December 10th, 2014

(no subject)

...всюду, где возможно, я старался придерживаться туземных названий. Но надо иметь в виду, что африканские селения нередко носят имена вождей – в таких случаях, понятное дело, название может измениться со временем, особенно если подвиги нового вождя затмевают память о прежнем. (Ганс Шомбургк, охотник и путешественник)

АМОС ТУТУОЛА (1920 - 1997. африканец племени йоруба, служил в британской армии, был малограмотен)

ФРУКТОВОЕ ДЕРЕВО, ИЛИ ЗНАК ВОЗВРАЩЕНИЯ
…очутился у дерева, возле которого мы таились с братом, когда испуганно убежали из дома, – а иначе-то как бы я мог догадаться, что стою поблизости от родного города? Но пока я испытывал сомненьями свою веру – думал, верно ли я узнал дерево, – ко мне незамеченно подкрались два человека, схватили меня за руки и связали веревкой – так туго, что я не мог ни вздохнуть, ни охнуть, – а потом один из них взвалил меня на голову и следом за другим помчался в лес. Я немного подумал и решил сам в себе, что это на меня напали работорговцы: ведь работорговля тогда еще процветала.
Через несколько дней мы пришли в их город – чужедальний, или враждебный для моего, – и меня, как раба, продали на рынке, а в те времена для доставки грузов не было никакого транспорта, вроде нынешнего, поэтому грузы носили на голове, и меня нагружали до того полновесно, как будто я заменял им трех человек, и гнали совместно с другими рабами на расстояние восьмидневного пешего хода, так что вскорости я покрылся язвами от безжалостной перегрузки и рабской доли. Но хозяин уже заключил договор о доставке грузов на моей голове, а поэтому принялся промывать мне язвы горячей водой и губкой с песком в надежде, что они у меня исцелятся, а если я отстранялся или плакал от боли, он стегал меня без пощады и жалости – за то, мол, что я не хочу исцеляться. Так он лечил меня ровно месяц, а когда заметил, что лечение не действует, решил продать меня на невольничьем рынке как непригодного из-за язв к работе. Вот привел он меня на невольничий рынок и приковал цепью к толстому дереву вместе с другими рыночными рабами, так что мы выстроились в одну шеренгу. За 4 часа всех рабов раскупили, а я остался непроданный – из-за язв, и мы с хозяином стояли на рынке до двух часов по дневному времени, а потом он снял с меня невольничью цепь и уже собирался уходить восвояси, но тут, по счастью, на рынок явился богатый и уважаемый в тех местах человек. Явиться-то он явился, а рабов уже нет – все распроданы, кроме меня, – и он подошел к моему хозяину. Ему захотелось купить раба, но меня-то он оценил дешевле дешевого, и все же хозяин согласился на его цену – лишь бы сбыть меня поскорее с рук, – а он подошел ко мне, чтоб увидеть получше, несколько часов порассматривал и сказал: «Я хочу купить раба, а не язвы». Сказал, отвернулся и ушел в свой город. Короче, никто меня в тот день не купил, и хозяин по дороге с рынка домой постоянно бил меня тяжким кнутом.
Он несколько раз водил меня продавать, а когда заметил, что никому я не нужен, хотя бы и по дешевой цене, объявил: «Если я еще раз пойду на рынок и тебя еще раз никто не купит, то я убью тебя на пути к дому, а тело брошу в подорожный лес на съедение гиенам, стервятникам и шакалам, потому что тебя и по дешевке не сбудешь, и за бесплатно, в виде подарка, не сплавишь, а я уже больше не в силах терпеть вонь от твоих непромытых язв, распугавшую вокруг на несколько улиц всех моих ближайших друзей и соседей». Но, к счастью, в следующий рыночный день, про который он говорил, что непременно меня убьет, если я опять останусь непроданный, на рынок снова пришел тот богач, который приценялся ко мне в прошлый раз, – и, главное, он опять пришел поздновато, когда из всех рабов на продажу остался непроданный один только я. И вот он спросил моего хозяина, за сколько тот хочет меня продать, а хозяин ответил, что за любую цену, которую богач согласится дать. Богач внимательно оглядел рынок, но рабов на продажу там уже не было, и он ровно час присматривался ко мне, а потом решился и сказал так: «Я должен принести жертву своему богу, поэтому куплю тебя, чтоб убить как жертву, когда подойдет назначенный срок». Он дал за меня три шиллинга и шесть пенсов, и мой хозяин благодарно их принял, поскольку я был для него обузой и он мечтал от меня избавиться.
«Горько, что я убежал в Лес Духов и двадцать четыре года блуждал там и духи мучили меня как хотели, а едва я выбрался наконец из Леса и почти дошел до родного дома, меня поймали, превратили в раба, безжалостно уязвили и ведут убивать» – вот что я с грустью говорил сам себе, пока прислужник запоздалого богача гнал меня по дороге к смертному рабству, или для жертвы чужому богу. Я шел и не знал, что этот богач приходится мне по рождению братом, с которым я разлучился у фруктового дерева, когда он пытался спастись от врагов, прежде чем я вступил в Лес Духов.
Вскоре мы добрались до какого-то города – ведь еще не открылось, что это мой город, – и меня загнали на Рабский Двор вместе с другими рабами хозяина, который не ведал, что я ему брат. А все мои язвы остались при мне. И вот я трудился, как подневольный раб, но жили мы далеко от жилища хозяина, и он только изредка приходил к нам с проверкой, или чтоб надзирать за нашим трудом, и, когда ему виделись язвы на моем теле, он в тот же миг начинал меня ненавидеть гораздо лютее, чем остальных рабов, и приказывал, чтоб меня хлестали кнутами как непригодного к полезной работе, а главное, потому, что в те времена раб не считался у хозяев за человека и его привыкли нещадно карать, если он работал не в полную силу. Я-то, конечно, уже догадался, что меня привели в мой собственный город, но не мог распознать ни брата, ни матушку из-за обоюдной многолетней разлуки, а они не заметили меня в рабе.
К тому же раб не считался за человека, или был очень униженным жителем, и я не мог обратиться к брату с объяснением, откуда я родом и кто мне родич, а рабы не знали нашего языка, поскольку их пригнали из чужедальних мест, и тоже не понимали, чего я хочу.
Но однажды, когда мне удалось отдохнуть и я оказался в своем полном уме, наш рабовладелец, или мой брат, снова пришел к нам во Двор с проверкой, и, пока он говорил, а мы его слушали, я вдруг легко узнал братов голос, будто у нас и разлуки-то не было, потом пригляделся к хозяину повнимательней и ясно увидел маленький шрам, который появился у брата на лбу еще до нашей совместной разлуки возле развесистого фруктового дерева, так что по этим двум памятным знакам – давнему шраму и знакомому голосу – я распознал в хозяине брата, но поговорить с ним по-братски не смог, поскольку числился у него рабом и он приказал бы засечь меня насмерть, если б я обратился к нему как брат.
Я пристально рассмотрел свое положение, и оно представилось мне примерно так: меня привели в мой собственный город, но родственных чувств от меня бы не приняли, а значит, я должен был оставаться рабом. И тут мне вспомнилась братская песня, которую мы весело распевали с братом во время трапезы жареным ямсом, когда наша матушка ушла на базар, а нам оставила для обеда ямс – каждому из нас по отдельному ломтику. И вот я запел эту братскую песню, в которой значилось имя моего брата. Я-то запел, а братовы жены принялись хлестать меня за пенье кнутами, и песня звучала час от часу все грустней, или с каждым днем все тоскливей и заунывней. Через несколько дней раздосадованные жены заявили про меня хозяину, что его «Раб, у которого на теле язвы, распевает строго запрещенные песни», поскольку рабам строго-настрого воспрещалось называть, хоть и в песнях, имя хозяина. А брат приказал им, чтоб они меня привели.
И вот предстал я, значит, перед хозяином (или, считая по рождению, братом), а сам дрожу от страха всем телом, и даже голос у меня содрогается, потому что если какого-нибудь раба призывают к хозяину отдельно от остальных, то хотят умертвить его для жертвы богу. Но брат сказал, чтоб я спел ему песню, которую пел на Рабском Дворе. Он-то, конечно, собирался меня убить, когда в моей песне прозвучит его имя, да бог был так добр, что, едва я запел, брату вдруг вспомнилось наше с ним расставание, и я не успел еще пропеть его имя, а он уже бросился меня обнимать и первым делом сказал своим женам, что вот, мол, нашелся наконец его брат после двадцатичетырехлетней разлуки. А вторым делом он приказал своим слугам вымыть меня чисто-начисто в ванне и после этого принес мне одежду, которой обрадовался бы даже Король. Но язвы по-прежнему были при мне. Третьим делом брат повелел своим женам, чтоб они накормили меня и напоили, а потом отправил посланца за матушкой, которая ушла до войны на базар, и с той поры я ее не видел...

крокодил на вкус

известно, что крокодилы едят африканцев (чтобы свести этот эффект к минимуму, чернокожие в странах Тропической Африки вообще не умеют плавать). – Но африканцы и сами активно едят крокодилов. Мясо, супы и яица.
В стейковом и бульонном отношении крокодил – «не фонтан»: мясо постное, «диетическое» на вкус, что-то между курицей и речрыбой. А омлет из крокодиловых яиц очень даже ничего – но от куриного отличить трудно. Рекомендую омлет.
Размер яица нильского крокодила тоже как у курицы, но яиценоскость круче: до 100 штук зараз. Используйте только свежие девайсы яица. Бейте в хорошо разогетую сковороду. Африканцы всюду добавляют бананы – но я советую выкинуть их из яичницы к черной богине на Килиманждаро! Лучше запейте банановым пивом.

древнеегиптский имидж

древние египтяне носили тончайшие ткани белого цвета. Шерсти они не жаловали – считали ее нечистой; предпочитали лён. Воздушного тканья прозрачные полотна – двести сорок метров нити весят всего один грамм! – носили названия «дыхание ребенка», «тканый ветер». - Понятно, они были прерогативой богатых и могущественных. Рабы и рабыни так и вообще не удостаивались одежды…Мужчины носили прежде всего набедренную повязку схенти; женщины – каласирис, широкий сарафан на бретелях. Эталон роста был высокий, сложение – астеническое, с длинными руками и ногами. При крупных размерах были достаточно изящны.

Украшения носили главным образом на шее: ожерелья, многосоставные пекторали. Их солнечная, птичья, небесная символика, ниспадающие водопадом, как живительные лучи, подвески говорят о том, что знатный египтянин мыслил свою голову как бы небесным светилом. Своего рода центром мирозданья… И господа, и госпожи брили волосы и носили пышные парики. Бронзовая смуглота кожи, пронзительная чеканность черт лица, велеокость, афразийская чернокучерявость бровей и ресниц делали внешность египтян очень выразительной и мрачной; я б сказал, слегка «мефистофельской», что ли.

аптекарь синьор Лумелло и кавас Али-ара (Хартум, 1850)

…третий закон касался злоупотребления невольницами, которыми бессовестно промышляли как публичными женщинами. Лятиф-паша (губернатор Восточного Судана, который стал провинцией автономизировавшегося от Турецкой Порты Египта. - germiones_muzh.) возмутился таким злоупотреблением и запретил его под строгим наказанием. Он дал самое строгое повеление тотчас вскрывать подобные преступления и угрожал тысячью ударов плетью каждому, кто осмелится преступить его закон. К этому наказанию прибавлено было еще то, что невольницу продавали более благородному господину и вырученные за нее деньги правительство конфисковывало. В случае же если невольница поступала в такое распоряжение без ведения и не по воле своего господина, то все-таки предписывалось продать ее в Каир и вообще вывезти за границу, а прежнему владельцу выдать за нее деньги по ее стоимости. Остальные два закона воспрещали дикий вой при погребениях и обычное в Судане обрезание девушек, что, следуя строго постановлениям ислама, должно быть запрещено с этих пор.
Из всего этого видно, что за человек теперь управляет Восточным Суданом. Мне придется еще несколько раз упомянуть о нем. Хотя он судил обо мне по жившим в Судане европейцам (которые в большинстве своем были проходимцами и жуликами. – germiones_muzh.) и потому обращался с нескрываемым пренебрежением, но скоро я снискал его благосклонность, и он оказал мне такие услуги, которые я справедливо могу назвать благодеяниями.
В продолжение нескольких дней мы принуждены были пользоваться гостеприимством доктора Пеннэ, потому что, несмотря на все старания, не могли отыскать приличного помещения (- Брему нужно было набивать чучела и хранить собранные коллекции, а также держать живых животных. - germiones_muzh.). Единственный сносный дом, который мы видели, принадлежал одному итальянцу, считавшемуся первым аптекарем провинции Восточный Судан, на самом же деле прежде он был просто купцом. Некогда от скуки он прочитал одно фармацевтическое сочинение, потом в Смирне, во избежание голодной смерти, был учеником в аптеке и узнал искусство составления лекарств лишь настолько, что мог выдать себя за аптекаря в Египте. Здесь практика докончила его образование. Он поступил на государственную службу и был послан в Восточный Судан.
Но этот добрый человек, по имени Лумелло, менее занимался порученными ему больными госпиталя, а более продажей и покупкой хорошеньких невольниц. Он завел себе дом и сад и, между прочим, промышлял выгодным ремеслом отравителя. По крайней мере, помог одному врачу-итальянцу (я забыл его фамилию) отправить несколько человек в лучший мир. Доктор же взялся за подобное занятие из-за денег или за обещания. Кроме того, были другие достаточные основания считать нашего Лумелло архиплутом. Такова была его репутация.
И вот именно этому-то человеку предстояло сделаться нашим домохозяином, несмотря на то, что прочие европейцы старались всеми силами отговорить нас не иметь с ним решительно никаких дел. Но что же нам было делать? Близился период дождей, другой квартиры нельзя было найти, а в доме приветливого француза слишком мало места для наших занятий. Итак, мы сняли у Лумелло "павильон" или, скорее, нечто вроде собачьей конуры, окруженной с трех сторон садом. Сняли ее за 60 пиастров в месяц и заплатили вперед за три месяца. Четверть этой суммы была бы щедрой платой за такое скверное помещение. Мы наперед знали, что вскоре поссоримся с хозяином, но несмотря ни на что принуждены были снять квартиру. Одно было хорошо в этой жалкой хижине: перед ее дверью находилась беседка, в которой мы могли проводить весь день, а также обедать и спать.
Теперь я хочу забежать вперед и рассказать наши приключения с господином Лумелло. Когда итальянец высказал нам свою враждебность, а без нее он не мог долго жить, то я принял меры для защиты своей жизни от всех его ухищрений. Лумелло безо всякой причины запер свой сад, прежде для нас открытый, потом обвинил меня перед пашой (Лятифом - суданским губернатором. – germiones_muzh.) и начал раздор, который тянулся целые месяцы. Я имел основание серьезно опасаться, что господин Лумелло отравит меня при первом удобном случае; поэтому, чтоб смирить его, в один прекрасный день отправился в диван аптекаря, вооруженный пистолетами, и в сопровождении каваса (слуги. – germiones_muzh.) Али-ара. Между нами начался следующий диалог:
- Здравствуйте, синьор Лумелло, - сказал я.
- Здравствуйте и вы, дорогой синьор! - весьма приветливо отвечал старый льстец. - Добро пожаловать!
- Спасибо, господин Лумелло, я пришел, чтоб поговорить с вами кое о чем. Вы знаете, я ожидаю, что вы меня отравите... Пожалуйста, господин Лумелло, не прерывайте меня. Господин Лумелло, нам известно, что вы отравили нескольких особ... Пожалуйста, не горячитесь без причины; я пришел для того, чтобы... вам сказать, что тотчас вас застрелю, если только заподозрю, что принял яд. Вы знаете меня, милостивый государь. Положитесь на мое слово, вам будет стоить жизни только одна попытка применить свое искусство ко мне. Я также поручаю своему кавасу отомстить за меня, если внезапно умру.
- Али-ара, скажи, что сделаешь, если господин Лумелло отравит меня? - спросил я его.
Али-ара (турецкий солдат-инвалид, которого Брем подобрал практически на улице. – germiones_muzh.) погладил бороду и с горящими от гнева глазами отвечал:
- Клянусь Аллахом и его Пророком, клянусь головой моего отца, что я тебя застрелю, если ты сделаешь что-нибудь дурное моему господину; если он прикажет, то я тебя сейчас же застрелю!
- Вы видите, синьор Лумелло, что со мной шутить нельзя. Addio, Signore! A rivederla! (До свидания, синьор!)
Лумелло остался в своем диване уничтоженный и, дрожа всем телом, бормотал про себя: "Tedesco matto, furioso, maladetto!" («Сумасшедший, бешеный, проклятый немец!») Я навсегда был огражден от его искусства.
Впоследствии он горько на меня жаловался…

РОБИН ГУД. XV серия

О ТОМ, КАК РОБИН ГУД НАНЯЛСЯ В КОРАБЕЛЬЩИКИ
«На месте сиди, долговязый черт,
Сухопутная крыса, смотри!
Швырну тебя, хвастуна, через борт —
Живо пойдут пузыри!»


белые барашки бежали по морю, а в гавани было тихо, и среди многих других судов спокойно покачивался на якоре баркас, выкрашенный в зелёную краску.
Мачта с парусом, а также двенадцать пар зелёных весел с этого баркаса стояли, прислонённые к стене кабачка, где всегда мореходы, прибывшие в Скарборо, веселились, и пили вино и эль, и плясали, и распевали песни на всех языках, какие только есть на свете.
И так как часто стояли зелёные весла у входа в этот дом, то в самых далёких портах и даже в портовых городах святой земли мореходы назначали друг другу встречи в Скарборо не иначе, как у «Зелёных весел». А Робин Гуду понравился цвет этих весел потому, что он похож был на цвет молодых дубов, и он вошёл в кабачок, взял кружку эля и стал слушать, о чём корабельщики спорят с хозяйкой.
— Сейчас в море опасно идти, — говорили корабельщики, — потому что ветер с заката, и если немного ещё посвежеет, то легко может статься, что корабль угонит в открытое море. А приметы грозят жестокой бурей, и чайки жмутся к берегу и кричат о погибших христианских душах.
А хозяйка похожа была на мужчину гораздо больше, чем старые матросы. У неё был грубый голос, эль она пила большими глотками, и если бы она взяла в руки большую свинью, то свинья показалась бы маленьким поросёнком.
— Я бедная женщина, — говорила хозяйка «Зелёных весел». — Перед бурей лучше ловится рыба. И кто мне заплатит за рыбу, которая ходит в глубине моря? Тот, кто боится солёного ветра, может наняться ко мне в пастухи или лучше пойти в монастырь святого Петра Кентерберийского и провести остаток своих дней в молитве и посте.
Тогда корабельщики выходили на пристань и смотрели на небо и на белые барашки, что закипали вдали, там, где серое море сходилось с серым небом; они нюхали воздух, возвращались к столу и выпивали ещё по кружке.
Они не хотели сняться с якоря и говорили, что христианская душа стоит дороже рыбы.
Только один соглашался идти в море, потому что у него был очень верный амулет — настоящий кусочек креста господня, и заветное слово было наколото краской у него на груди. Но один корабельщик не мог грести сразу двенадцатью парами длинных весел; для них было нужно не меньше двенадцати пар гребцов.
Тогда Робин Гуд сказал, что за справедливую плату выставит тридцать смелых мореходов, которые не боятся ни северного ветра, ни южного, ни восточного, ни западного и наступали на хвост не то что дьяволу, а самому благородному лорду шерифу.
И хозяйка «Зелёных весел» не пожалела справедливой платы.
Робин Гуд протрубил в свой рог, и дверь распахнулась, чтобы впустить тридцать молодцов в зелёных плащах.
Они взяли весла и мачту с парусом; храбрый корабельщик сказал, что святого отца не может взять на борт, потому что это принесёт несчастье, но фриар Тук успокоил его и забожился страшной клятвой, что если и вспоминает когда о господе боге, то только что ради божбы, и хорошую потасовку всегда предпочтёт молитве и воздержанию.
Он расстегнул малиновую куртку и показал корабельщикам, что у него на груди жирною сажей наколото много заветных слов, и корабельщик махнул рукой.
Хромой стрельник из Трента остался на берегу. Вместе со всеми он вышел на порог «Зелёных весел» посмотреть, как баркас поднимет якорь.
— А этот парень почему хромает? — спросил корабельщик, указывая на Маленького Джона. — Хворых нам брать не годится, пусть лучше останется с тем вон хромым. — И тут он указал на стрельника из Трента.
А Маленький Джон топнул раз, и притопнул другой, и сплясал, чтобы корабельщик поверил, что рана у него совсем зажила и нога годится для всякой работы.
Хозяйка баркаса удивилась, увидав у своих мореходов луки и стрелы. Она спросила, не думают ли молодцы отправиться в святую землю. Робин Гуд объяснил, что гибкие луки всегда защищали его людей от опасности, а стрелы всегда приносили им щедрую добычу. И все корабельщики громко смеялись, услышав этот ответ.
Они рассмеялись ещё громче, когда мореходы, взойдя на судно, сгрудились все у одного борта и баркас накренился так, что едва не зачерпнул воды.
Но Робин Гуд крикнул им, что баркас довольно устойчив и никакая буря не страшна его молодцам.
Потом мореходы ударили вёслами. У кого весло зарылось глубоко в воду, а кто взбил только пригоршню брызг и окропил передних гребцов. Баркас завертелся на месте, как пёс, который ловит свой хвост, когда его донимают блохи. Тут ветер ударил в парус, поставленный корабельщиком, и судно помчалось из гавани с такой быстротой, с какой срывается с тётивы стрела.
— Сушите весла! — крикнул корабельщик.
И мореходы подняли весла кто высоко, а кто низко, так что баркас ощетинился, будто зелёный ёж.
Маленький Джон, умея править рулём, сел на корму.
Отец Тук запел весёлый псалом о Моисее, который вывел евреев из земли египетской, из дома рабства. И стрелкам эта песня пришлась по душе, потому что всем наскучило сидеть в тесном замке сэра Ричарда Ли, глядеть на синее небо в бойницы, похожие на игольное ушко, и любоваться тем, как шериф строит осадные машины, чтобы взять приступом замок. Они позванивали фриару Туку на тетиве своих луков, а волны расходились все дружней и дружней и громко хлопали то справа, то слева, то с носа, то с кормы, и водяная пыль курилась в воздухе.
Робин Гуд встал и прицелился в чайку, которая висела над парусом совсем неподвижно, так близко, что видно было, как она помаргивает глазами; но в ту минуту, как он спустил тетиву, море вдруг выгнуло спину, и баркас встал на дыбы, как норовистый конь, стрела полетела не то в небо, не то в воду, а стрелок кувыркнулся через две скамейки и стукнулся плечом о борт, едва не сломав лук. Корабельщик посмотрел на него сердитыми глазами, потом закусил конец своей рыжей бороды и принялся молиться святой деве, потому что слишком хорошо понял, как умеют управляться с морскими волнами мореходы в зелёных плащах.
— Проклятое племя! — бранился он. — Такие же моряки из вас, как из меня епископ! Быть вам на дне сегодня, туда вам и дорога! Только и мне погибать вместе с вами. Смотрите, уже не видать берегов!
Корабельщик спустил парус и прикрикнул на Маленького Джона, чтобы он получше правил рулём. Он стоял посреди лодки, широко расставив ноги, так твёрдо, будто прирос к её дну.
— Клянусь святым Патриком, — говорил корабельщик, — жизни не жалко, чтобы посмотреть, как вы будете пускать пузыри! Сухопутные крысы, отчитал бы я вас покрепче, да боюсь прогневить святых! В такую погодку мы лавливали рыбу и приходили домой, не зачерпнув ни капли воды. А с вами и сети не бросишь в море, болтаешься, как горелый пень! Смотрите, как правят настоящие моряки!
Солнце прорвало тучу, синий лоскут далеко впереди осветился ярким блеском, и по этому солнечному полю, гордо надув паруса и плавно покачиваясь, шёл корабль с золочёным носом.
— Это французский купец, — сказал корабельщик.
Он бросился к мачте и быстро распустил парус, потом крикнул Маленькому Джону:
— Поворачивай назад, долговязый! С вами тут сгоришь от стыда. Люди скажут: глядите на старого дурня, который полощется в море, как дохлый щенок! Говорю тебе, поворачивай назад, святой крест и тридцать угодников!
А солнечное поле побежало по морю, и лучи задели верхушку мачты, осветили баркас и зелёные плащи. Молодцы ударили вёслами, и баркас, подгоняемый попутным ветром, как ни плохо гребли стрелки, запрыгал по волнам, как подхлёстнутый, ближе и ближе подходя к французскому бригу. Уже корабельщик увидел, как смотрят на них, прикрыв глаза ладонью, французские мореходы, а потом трясутся и хохочут, хватаясь за бока.
— А рыбка хороша! — громко сказал Робин Гуд. — Что за весёлый народ корабельщики! Смейтесь погромче, мореходы, потому что, клянусь святым Кесбертом, когда мы примемся за рыбную ловлю, вам будет не до смеха!
Он поднял лук и уже натянул тетиву, но лживое море обмануло его, и лодка взметнулась носом кверху, так что французский бриг пропал, соскользнув за горизонт, и, прежде чем он показался снова, доски ушли из-под ног стрелка.
— Тьфу, пропасть, чёртовы качели! — воскликнул Робин. — А ну, молодцы, привяжите меня к мачте покрепче!
Мук, сын мельника, и Скателок отсекли от сети крепкий смолёный конец и прикрутили Робина к мачте. Французский бриг был уже близко, и корабельщики указывали на Робина пальцами, хохотали и кричали непонятные слова. А ветер рвал с кипучих волн белую пену и бросал солёные брызги в лицо.
— Только б они не удрали от нас, — сказал Мук, вытаскивая стрелу из колчана, — а уж мы посмеёмся над ними вдосталь!
Между тем Робин выбрал себе мишень: чернобородого француза в голубом кафтане, который громче всех смеялся и, перегнувшись через борт судна, показывал пальцами на стрелка.
Волна снова подкинула кверху «Зелёные весла», и нос баркаса уткнулся бушпритом в самое небо, заслонив собой французов.
Но на этот раз Робин прочно стоял на ногах, упёршись спиной в мачту, и, едва баркас перекачнулся через гребень волны, он выстрелил навскидку, и чернобородый, вскрикнув, покатился под ноги своим спутникам.
На палубе французского брига поднялась суматоха.
Вдоль борта, обращённого к баркасу, вырос ряд щитов, паруса захлопали, руль взрыл волны, меняя направление корабля. В руках у французов появились арбалеты, и тотчас же в воздухе встретились десятки стрел.
Маленький Джон бросил румпель. И баркас, болтаясь из стороны в сторону под ударами ветра и волн, повернулся бортом к приближающемуся неприятелю.
— Берегите стрелы, ребята, — сказал стрелкам Робин Гуд. — Ставлю голову об заклад, у нас будет весёлая драка!
Снова Робин рванул тетиву, и ещё одна стрела попала в цель. Не промахнулись и Билль Белоручка, и Мук, и Маленький Джон.
Строй французских стрелков поредел, а на баркасе «Зелёные весла» никто ещё не был ни ранен, ни задет, потому что неуклюжие арбалеты не могли сравниться с быстрыми луками лесных молодцов.
Отец Тук был, однако, слишком крупной мишенью, и стрела, пробив спущенный парус, вонзилась ему в бедро.
— Такими стрелами только воробьёв бить! — проворчал отец Тук и собрался отправить гостинец обратно, но стрела оказалась слишком коротка для его шестифутового лука.
В это время воин в кольчуге, от которой отскакивали стрелы, сложил руки трубой и что-то крикнул своим людям.
Услышав его слова, корабельщик бросился к Робину.
— Они хотят нас потопить, стрелок! — воскликнул он. — Смотри, они раздавят нас, как ореховую скорлупку!
— С божьей помощью, не потопят, — ответил Робин. — Становись к рулю, старик, и держи эту трясучую посудину хоть зубами, чтобы она поменьше прыгала. Мы бьём без промаха на твёрдой земле, и за каждое мгновение, когда можно будет пустить верную стрелу, ты получишь кругленький золотой.
Подрагивая на ходу, французский бриг быстро приближался к баркасу. Его высокий золочёный нос, готовый надвое рассечь утлое судёнышко, поднялся над водой, как меч, а парус, напруженный ветром, дугой выгибал упругую мачту.
Робин Гуд подмигнул стрелкам.
— Ребята, уроним парус! — сказал он, выжидая мгновения, чтобы спустить стрелу.
А корабельщик налёг на руль, и большая волна, подняв на гребне «Зелёные весла», замерла, прежде чем опрокинуться в глубину. Тут прозвенели сразу дружные луки, три десятка стрел ударили в верхний край паруса, и нашлась среди этих трех десятков одна удачливая стрела, которая полоснула острым наконечником по верёвке, державшей парус на мачте; а может быть, таких стрел было две или три. Верёвка лопнула под напором ветра, парус упал, широким полотнищем накрыв защитников французского брига точно так же, как сеть птицелова накрывает стайку щеглов.
Бриг замедлил разбег, и, прежде чем люди на бриге выбрались из-под тяжёлой холстины, борт брига стеной навис над баркасом. Фриар Тук, Маленький Джон и Артур из Бленда ухватились за рваные снасти, а кое-кто из стрелков вскарабкался на французский корабль. Мечи заблестели на солнце, и громкий крик бойцов заглушил рёв моря и ветра.
Очень скоро французы стояли уже на коленях и просили пощады, а над ними, кто с обнажённым клинком, кто со стрелой наготове, стояли молодцы Робин Гуда.
Только святой отец, схватившийся с воином в блестящей кольчуге, продолжал кататься по палубе в обнимку со своим врагом. Они докатились до люка в полу и упали в него, не выпуская друг друга из объятий.
— Весёлые корабельщики, — сказал Робин Гуд, — теперь пришёл черёд нам посмеяться над вами. Но мы пощадим вас и смеяться не станем, а только возьмём себе столько луков, стрел и мечей, сколько есть у вас на борту, и красный товар, и чеканную монету, потому что нас ограбил благородный лорд шериф и у нас за душой не осталось ничего, кроме меткого глаза и верной руки.
Но французы не поняли слов весёлого Робина, потому что он говорил на своём языке.
И, связав одних, а к другим приставив охрану, стрелки кое-как, с помощью корабельщика, втолковали французам, чтобы они взяли на буксир баркас «Зелёные весла», подняли все паруса, какие позволит поднять противный ветер, и шли к Скарборо. Потом спустились в трюм посмотреть, чем наградила их судьба за отвагу.
В трюме нашли они фриара Тука и воина в кольчуге, которые с постными лицами, сидели возле огромной бочки вина. Рыцарь грустил потому, что его люди потерпели поражение в битве, а святой отец — потому, что, свалившись в люк, он упал вместе с рыцарем на большую винную бочку и вышиб в ней днище.
— Такое доброе вино погубили! — ворчал фриар Тук, отжимая свой мокрый плащ. — Искупаться в таком чудесном вине, какого, верно, и сам король-то не пил! Это великий грех.
И товарищи посмеялись, посочувствовав его горю, но скоро утешились, отыскав ещё несколько бочек с таким же отличным вином, и много тюков зелёного, красного и синего сукна, и ящики с золотой и серебряной монетой, и такой запас луков, стрел и мечей, какого хватило бы на добрую сотню шерифов.
— Ты видишь, — сказал Робин корабельщику с «Зелёных весел», — мы наловили немало рыбы, хотя на море охота труднее, чем в королевских лесах. И вот тебе горсть золотых за то, что ты крепко держал свою скорлупу на волнах, пока мы стреляли. И вот тебе ещё для твоей хозяйки, потому что нам нельзя будет мешкать в Скарборо, хотя я и не прочь бы провести денёк у «Зелёных весел», только не на зелёных волнах, а на твёрдой земле...

МИХАИЛ ГЕРШЕНЗОН (1900 - 1942. писатель, переводчик, интендант 2-го ранга РККА, пал в атаке)