулась от старческой дремоты и раскрыла глаза навстречу Ночи, своей верной подруги. Кот уселся под веткой жакейры рядом с Совой и поначалу поговорил о совершенно посторонних предметах. Но Сова, старая вещунья, сразу поняла, что привело к ней Полосатого Кота. Она была откровенна с Полосатым Котом и не только пересказала ему все сплетни (которые взбесили Кота до умопомрачения), но и выразила свое мнение по этому вопросу.
«Мой добрый друг, этого не может случиться. Как могло прийти в голову, что Ласточка примет тебя как мужа? Такого никогда не бывало. Даже если бы она любила тебя, но кто сказал тебе об этом? — даже тогда она никогда не вышла бы за тебя замуж. Так уж устроен этот мир: ласточкам запрещено выходить замуж за котов. Этот запрет — больше чем закон, он уже пустил глубокие корни в сердцах ласточек. Ты говоришь, она любит тебя, и все зависит только от твоего желания. Может быть, это и так, но закон ласточек все же сильнее ее, потому что закон этот живет в ней с самого древнего ее предка, с самой первой ласточки. И чтобы нарушить этот закон, нужна революция… — и заключила, качая головой, — А впрочем, хорошо бы произошла какая-нибудь ма-а-а-аленькая революция. Она нужна нам».
Полосатый Кот ничего не сказал на это. Ни того, как он любит Ласточку, ни того, как мечтал он долгими бессонными ночами, лежа на рваной бархатной тряпке, о ее близости и тепле.
Он совсем забыл, что ласточки спят в своих гнездышках на деревьях, а коты — на старых тряпках, положив под голову лапу. Кот простился с Совой и ушел, так ничего и не сказав ей. А вернувшись домой, он написал свой знаменитый сонет. За этим занятием он провел всю ночь и часть утра следующего дня. Результат этих трудов — произведение, которому мы уже вынесли свой приговор.
Несмотря ни на что, в тот первый день Осени Полосатый Кот встретился с Ласточкой. Она была очень серьезна, не улыбалась, будто разом утратила жизнерадостность, главную свою прелесть.
Полосатый Кот тоже не старался скрыть своей грусти: в самое сердце ранили его слова Совы. Вот так, молча, вновь обошли они те места, где гуляли Весной и Летом. Иногда то он, то она роняли бессвязное слово, но у обоих был такой вид, будто они хотят избежать какого-то тягостного, но необходимого разговора.
И вот пришел час расставания. Кот вручил Ласточке сонет. Она взмыла ввысь, но все оглядывалась и оглядывалась назад, будто хотела еще раз, последний раз посмотреть на него. И в глазах ее стояли слезы.
На следующий день — ах, это был самый длинный день Осени — Ласточка не появилась. Сначала он все ходил вокруг того дерева, где жила ее семья, но не увидел ее. А вечером Кот вспомнил о парковых сплетнях и сперва разделался с Черным Селезнем, затем до полусмерти напугал Попугая (который как раз читал вечернюю молитву), расцарапал морду Датскому Догу, украл яйца из курятника, но не съел их, а — какая жестокость! — выбросил в поле. Ужас перед Полосатым Котом опять поселился в парке, и громкие сплетни заглохли, превратившись в робкое шушуканье. А еще через день Почтовый Голубь принес ему письмо (о, где взять силы, чтобы прикоснуться к нему?). Кот прочел его столько раз, что помнил уже наизусть. Печальное письмо, окончательное решение Ласточки Синьи:
«Ласточка не может выйти замуж за Кота».
Она писала, что они не должны встречаться, но те часы, которые она провела с Полосатым Котом, были единственным счастьем в ее жизни, и закончила так:
«Всегда твоя Синья».
Она дала клятву не встречаться с ним больше. Но, как я уже говорил и повторяю сейчас, клятвы ласточек не дорого стоят. Они опять гуляли по парку, забредая в те укромные уголки, что открыли для себя этой Весной. Только теперь они почти не разговаривали, будто какая-то невидимая стена встала между ними. Вот так они провели эту Осень, время, окрашенное в серый цвет, когда деревья теряют листву, а небо — свою лазурь.
Так как все в парке опять сторонились Кота (он жил в уединении, ни с кем не разговаривая), то он и не знал, что в доме Ласточки работало шесть пауков — портных, готовивших приданое юной невесте. Бракосочетание Соловья и Ласточки было назначено на начало декабря. В последний день Осени, день дождливый и туманный, заполненный воющим от холода ветром, Ласточка захотела пройтись по всем местам, которые они полюбили за эту Весну и Лето. Она была необычно шумна и разговорчива, нежна и кокетлива, будто неожиданно сломала преграду, отделявшую ее от Полосатого Кота, будто исчезла вдруг пропасть между ними. Она стала прежней Ласточкой, какой была Весной и Летом, немного взбалмошной, и Полосатый Кот не мог налюбоваться ею. Они гуляли до самой ночи. И вдруг она сказала, что выходит замуж за Соловья, потому что, ах!.. потому что ласточка не может выйти замуж за кота. И, как это бывало не раз, Ласточка летела рядом с Котом, касаясь его левым крылом — так она ласкала его — но сейчас Кот не слышал биения ее маленького сердца, так слабы были его удары. Она улетела, не оглянувшись.

3ИМА

Эта глава должна быть грустной, потому что начало Зимы стало временем скорби для Полосатого Кота.
Но к чему говорить о предметах печальных, о злости Полосатого Кота на весь белый свет, о чем сообщают письма жителей парка своим соседям. Эти новости дошли даже до удаленного жилища Гремучей Змеи, и она задрожала от страха. Все говорили о злости Полосатого Кота, но говорили и о его одиночестве.
Полосатый Кот не сказал никому ни единого слова. Такое полное одиночество взволновало Чайную Розу, которая сказала по секрету Жасмину, своему новому возлюбленному:
— Бедняга! Он так одинок, у него нет никого в целом мире.
Но Чайная Роза ошиблась. Напротив, у него был целый мир: мир воспоминаний, сладостных грез, прошедших радостей. О нет, он не был счастлив, он страдал. Страдал, но еще не отчаялся, живя в прошлом, вспоминая то, что дала ему любовь раньше. Но счастье не может жить только воспоминаниями, ему нужна надежда на будущее.
И вот в середине декабря, в тот день, когда светило мягкое зимнее солнце, состоялась свадьба Соловья и Ласточки. Был большой праздник и богатое угощение, много сластей и шампанского. Гражданская церемония состоялась в доме невесты. Петух был судьей и произнес пламенную речь о добродетелях и обязанностях хорошей жены, особенно подчеркивая верность жены мужу. О верности мужа жене он не заикнулся. Он был магометанином, но не ханжой, все знали, что у Петуха целый гарем. Церковный обряд состоялся на апельсиновом дереве в самой красивой часовне парка.
Преподобный отец Урубу (это черный гриф. - germiones_muzh.) специально прилетел из далекого монастыря, чтобы совершить религиозный обряд. Попугай был ризничим и ночью напился до полусмерти. Проповедь Урубу была волнующей: мать Ласточки плакала навзрыд. В тот момент, когда свадебный кортеж всей стаей покидал часовню, Ласточка увидела Кота, такого одинокого в своем углу. Не знаю, как ей это удалось, но она изменила вдруг полет и бросила на лапу Полосатого Кота лепесток алой розы из своего букета. Лепесток упал ему на лапу, как капля крови.
Чтобы эта история закончилась счастливо, мой долг — описать праздник в честь Ласточки Синьи. Может быть, даже пересказать все анекдоты, которыми Попугай развлекал гостей. Явились все обитатели парка, кроме Кота, конечно.
Заря описала Старику-Времени этот праздник в деталях: наряды гостей, угощения, украшения залы. Но все это читатель может вообразить сам, по собственному вкусу. Скажу только, что там был птичий оркестр, и его звучные мелодии достигли ушей Полосатого Кота, такого несчастного в этот час. Теперь у него не было прошлого, не было будущего, не было мечты, не было любви. Ночь без звезд, свадебная ночь Ласточки. Лишь алый лепесток у сердца, капля крови.

НОЧЬ БЕЗ ЗВЕЗД

Музыка отзывается болью в его сердце. Для новобрачных — свадебный марш, для Полосатого Кота — погребальный звон. Не выпуская из лап лепесток розы, он в последний раз обвел взглядом зимний парк и медленно пошел туда, где его ждал вечный покой.
Кот хорошо знал то удаленное место, где жила Гремучая Змея, с которой не знался никто ни в парке, ни в поле.
Узкие тропинки вели Кота прямо на край света.
Когда он проходил мимо дома Ласточки, он увидел новобрачных, покидавших праздник. Ласточка тоже увидела его и поняла, нет! сердцем почувствовала, куда он идет.
Вдруг что-то упало сверху на лепесток розы, который Кот нес в лапах. На красном, как кровь, лепестке блестела слезинка Ласточки Синьи, освещая одинокий путь Полосатого Кота той ночью без звезд.
Здесь кончается история, которую Заря услыхала от Ветра и рассказала Старику-Времени, за что он и подарил ей обещанную розу. Иногда весной Заря прикалывает древнюю голубую розу к своему блестящему платью. И тогда рассвет тоже становится голубым.
Аминь
(подвел итог Попугай).

НЕ ДУМАЙ О ДОБРЕ, НЕ ДУМАЙ О ЗЛЕ

некий монах по имени Хуэймин преследовал Шестого патриарха с намерением отобрать у него одеяние и чашу учителя. Увидев это, патриарх положил одеяние и чашу на камень и сказал Хуэймину: "Эти вещи - только свидетельства веры. Разве можно завладеть ими силой? Возьми их если можешь". Хуэймин попытался поднять одеяние и чашу, но они были тяжелы, как гора. Сгорбившись от стыда, Хуэймин сказал: "Я пришел за истиной, а не одеждой. Прошу вас, откройте мне ее".
Шестой патриарх сказал: "Когда ты не думаешь о добре и не думаешь о зле - это и есть твой изначальный облик" (- ничего не решай от себя. - Он прав. – germiones_muzh.). Услышав эти слова, Хуэймин достиг просветления. Тут его прошиб пот, из глаз полились слезы, и он сказал с поклоном: "Вы открыли мне сокровенные слова и сокровенный смысл. Есть ли в учении что-нибудь более глубокое?"
"То, что я поведал тебе, - ответил Шестой патриарх, - вовсе не тайна. Если ты постигнешь свой изначальный облик, тайна всегда будет с тобой".
Хуэймин сказал: "Хотя я много лет учился у Хуанмэя, я не смог уразуметь свой облик. Ныне же я, получив от вас наставление, уподобился человеку, который пьет воду и сам знает, холодная она или теплая. Могу ли я назвать вас своим учителем?"
"Мы оба ученики Хуанмэя, - ответил Шестой патриарх, - но ты должен ценить то, чего достиг сам".
Умэнь заметит: Шестой патриарх, можно сказать, по-матерински заботился о семье, попавшей в беду. Он снял с плода кожуру, вынул из него косточку и положил его ученику в рот. Тому оставалось только проглотить его.
Такое не опишешь, не нарисуешь,
Не восславишь и не сможешь испытать.
Изначальный облик ни в чем не прячется,
Даже если исчезнет весь мир, он не прейдет.


ХУЭЙКАЙ УМЭНЬ. ЗАСТАВА БЕЗ ВОРОТ, XIII век

НИКОЛАЙ ТУРОВЕРОВ (1899 - 1972. подъесаул. поэт, белый воин; изгнанник первой волны)

СОЧЕЛЬНИК

Мороз крепчал. Стоял такой мороз,
Что бронепоезд наш застыл над яром,
Где ждал нас враг. И бедный паровоз
Стоял в дыму - и задыхался паром.

Но и в селе, затерянном в яру,
Никто не выходил из хат дымящих...
Мороз прервал жестокую игру -
Как самодержец настоящий.

Был лед и в пулеметных кожухах...
А вот в душе зачем-то посветлело.
Сочельник был... И снег лежал в степях.
И не было ни красных и ни белых.