December 9th, 2014

АЛЕКСАНДР ГРИН (1880 - 1932. матрос, лесоруб, старатель, шахтер, солдат, дезертир, эсер. писатель)

В ИТАЛИЮ

I
измученный и полузадохшийся, дрожа всем телом от страшного возбуждения, Геник торопливо раздвинул упругие ветви кустов и ступил на дорожку сада. Сердце неистово билось, шумно ударяя в грудь, и гнало в голову волны горячей крови. Вздохнув несколько раз жадно и глубоко, он почувствовал сильную слабость во всем теле. Ноги дрожали, и легкий звон стоял в ушах. Геник сделал несколько шагов по аллее и тяжело опустился на первую попавшуюся скамейку.
Те, кто охотились за ним, без сомнения, потеряли его из виду. Быть может — это было и не так, но так ему хотелось думать. Или, вернее — совсем не хотелось думать. Странная апатия и усталость овладевали им. Несколько секунд Геник сидел, как загипнотизированный, устремив глаза на то место в кустах, откуда только что вылез.
В саду, куда он попал, перескочив с энергией отчаяния высокий каменный забор, было пусто и тихо. Это был небольшой, но густой и тенистый оазис, заботливо выращенный несколькими поколениями среди каменных громад шумного города.
Прямо перед Геником, за стволами деревьев на лужайке красовалась цветочная клумба и небольшой фонтан. Шум уличной жизни проникал сюда лишь едва слышным дребезжанием экипажей.
Надо было что-нибудь придумать. Огненный клубок прыгал в голове Геника, развертываясь и снова сжимаясь в ослепительно блестящую точку, которая плыла перед его глазами по аллее и зеленым кустам. Напряженная, почти инстинктивная работа мысли подсказала ему, что идти теперь же через ворота, рискуя, вдобавок, запутаться на незнакомом дворе, — немыслимо. Сыщики гнались за ним по пятам и только после двух его выстрелов убавили шагу. Он вбежал в первый попавшийся двор, перепрыгнул стену и очутился в пустом, незнакомом саду. Он не знал даже, выходят ли ворота этого двора на ту улицу, где он оставил погоню, или же на противоположную. Но даже и в этом случае его положение было сомнительным. Квартал, наверное, был уже оцеплен.
Геник вынул револьвер и сосчитал патроны. Было семь — осталось три. Двумя он очень убедительно поговорил с городовым, побежавшим за ним. Служака растянулся лицом книзу на пыльной, горячей мостовой. Две прожужжали мимо ушей сыщика. Осталось три… Трех было очень мало…
Беспокойные мухи назойливо гудели вокруг, садились на лицо и глаза, раздражая своим прикосновением пылающую кожу. Откуда-то донесся стук ножей, запах кухни и звонкая перебранка. Нервно кусая губы и машинально рассматривая носки сапог, Геник пришел к заключению, что, пожалуй, самое лучшее для него теперь — это забраться куда-нибудь в дровяной сарай или конюшню, предоставив дальнейшее случаю…

II
Когда он поднял, наконец, глаза, маленькая девочка, стоявшая против него, рассмеялась тихим смехом. Ее руки кокетливо прятались за спиной, и светлые карие глазки в упор смотрели на незнакомца.
Есть в человеческой психике что-то, что иногда в самые важные моменты нашей жизни вдруг неожиданно направляет мысли очень далеко от текущего мгновения. Особа, стоявшая на дорожке, вдруг напомнила Генику что-то, несомненно, виденное им… Он прогнал муху, приютившуюся над его бровью, и разом поймал ускользавшее воспоминание…
…Маленькая лужайка в густом парке, окруженная сплошной стеной малинника, бузины и высоких, шумящих деревьев. Снопы света падают почти вертикально из голубой вышины. Густая трава пестреет яркими головками лесных цветов…
Это было доисторическое время, когда земля кипела нарядными бабочками, стрекозами с прозрачными крыльями, невыносимо серьезными жуками, царевичами и трубочистами. Жить было недурно, только прелесть жизни часто отравляла особая порода, именуемая «взрослыми». «Взрослые» носили брюки навыпуск, ничего не знали (или очень мало) о существовании разрыв-травы и важнейшим делом жизни считали уменье есть суп «с хлебом»…
Все это — лужайка, мотыльки и взрослые — сверкнуло и исчезло. Жгучая, острая тоска затравленного зверя сдавила Генику грудь, и он гневно скрипнул зубами.
Сделав два шага по направлению к скамейке, на которой сидел Геник, девочка устремила на него улыбающиеся глаза и произнесла полузастенчивым, полурадостным голосом:
— Здравствуй, дядя Сережа!
— Здравствуй, — ответил Геник, машинально поворачивая в кармане барабан револьвера.
— А ты почему не приехал завтра? — продолжал ребенок, испытующе посматривая на дядю. — Мама тебя очень бранила. Она говорит, что ты какой-то деревянный!
— Мама пошутила, — медленно и внушительно сказал Геник. — Она думала, что ты умная. А ты — глупенькая!
— Это уж ты глупенький-то! — Девочка надулась. — Не буду тебя любить!
— Вот как! Это почему?
— А ты… ты, ведь, хотел привезти железную доро-о-огу! И еще зайчика… Разве ты обманщик?
— Я был сердит на твою маму, — вывернулся Геник. — Я хотел, чтобы тебя назвали Варей, а она меня не послушала.
— Варя — это у кухарки, — заявила девочка, подступая ближе. — Она рыжая. А я Оля!
— Ну, вот. Но теперь я уже перестал сердиться. И знаешь, что я придумал?
— Нет! Какую-нибудь дрянь? — осведомилась девочка.
— Ай, какой стыд! Кто тебя научил так говорить? Вот скажу маме непременно, что учишься у Вари…
— Я не учусь! Это папа так говорит, — хладнокровно возразила племянница.
— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! — продолжал укоризненно покачивать головой Геник.
— Ну — я не буду! Ну — скажи, что? — приставала девочка.
— А ты любить меня будешь?
— Да-а! — Оля утвердительно кивнула головой и, подойдя к Генику, сложила свои розовые пальчики на его большой сильной руке. — Ну, скажи же, скажи!
— Мы, — торжественно заявил Геник, — поедем с тобой на настоящей железной дороге!
— В Италию, — с восторгом подхватила Оля, и глаза ее мечтательно расширились.
— В Италию! Мы возьмем с собой маму м… м…
— Мы еще возьмем… возьмем вот кого! — Оля задумалась. — Мы возьмем всех, правда? И маму, и Варьку, и Ганьку, и француженку… Нет, француженку не нужно! Она злая! Она все жалуется, а папа ее очень любит за это!..
— Вот как! Ну, мы ее тогда… оставим без обеда!..
— Во-от. Так ей и надо! — Девочка с нетерпением смотрела на Геника. — Мы едем в Италию!
— Нет! — печально вздохнул Геник. — Я и забыл, что мне нельзя ехать.
— Ну-у?! — Оля недоверчиво и огорченно раскрыла рот. — А почему нельзя? а?
Ее подвижное личико надулось, и губы обиженно задрожали, приготовляясь плакать. Геник погладил ее по щеке и сказал:
— Я пошутил, Оля. Ехать можно, только надо купить летнюю шляпу.
— Вот такую, как у папы, — озабоченно заметила девочка. — Белую. А ты был в Италии?
— Был. Только там шляпы лучше папиной!
— Да-а, как же! У папы всегда лучше, — заявила племянница и вдруг даже подпрыгнула от радости.
— Сережа, едем! — закричала она, хлопая в ладоши. — Скорее! Я дам тебе папину шляпу — вот!
Геник привлек девочку к себе и поцеловал ее в сияющие глаза.
— Не надо, Оля, — сказал он печально. — Мама узнает, будет бранить Олю!
— Мамы нет, Сережа! Она у художника — знаешь? Плешивый!..

III
Геник не успел открыть рот для ответа, как белое платье девочки уже замелькало по направлению к дому. Через несколько мгновений топот ножек затих.
Тогда он достал из бокового кармана нумер вчерашней газеты и развернул ее, смоченную потом. Сразу как-то назойливо бросилось в глаза объявление табачной фабрики с массой восклицательных знаков.
«Вызвали наряд городовых, — думал он, чувствуя, как им овладевает мелкая нервная дрожь, сменившая возбуждение. — По улицам расставили шпионов. По углам сторожат конные жандармы. Телефон работает…»
Где-то, вероятно на соседнем дворе, шарманка заиграла хрипящий, жалобный вальс. Солнце поднялось над соседней крышей и заглянуло в глаза Генику. Маленькая, вертлявая птичка запрыгала по аллее и вдруг испуганно вспорхнула, увидев человека, одетого в черное, с бледным лицом. Геник проводил ее глазами и насильно усмехнулся, вспомнив Олю. Затем встал, провел рукой по пыльному лицу и огляделся.
Стена имела не менее сажени в вышину. Она охватывала сад, находившийся в задней части двора, с трех сторон. Было странно, как мог он перескочить ее без посторонней помощи. Это произошло мгновенно; как будто какой-то вихрь поднял его тело и перебросил по эту сторону. Во всяком случае, нечего было и думать повторить снова эту штуку. Всматриваясь пристальнее в глубину сада, он заметил в отдалении легкие просветы, сквозь которые можно было видеть маленькие кусочки мощеного двора и угол каменного, многоэтажного дома.
Он снова сел и только тут заметил, что его одежда носила явные и свежие следы кирпича и извести. Схватив горсть влажной травы, он начал поспешно приводить себя в порядок, затем развернул газету и напряженно, до боли в глазах, стал вглядываться поверх ее страниц в темную глубину сада.

IV
Кровь постепенно отхлынула от сердца, но пульс бился по-прежнему неровно и часто. Странный, колющий озноб пробегал по его ногам, несмотря на июльскую жару.
Цветочная клумба пришла в движение. Немилосердно комкая дорогие цветы, белое платье Оли пронеслось вихрем и остановилось перед Геником. Лицо девочки сияло восторгом блестяще выполненной задачи: большая отцовская шляпа широким грибом покрывала ее густые русые волосы.
— Вот папина шляпа, Сережа! — заявила она, шумно переводя дыхание. — Надевай!
Она привстала на цыпочки и, прежде чем Геник успел нагнуться, торопливые детские руки сорвали его помятую, черную шляпу и нахлобучили взамен ее желтую новенькую панаму.
— Ах! — она отступила на шаг и, сложив руки, прижала их к груди, с явным восхищением посматривая на дядю. Незаметным ударом ноги Геник подбросил под скамейку свой отслуживший головной убор.
— Ну, вставай же, поедем!
— Погоди, детка, — улыбнулся Геник. — Еще поезд не пришел. Он придет скоро, скоро… и тогда… Мне еще нужно съездить по делу на часок. Потом я вернусь, и мы отправимся.
— Ну, пойдем ко мне! Я покажу тебе Зизи. Она сейчас завтракает, а потом будет кувыркаться… У нее глаза болят!..
— Видишь ли, очень жарко. А в комнате еще теплее. Я даже хочу снять пальто.
Геник стащил с себя летнее черное пальто, опустил его за скамейку и остался в широком, сером пиджаке, делавшем его гораздо полнее, чем он был на самом деле и казался в своем узком пальто.
— А я сяду к тебе? — она заглянула ему в глаза. — Можно? Только ты меня усами не трогай. Папа меня всегда усами щекочет.
Болтая, она вскарабкалась к нему на колени и прижалась щекой к его боковому карману, где лежал револьвер.
— А ты хочешь какао, Сережа? Мама мне всегда велит пить какао. Оно такое противное, как лекарство!

V
Но уже кто-то, чужой и враждебный, шел из глубины сада… Мерно хрустел песок, слышалось сдержанное покашливание… Геник затаил дыхание и сунул руку за пазуху…
Два городовых, с револьверами наготове, показались в изгибе аллеи. Они шли медленно и осторожно. Впереди шел дворник, плотный, невысокий мужик, широколицый, с маленькими, часто мигающими глазами.
Увидев их, Оля вырвалась из рук Геника и стремительно кинулась к дворнику. Ухватившись за его грязный передник, она запрыгала и заторопилась, путаясь и захлебываясь.
— Степан! Он приехал! Дядя Сережа! Вот он! Он меня повезет в Италию!
Наступило короткое молчание. Полицейские осматривались кругом, нерешительно порываясь двинуться дальше.
Был момент, когда, как показалось Генику, сердце совсем перестало биться у него в груди, и земля завертелась перед глазами…
— С приездом осмелюсь вас поздравить, барин, — сдержанно сказал Степан, приподнимая фуражку. — Позвольте, барышня, как бы не зашибить вас случаем!
Он бережно отстранил девочку и опустил руки по швам.
— Мы, ваше степенство, можно сказать, двор осматриваем… С Михайловской улицы из пивной видели, как тут человек к бельгийцу во двор заскочил… А окромя как через наш двор ему выскочить негде…
— Какой человек? — отрывисто спросил Геник.
— Из тюрьмы сбежал, барин, бунтарь. Вся полиция на ногах. В городового стрелял, прямо в живот угодил…
Геник поднялся во весь рост, строгий и величественный.
— Степан! — начал он медленно и внушительно, смотря дворнику прямо в глаза, — стоит мне сказать одно слово — и ты будешь немедленно уволен! Помогать охране порядка — твоя прямая обязанность! В то время, как вот они, — он указал взглядом на городовых, — не жалея жизни исполняют свой долг — ты сидишь в пивной и, разинув рот, ловишь мух! Очень хорошо!
— Господи! Ужли ж я… ведь на один секунд! Ежели в этакую-то жару выпьешь единую кружку, так уж и не знаю что… Эх, барин!
Степан обиженно вздохнул и умолк.
— Иди, я не держу тебя. Впрочем — погоди. Позови извозчика — ряди в дворянское собрание…
— Хорошо-с, — сказал угрюмо Степан, надевая картуз.
Он немного потоптался на месте, и все трое удалились, переговариваясь вполголоса. Оля робко подошла к Генику и тихо сказала:
— Какой ты сердитый! А ты на меня будешь кричать?
— Нет…
— Они кого ищут? Мазурика? Да?
— Да…
— Он какой — голый?
— Да…
Геник стоял во весь рост, затаив дыхание, сжав кулаки и, как окаменелый, глядя в сторону ушедших. Когда шум шагов затих, он в изнеможении почти упал на скамью и разразился нервным, рыдающим смехом…
Испуганная девочка кинулась к нему и, напрягая все силы, сама готовая заплакать, старалась поднять его голову, опущенную на вздрагивающие руки.
— Сережа, не плачь! Сережа — я обманула тебя! Я буду тебя любить…
Громадным усилием воли Геник поднял голову и взглянул на девочку. Ее испуганные глазки беспомощно смотрели на него, пальчики трясли изо всех сил большую, загорелую руку. Вдруг Геник скорчил потешную гримасу, и Оля звонко расхохоталась.
— Ты — смешной! — заявила она. — Как клоун!
На другом конце двора послышалось дребезжание извозчичьего экипажа. Геник встал.
— Прощай, Оля! — сказал он, поправляя галстук. — Я приеду к обеду и привезу тебе железную дорогу.
— И лошадку?
— Да, и лошадку. А потом мы поедем в Италию!..
— Вот как хорошо! — засмеялась девочка, идя рядом с ним. — Ты, ведь, до-о-бренький! Я с тобой всегда буду ездить!
Аллея кончалась, и перед ними блеснул чисто выметенный, мощеный двор. У роскошного крыльца ожидал извозчичий фаэтон. Подойдя к экипажу, Геник нагнулся и поцеловал пушистую, русую головку.
— До свидания! Будешь умница?
— Да-а!..
Он вскочил на сиденье, и экипаж с грохотом выехал на улицу.
Оглянувшись назад, Геник увидел Олю. Она стояла у железной решетки ворот, освещенная солнцем, золотившим ее густые кудри, и усиленно кивала головкой уезжавшему…
Когда экипаж поворачивал за угол, Геник оглянулся еще раз. Мгновенно мелькнуло и скрылось белое пятнышко, а ветер встрепенулся и донес слабый отголосок детского крика:
— Ведь ты приедешь, Сережа?

фальстарт Штурмовой флотилии МАС: бой в заливе Бомба (22 августа 1940. африканское побрежье Турции)

в августе 1940 года зановосформированная из «остатков» I Мировой войны Штурмовая I флотилия МАС ВМФ Италии получила приказ атаковать «живыми торпедами» английские боевые корабли, стоявшие на рейде Александрии. Было подготовлено 5 экипажей управляемых торпед (и один запасной); для их транспортировки выделен миноносец «Калипсо», а для скрытной доставки на штурмовую дистанцию атаки – подлодка «Ириде». Загрузка торпед и экипажей на «Ириде» должна была произойти на африканском побережье, в заливе с выразительным названием Бомба, западнее Тобрука. Армия и военный флот Италии находились на тот момент не в блестящем состоянии, и операция была подготовлена и осуществлена плохо.
«Ириде» опоздала к месту встречи, и возвращавшиеся с бомбежки форта Менелао британские бомберы засекли сосредоточение итальянских кораблей на до того пустынном побережье. Утром акваторию обследовал самолет-разведчик; огонь зениток итальянского миноносца не смог ему повредить. А в 11.30 – как раз к тому времени, как подлодка закончила прием на борт штурмовых средств и экипажей – появились торпедоносцы англичан (видимо, бипланы «Фэри Свордфиш»). Звено из трех машин с моря на небольшой высоте заходило прямо на стоявшую у берега «Ириде». Командир подлодки Брунетти отдал приказ полный вперед контркурсом навстречу центральному самолету врага; задраить переборки, а расчету палубного орудия выйти наверх и открыть огонь. – Выбора у него, наверное, не было: под килем всего 15 метров, и видимость в прозрачной воде просто убийственная. Нужна была глубина.
Фланговые торпедоносцы звена ответили итальянцам пулеметным огнем. Лодочники редко упражнялись в стрельбе по летящей цели, и перевес в этой дуэли был не на их стороне. Часть орудийной обслуги пала смертью храбрых на леера и прямо за борт. Но это были еще цветочки.
Третий (ведущий) «англичанин» со стапятидесяти метров произвел пуск торпеды – и Брунетти не смог удачно сманеврировать. Торпеда рванула в носовом отсеке; подлодка с ходу ушла на дно. Продолжая атаку, торпедоносцы потопили транспортное судно «Монте-Гаргано», промахнулись по миноносцу «Калипсо» и ушли на свою базу.
На поверхности воды остались полтора десятка моряков, находившихся в момент взрыва на мостике субмарины. Среди них были экипажи торпед. «Калипсо» отшвартовался от тонущего транспортника, с которого брал перед этим горючее, и подобрал пловцов.
20 часов морские диверсанты флотилии МАС, вместо того, чтобы топить вражеские суда, пытались достать со дна моря запертых в затонувшей подлодке товарищей. – Они ныряли без кислородных аппаратов, оставшихся на борту «Ириде». Наконец удалось стуком связаться с выжившими. Их осталось всего 8, все – в кормовом торпедном отсеке. Люк его оказался заклинен. Закупоренные лодочники уже начинали сходить с ума один за другим.
Было принято решение вырвать наружный люк лебедкой; внутренний должны были открыть сами лодочники. Приказ: схватиться друг за друга, чтоб выдержать напор воды, которая ворвется в отсек, и открывать! - Но они боялись. Им пригрозили, что в случае невыполнения приказа через полчаса прекратят попытки подать помощь. Тянулись минуты. И вдруг море «зевнуло», пузырь воздуха лопнул на поверхности. И когда ожидание накалилось, как железо, докрасна, на волнах появился человек. Раздался крик заново родившегося из чрева моря на свет!
Один за другим выскакивали на поверхность моряки. Последнего вытащил из отсека водолаз-диверсант Луиджи де ла Пенне. Двое из спасенных почти сразу же скончались от кровоизлияния; шестеро остались жить…
На борт «Калипсо» подняли четыре штурмовые торпеды из пяти, и миноносец взял курс на военно-морскую базу флотилии в Серкио.
Первая операция МАС завершилась.

кувшин на голову - и волосы с плеча

рассказывают о знаменитой французской куртизанке Нинон де Ланкло (1623 - 1705), что ее последний любовник Вилларсо так ревновал, что увидев в ее окне ночью свет, решил - ему изменяют. Готовясь выскочить из дому, бедняга нахлобучил на голову вместо шляпы серебряный кувшин. Да с такой силой, что снять никто не мог:). Когда Нинон узнала об этом - она остригла все свои роскошные черные волосы и послала ему. Чтобы знал, что теперь она никуда уже не выйдет, и успокоился:).
- Я ни разу не одобряю ни ее ремесла, ни его ревности. Но мне интересно: а кто бы из нас теперь такое смог?

РОБИН ГУД. XIV серия

О ТОМ, КАК РОБИН СПАС ТРЕХ СЫНОВЕЙ ВДОВЫ
«Кафтан, кафтан, — сказал шериф, —
И денег заплачу.
Тринадцать пенсов и кафтан —
Вот плата палачу».


— что же случилось с твоими сыновьями, добрая женщина? — спросил Робин.
— Сэр Стефен дознался, что это они, — отвечала старуха. — Он дознался, что они зажгли костёр, на котором сгорели все свитки и грамоты вотчинного суда. Они хорошие мальчики, мои сыновья. Как три молодых дубочка! А сэр Стефен схватил их и угнал в Ноттингем, и шериф их повесит теперь. Говорят люди, что ты никогда не оставлял виллана в беде. Помоги мне, спаси моих мальчиков, стрелок!
— Хорошо, — сказал Робин. — Ступай домой и не плачь. Я спасу твоих сыновей.
Он поднял старуху на ноги и обернулся к стрелкам.
— Принеси мой лук, Давид Донкастерский. Ну, молодцы, кто хочет со мной в Ноттингем?
Но стрелок, которого звали Давидом Донкастерским, не тронулся с места.
— Тебе нельзя в Ноттингем, Робин! — воскликнул он. — На Ватлингской дороге вчера стоял герольд и кричал, что шериф объявил за твою голову награду.
— И дорого стоит моя голова?
— Двадцать марок обещает шериф всякому, кто доставит тебя в Ноттингем живым или мёртвым.
— Неправду ты говоришь, Давид, — повёл бровями Робин. — Я был на Ватлинге и сам. Я слыхал, что кричал глашатай. Двадцать марок шериф обещал за мёртвого Робин Гуда, десять марок всего — за живого! Ты говоришь, как трус, Давид!
Весёлый стрелок взял свой лук и колчан, в котором среди других стрел блестела серебряная стрела, подарок лорда шерифа. Его товарищи двинулись за ним, а дрозды свистали в ветвях, щебетали синички и коноплянки, и пёстрые дятлы стучали над головой.
На широкой дороге повстречался Робину нищий, одетый в лохмотья. Робин скинул с плеч свой зелёный плащ и отдал его побирушке, а сам поверх малиновой куртки накинул рубище, в котором было больше прорех, чем разноцветных заплат.
Когда стрелки подошли к Ноттингему, у городской стены они увидели три виселицы и большую толпу народа.
Поминая Христово имя и почёсываясь, как это делают вшивые бродяги, Робин Гуд протиснулся вперёд.
Три сына вдовы, связанные верёвками по рукам и ногам, стояли под виселицами, и шерифова стража в блестящих кольчугах, с копьями, с датскими топорами и с луками в руках окружала их. Шериф сидел на высокой скамье, покрытой сарацинским ковром, рядом с ним сидели присяжные и сэр Стефен.
Священник с распятием подошёл к сыновьям вдовы; библия на железной цепи болталась у его колена; он предложил осуждённым принять перед смертью святое причастие.
Но старший из сыновей отвернулся от исповедника и сказал громко, как смелый человек:
— Святой отец, ты говоришь так, будто мы уже мертвы. Но мы ещё живы, и господь не допустит, чтобы нас лишили жизни за правое дело.
И средний сын отвернулся от священника и сказал:
— Плохо ты служишь господу богу, если служишь шерифу ноттингемскому. — Потом он подмигнул вилланам, стоявшим в толпе. — А палача у них нет! Глядите, он выпил для храбрости слишком много и никак не сладит с верёвкой.
Тут все в толпе рассмеялись, потому что палач и вправду был пьян. Он хотел потуже затянуть петлю на верёвке и продел в неё ногу, как в стремя, а петля затянулась, точно силок. Палач упал на спину и не мог подняться: он дёргал ногой, но не мог оборвать верёвку. Стражники поволокли его прочь, а священник подошёл к третьему сыну вдовы.
Младший сын тоже не принял причастия. Он посмотрел на далёкий зелёный лес и расправил широкие плечи.
— Я помню за собой только один грех, святой отец, и в нём охотно тебе покаюсь. Я грешен в том, что слишком долго терпел. Давно мне нужно было сбросить с плеч ярмо и уйти в леса, к свободному Робин Гуду.
Весёлому Робину пришлись по душе эти слова. Он получше прикрыл лохмотьями свой лук и подошёл к шерифу.
— Какую плату положишь ты палачу за работу, благородный лорд? — спросил он шерифа.
Ральф Мурдах выпрямился, и глаза его радостно блеснули.
— Клянусь, сам бог послал тебя, нищий! Я подарю тебе за работу новый кафтан, без единой прорехи, и тринадцать пенсов серебром.
— Тринадцать пенсов! — воскликнул Робин. — Тринадцать пенсов за три верёвки, тринадцать пенсов и новый кафтан! А сколько заплатишь ты мне за эту стрелу, шериф?
Перед самым носом шерифа сверкнула стрела с наконечником и перьями красного золота. И шериф откинулся назад, побледнев так сильно, будто эта стрела вошла ему в ребра. Робин стряхнул с себя лохмотья побирушки, малиновая куртка вспыхнула на солнце. Он пустил серебряную стрелу в небо, и по этому знаку со всех сторон из толпы кинулись к виселицам молодцы в зелёных плащах.
— О-хо-хо! — закричал отец Тук. — С нами бог и святые угодники!
Дубина завертелась над его головой и пошла щёлкать по железным колпакам шерифовых стражников. Стрела летела выше и выше в синее небо, а Маленький Джон и повар Артур из Бленда уже расчистили дорогу к помосту, на котором стояли три сына вдовы. Священник бросился на колени, как щитом, прикрывшись распятием, и прямо через него перемахнул старший сын, скидывая с рук разрубленную верёвку.
Только тут, блеснув золотом, стрела упала с неба и воткнулась в помост, как молния, схваченная на лету.
Говорят, что в драке семеро лучше пяти и пятеро лучше трех, и это, конечно, верно. Стрелков было четыре десятка, а шерифовой стражи — сто человек. Но кольчуга крепче линкольнского сукна, датский топор тяжелее дубины, вот почему очень скоро люди шерифа железной стеной окружили своего господина и стали теснить лесных молодцов.
— Веселей, веселей, ребята! — покрикивал Робин Гуд. — Не жалейте колпаков и кольчуг!
— Ко мне! — раздался голос Скателока из-под кучи тел. — Клянусь крестом, я поймал их начальника!
Отец Тук, бросив дубину, навалился грудью на стражников, подмявших под себя Скателока. Начальник стражников, вывернувшись из рук стрелка, взмахнул ножом над широкой спиной монаха, но опрокинулся навзничь, пробитый стрелой.
Робин Гуд, спешивший на выручку Скателоку и Туку, обернулся, дивясь, откуда прилетела стрела. На перекладине виселицы сидели двое: тощий лучник в лисьей шапке и шерифов стрелок, состязавшийся с Робином на стрельбище.
Оба, с луками в руках, спокойно смотрели сверху на свалку, выбирая мишени.
— Эге! И ты тут! Учишься бить навскидку, приятель? — рассмеялся Робин и едва успел отскочить в сторону из-под сверкнувшего над его головой топора.
Он ответил врагу ударом ножа; клинок скользнул по кольчуге, но стражник упал, сшибленный с ног тяжёлым кулаком.
Из городских ворот вырвался конный отряд; шпоря лошадей, всадники скакали на помощь шерифу. Тогда звучный рог Робина покрыл шум схватки.
— К лесу, ребята! — крикнул Робин.
И его молодцы, как подхваченные ветром зелёные листья, запрыгали и понеслись по дороге.
Толпа горожан, собравшаяся вокруг виселиц, чтобы посмотреть, как повесят сыновей вдовы, давно растаяла. Только кучка крестьян из-за поворота дороги следила за ходом битвы. Теперь пришло время для стрел. Тот, кто раньше других успел выбраться из свалки, натягивал лук в ожидании товарищей.
— Стойте, Маленький Джон остался!
— Он ранен, Робин!
— Бейте по лошадям! — скомандовал Робин, надеясь задержать верховых.
Вместе с Муком и сыновьями вдовы он повернул назад и, подхватив с земли чей-то меч, врезался в толпу стражников.
Маленький Джон отбивался от наседавших на него врагов, стоя на одном колене; из другого колена у него хлестала кровь. Тощий лучник и шерифов стрелок принимали на себя направленные против него удары, и вся ярость стражников обрушивалась на изменившего шерифу воина.
— Не робей, Джон, держись! — крикнул Мук.
Робин, прорвав кольцо нападавших, с такой силой ударил мечом одного из стражников, что тот, покатившись, сбил с ног другого. Мук помог младшему сыну вдовы взвалить на плечи Маленького Джона. Тощий лучник, Робин и шерифов стрелок загородили товарищей и так, отбиваясь, пятились до самой дороги.
Между тем всадники, стройная колонна которых рассылалась под первым роем стрел, совладали с прянувшими в сторону лошадьми и во весь опор понеслись на стрелков.
Четверо всадников отделились от колонны и поскакали наперерез Робину и Муку.
— Бегите! — крикнул Робин товарищам. — Спасайте Джона, я справлюсь с ними сам.
Тощий лучник, Мук и сын вдовы с Джоном на плечах пустились вперёд по дороге к лесным молодцам. Но шерифов стрелок ослушался приказания. Он остался рядом с Робином, и сразу два лука послали в неприятеля смертельные стрелы; двое всадников упали с коней.
Теперь стрелять уже было поздно.
С опущенными копьями, привстав в стременах, приближались воины шерифа.
Робин Гуд не успел поднять меч; отбросив лук, он ждал врага. Копьё устремилось в его открытую грудь. Но тут, словно подкинутый пружиной, стрелок отпрыгнул назад, рванув на себя копьё. Всадник, не ожидавший такого толчка, перелетел через голову лошади. А когда он вскочил на ноги, Робин сидел уже на его месте в седле, с луком в руках. Стрела просвистала — и последний всадник выронил копьё. Но выстрел запоздал на одно мгновение: шерифов стрелок лежал уже на земле, обливаясь кровью.
— Клянусь святой девой, они заплатят мне за этого молодца! — воскликнул Робин, пуская вскачь жеребца.
Догнав своих стрелков, он спрыгнул с копя: лесные стрелки не привыкли сражаться верхом.
Первый натиск врага удалось сдержать. Теперь стрелки бежали по дороге, то и дело останавливаясь, чтобы послать стрелу в преследователей.
— Они хотят отрезать нас от леса! — крикнул Эльфер, который все время дрался наравне с другими стрелками. — Ближе к лесу, ближе к лесу, друзья!
Младший сын вдовы задыхался под тяжестью Маленького Джона.
— Бросьте меня, спасайтесь сами! — взмолился Маленький Джон.
Но Мук сердито прикрикнул на него, перехватывая его у сына вдовы:
— Ты знай помалкивай, дьявол!
Давид Донкастерский бросился между передним всадником и отцом Туком и упал с рассечённой мечом головой.
Так отступали стрелки все дальше и дальше по дороге, а шерифовы люди теснили их справа и слева, не подпуская к лесным тропинкам.
Стрелы лесных молодцов летели реже, потому что у многих уже колчаны были пусты.
Тощий лучник выпустил последнюю стрелу.
— Слушай, Робин, — сказал он, — по левую руку, за тем вон пригорком, — дорога к замку Ричарда Ли. Мой отец будет рад укрыть у себя твоих молодцов от шерифа.
— Так это ты и есть Энгельрик Ли? Хорошего сына родил твой отец! Я охотно верну ему беглеца!
Прежде чем всадники успели отрезать им путь, стрелки, перескочив через ров, понеслись по узкой тропе к Вирисдэлю.
Старинный замок гостеприимно раскрыл перед ними ворота, подъёмный мост прогромыхал цепями, и гранитные стены укрыли от врага Робин Гуда и его весёлых друзей.
— Отец, прости, что я привёл к тебе гостей, не спросясь, — сказал тощий лучник, обнимая отца.
— Я рад доброму Робину не меньше, чем тебе, мой сын, — ответил рыцарь. — Я думал навестить тебя в Шервуде, стрелок. Ведь завтра год со днём с тех пор, как ты помог мне спасти этот замок от йоркского аббата...

МИХАИЛ ГЕРШЕНЗОН (1900 - 1942. писатель, переводчик, интендант 2-го ранга РККА, пал в атаке)