November 29th, 2014

(no subject)

СЛОВО ДЛЯ МЕНЯ РАЗДЕЛЯЕТ МИРЫ, И ОТ ОДНОГО УДАЛЯЕТ, К ДРУГОМУ ПРИВОДИТ. (Святитель Григорий Богослов)

"в степи широкой, под Иканом..." (1864. туркестанская степь)

АЛЕКСЕЕВ Л.

ДЕЛО ПОД ИКАНОМ.

(Рассказ очевидца).

декабря 4-го, 1864 года, до города Туркестана дошли слухи, что партия коканцев (Кокандское ханство образовалось только в XVIII в. и при поддержке Китая оказывало давление на русскоподданные казахские жузы; кочевые племена кокандцев непрестанно ходили набегами на русские территории. - germiones_muzh.) показалась около Чилика, который находится верстах в 50-ти отсюда. Вследствие этого была приостановлена отправка снаряженного в Чимкент транспорта, и, чтобы узнать вернее о коканцах, была послана в деревню Икан (Икан, маленькая крепостца, в которой жили мирные коканцы, находится в 25-ти верстах от г. Туркестана.) команда казаков (Уральского казачьего войска. - germiones_muzh.) в числе 109 человек под начальством есаула Уральского войска Серова, три дня перед тем прибывшего из форта Перовского. При команде находился один горный единорог (арт.орудие. - germiones_muzh.), а все казаки были вооружены нарезными ружьями (Это первые казаки, которым дали такие хорошие ружья; до того времени наше войсковое начальство не обращало внимания на вооружение и смотрело только, не вникая в качество оружия, чтобы казак был красиво одет, что, разумеется, совершенно не нужно в степи. Добрая лошадь с ружьем, серый плащ, пары две рубах и сапог больше казаку ничего не нужно.). На пути отряду встретились двое киргизов-волонтеров (у одного была ранена лошадь), сообщивших, что под самым Иканом восемь человек из них, посланные с бумагами в Чимкент, попались в руки коканцев.

Продолжая идти вперед, Серов послал в г. Туркестан спросить коменданта: что ему делать? и получил приказание: идти на рысях далее (При чем было сказано: «чего он трусит: у него целая сотня».).

Не доходя до Икана версты четыре, что было уже вечером, наши заметили впереди огни. Догадываясь, что это был стан неприятеля, Серов послал вожака-киргиза узнать положительнее; но киргиз, только что отделившись от отряда, был встречен коканским разъездом. До этого ни авангард, ни боковые патрули наши во всю дорогу не видели коканцев.

Отряд начал отступать, чтобы выбрать получше позицию, и, не пройдя полуверсты, моментально был окружен огромным скопищем неприятеля. Наши остановились, спешились и, подпустив врагов на самое близкое расстояние, так плюнули из ружей и картечью из единорога, что коканцы попятились назад; затем они не раз пробовали делать нападения, но всегда были отбиваемы.

На первый раз урон неприятеля был порядочный. Видя, что ничего не поделаешь, коканцы отошли на благородную дистанцию, выставили три орудия и начали посылать в отряд гранаты, осколками которых не мало побито было лошадей и верблюдов; казаки же успели поделать кое-какие завалы из мешков с провиантом и фуражом. Так прошла ночь на 5-е число. Неприятельская конница, построенная в боевом порядке, настороже стояла кругом.

Чтобы обмануть неприятеля, казаки передвигали единорог с одного фаса на другой и делали выстрелы, показывая этим, что орудие у них не одно, а утром 5-го не стреляли вовсе, чтобы не разочаровать противника и поберечь заряды, которых всего было 42. Весь этот день Серов, ободряя казаков, говорил им, чтобы не тратили зря патронов и держались стойко, что скоро вышлют к ним выручку. Коканцы между тем начали подвозить из-под Икана камыш и мелкий лес для устройства мантелетов и каких-то щитов на арбах.

Часа в четыре по полудни, в стороне Туркестана послышались выстрелы из ружей и пушек: это был, как после оказалось, отряд, высланный из Туркестана на выручку сотни (150 человек пехоты, при 2-х орудиях, при 1 офицере, под командой поручика Сукорка).

Ожили наши, заслышав выстрелы, и хотели броситься в штыки; но скоро выстрелы стали слышны тише и реже, потом смолкли совсем... Вскоре из стана неприятеля подъехал к отряду коканец с запиской в руках; спешившись, он передал ее высланному казаку. Записка была писана на татарском языке, с печатью Алимкула (Алимкул — регент ханства.); содержание ее было следующее: «Начальнику пришедшего караула. Слова мои следующие: куда теперь уйдешь от меня? Отряд, высланный из Азрета (Азретом называют Туркестан.), разбит и прогнан назад; из тысячи твоего отряда (На тысячу шагов казаки отлично били орудийную прислугу (- вот! это - стрельба. - И под артогнём! - germiones_muzh.) и вообще держались молодецки, стараясь укрываться днем, чтобы не показать своей малочисленности, чем и сумели обмануть коканцев, которым показалось, что тут не сотня, а тысяча.) не останется ни одного. Сдайся и прими магометанскую веру; никого не обижу из вас. Слова мои истина. Переводил киргиз Ахмат».

Какой был дан ответ на это наивное предложение, показывает само дело.

Стрельба неприятеля усилилась; гранаты и ядра летали беспрестанно, и разрывало их большею частью над самыми головами и в средине отряда, причиняя вред более лошадям и верблюдам, которые стояли на небольшой возвышенности; не мало помято было и ружей. Из людей только четверо были контужены.

Теперь скажу несколько слов о том, что делалось в г. Туркестане. Вскоре за высылкою сотни Серова, чабары (гонцы) один за другим давали знать, что коканцы близко и что уже подходят к Икану. Послали было вернуть сотню, но уже поздно: вдали слышались выстрелы... Вечером 4-го числа, когда уже стемнело совсем, часовой с барбета (фортификационное сооружение вокруг орудия. - germiones_muzh.) цитадели заметил вдали чуть мелькавший временами орудийный и ружейный огонь. Сердце сжималось от боли за своих; все засуетилось в Туркестане: рассыпался по стенам народ, задвигали орудия, зажгли фитили. Каждый офицер командовал фасом; явились в строй даже смотритель магазина и ветеринар. Внутри города завалили ворота, и стояли на карауле толпы жителей. Аксакалы (старики из жителей) просили дать им пушку и хоть сколько-нибудь солдатов, разумеется, получили отказ, потому что в гарнизоне не было и 500 человек. «Мы ваши, — говорили они, — вы нас и защищайте». Так прошла первая ночь. Посланные для разведывания киргизы возвратились ни с чем.

Утром 5-го числа все офицеры, собравшись в управление коменданта, решили подпиской непременно послать выручку. Были, впрочем, и такие голоса, что лучше пожертвовать сотнею, чем отдать Туркестан, ослабив высылкой и без того малочисленный гарнизон.

Идти с отрядом охотно вызвался подпоручик Сукорко, обещавший, в случае нужды, штыками пробиться до сотни. Часов в 11 утра Сукорко с отрядом выступил по направлению к Икану. Пальба вдали не умолкала. Вечером Сукорко вернулся назад; после мы узнали, что, выйдя за окрестные сады, он получил записку от коменданта такого содержания: «П. Л.! Если встретятся вам огромные силы, то, не выручая сотни, вернуться назад, дабы дать возможность усилить здешний гарнизон». Записка эта испортила все дело. Болезненно стучало сердце каждого. «Бедные казаченьки!» — думал я.

Получив записку и не видя препятствий, Сукорко следовал далее. Неприятель заметил подходивший отряд и густыми колоннами начал двигаться к Туркестану, окружив отряд со всех сторон, но не подходя близко. Наши открыли огонь из ружей, изредка посылая картечь, но почти бесполезно. Так двигались наши вперед, а коканцы к Туркестану, что даже видно было с Азрета.

Версты 4 не доходя до сотни, вспомнил Сукорко о записке и, не смотря на желание и просьбы всей роты и бывшего с ним подпоручика Степанова (Славная личность и герой Ак-Булака.) подвинуться до одной возвышенности сажен 300 вперед, вернулся назад, также отстреливаясь.

Эти то выстрелы и слышали наши казаки и чуть не прыгали от радости, думая теперь одолеть коканцев.

Вернувшись в крепость, Сукорко сообщил, что сотня наша в Икане. Коканцы, проводив отряд Сукорка до города, расположились в окрестных садах. Дурацкие трубы (- двухметровые карнаи, которыми подавали боевые сигналы. - germiones_muzh.) их слышались даже в цитадели. Страшно досадно было на Сукорка, но больше того на коменданта и коммиссионеришку П—ва, посоветовавшего послать записку.

Вечером того дня, когда коканцы подходили к городу, страшная суета поднялась в крепости: ударили тревогу, снова рассыпались по стенам солдатики с ружьями; многие офицеры (в числе их и я) перевели свои семейства в цитадель. Болело сердце за родных казаков, и радостно щекотало самолюбие, что вот де и мы, туркестанцы, будем иметь дело. При наступлении ночи четверо коканцев подъезжали к воротам укрепления, но очень счастливо улепетнули из-под выстрелов.

Вскоре после этого являются, точно выходцы с того света, два казака и один киргиз из отряда Серова. Смотрим и не верим глазам: оказывается, что, не видя помощи и не зная, к чему это отнести, Серов распорядился послать в Туркестан дать знать о своем затруднительном положении. Трое, посланные в правую сторону от отряда, встретили коканский разъезд, сделали выстрел из револьвера и вернулись к своим. Немного спустя, они снова отправились левой стороной и, удачно пробравшись недалеко от огней неприятеля, цепи его и пикетов, дали знать о положении дел в отряде. Удальцы эти были казаки: Андрей Борисов, Аким Чернов и киргиз Ахмет. С ними была прислана и записка Алимкула. Они передали, что коканцы, пытавшиеся не раз делать нападения, были отбиваемы со значительной для них потерей, отступили и начали устраивать огромные туры и щиты на арбах. «Хотят подкатом идти, — говорили казаки, — и наши если продержатся до утра — слава Богу! Просят помощи. Коканцев видимо-невидимо!».

— Не знаю, что делать! — говорил комендант, пожимая плечами.

В числе прочих советовал и я послать снова выручку, доказывая, что коканцы ничего не поделают: пример — Ак-Булак и то, что двое суток сотня держится, и проч.

— Это безумие, — было ответом: — город обложен!

Рассветало. В ночь на 6-е число выстрелов со стороны Икана не было слышно. Долго эту ночь расспрашивал я Борисова и горевал вместе с ним.

— Батюшки! что делают, — говорил он, всплескивая руками: — не хотят и выручить!

Утром встал я и пошел в цитадель к г. A., у которого была семья моя; говорю ему, что намерен собрать офицеров и просить их настаивать у коменданта общими силами послать опять выручку; но только что я вышел с этим намерением за ворота, как узнал, что комендант собирает всех в управление. Коканцев уже не было в окрестностях: все они убрались к Икану еще ночью.

Забыл я сказать, что 5-го числа, часа в 4 по полудни, жители здешние привели одного коканца, взятого в садах. Как поймали, не знаю; это был флейтист из армии Алимкула; при нем была и дудка из бамбука, перевитая шелком.

Иду к коменданту; на дворе большая группа солдат. Спрашиваю: «что такое?» и узнаю, что дерут флейтиста, который после нескольких нагаек повторял: «стойте, сейчас скажу правду!» и говорил чистейшую ложь: сначала говорил, что под Иканом человек 300, потом — 600 и с ними Садык (Бывший сподвижник Мурзхы-Давлета и один из главных предводителей в войске Алимкула.); наконец сказал — 2 тысячи и с ними Алимкул; на самом же деле, по верным сведениям, коканцев было под Иканом до 15 тысяч.

6-го декабря, около полудня, из Туркестана вышло 200 человек пехоты, опять под командой Сукорка, на выручку наших.

Возвращаюсь к отряду Серова. Утром этого дня (6-го), заметив, что мантелеты были уже готовы, он, чтобы выиграть как-нибудь время, пустился на хитрость: выйдя вперед, махнул в сторону неприятеля рукой, показывая, что хочет вступить в переговоры. К нему явился коканец с ружьем в руках, которое тут же положил на землю.

— Сегодня у нас праздник, и нам не хотелось бы начинать дела, — сказал Серов.

Коканец отвечал, что он и сам русский, и советует лучше сдаться: Алимкул де обещает сделать Серова также начальником и даст аргамака с золотой сбруей. В это время коканцы уже начали катить мантелеты. Сказав, что при переговорах наступлений не делается (Переговорами, все-таки, было выиграно времени часа два. Прежде не раз высыпался казак Толмачев.), Серов вернулся на позицию, а между тем три чалмоносца крались к нему, намереваясь убить или схватить живого, но казаки, раньше заметившие эту проделку, кричали: «уйдите, ваше благородие, мы стрелять будем!»

Между тем у единорога после 8-го выстрела сломалось колесо; артиллеристы, с помощью казаков, живо сняли колесо из-под ящика с зарядами и кое-как прикрепили веревками, но орудие не могло вращаться и его приходилось не раз передвигать на спинах и руках с одного места на другое; когда же были ранены все артиллеристы, казак Терентий Толкачев (Он остался жив и при соединении с отрядом Сукорка, не смотря на раны, не пошел на перевязку.) сам поворачивал и заряжал единорог. Одним выстрелом картечью он пробил щит, и видно было, как сарбазы (ханские пехотинцы. - germiones_muzh.) понесли на руках несколько своих.

Все ближе и ближе двигались к отряду с разных сторон мантелеты и щиты; за ними шла неприятельская пехота, пытавшаяся кинуться в шашки, но, получая отпор, отходила назад. С двух сторон неприятель удачно подошел к канавке и стал сильно донимать перекрестным огнем. Видя свое критическое положение, наши заклепали единорог и с криком «ура» кинулись на пролом, выстрелами открывая путь. Первый шаг стоил отряду 36-ти убитых и нескольких раненых. Коканцы бросились на оставленную позицию, хватая и забирая все, что попало под-руку. Несколько человек, говорят, взялись за единорог: тащат, но не осилят, а сами оглядываются, как бы не вернулись русские... С гиком неприятельская конница начала наскакивать и стрелять со всех сторон, но недешево продавали себя казаки и невольно заставили неприятеля держаться подальше. Коканская конница, заскакивая вперед, спешивалась, ставила ружья на рожки (упоры для стрельбы. - germiones_muzh.) и с двух сторон стреляла в отряд. Сильно раненые беспрестанно падали и оставались на дороге; товарищи отбирали у них ружья и патроны, тут же ломали и бросали по пути.

В виду отряда, коканцы, как звери, кидались на раненых, кололи их пиками и рубили шашками, снимая головы; некоторые из казаков, будучи еще в силах, защищаясь, бросали в глаза неприятеля горсти снега...

Долго шел бедный Абрамичев (Сотник из отряда Серова, года три назад выпущенный из Московского кадетского корпуса.): первая пуля попала ему в голову, вторая в бок, но он шел, поддерживаемый под руки; наконец, разом две пули хватили в обе ноги; он упал и остался последним, не дошедшим до места соединения с отрядом Сукорка. «Рубите скорее голову, не могу идти!» — были последние слова его. Был он в темно-сером длинном плаще, в огромной папахе, отчего очень выделялся от остальных и привлекал выстрелы неприятеля; ему советовали снять и бросить папаху, но он не послушал.

Под сильным градом перекрестных пуль шел отряд около восьми верст. Многие раненые падали, снова с усилием поднимались и шли отстреливаясь.

Солдаты отряда Сукорка, завидев своих, две версты бежали на выручку с криком «ура». Встреча эта была праздником, каких немного бывает в жизни: все обнимались, плакали и целовали друг друга.

«Не нахожу слов, чтобы вполне высказать все подвиги своих лихих удальцов-товарищей и верных слуг государя: не было ни одного, который чем-либо не заявил себя. Эта храбрая горсть, пробиваясь между тысяч неприятеля, не смотря на сильный холод, побросала с себя последнюю одежду и, вся измученная и израненная, шла в одних рубашках, с ружьем в руках, кровью обливая путь свой».

Так заключил свое донесение есаул Серов. Было уже темно, когда вечером 6-го числа отряд с песнями подходил к городу. Все офицеры и комендант вышли на встречу к воротам и, стоя на барбете, кричали «ура», кричали и раненые, которых везли на нескольких телегах; проводили их потом до госпиталя, куда некоторые офицеры вносили их на руках своих, поили чаем, раздавали хлеб (двое суток не ели и не пили наши герои). Удивительно, что это за молодцы: редкий не имел пяти, или шести ран, и ничего — смеются и рассказывают, как они били коканцев... На одной телеге у крыльца госпиталя полулежал старый казак, причитывая будто про себя: «о, батюшки, что сделали! о, батюшки, что наделали!». Слова эти были точно упреком, что поздно выручили... Спрашиваю, куда ранен.

— В голову, ваше благородие, да вот в ногу и руку, — отвечал спокойно старик, потом усмехнулся и продолжал: — ну, да и я оставил им память! вот у одного тамыра (приятеля) даже ножик взял.

Он показал небольшой нож. Слушая его, можно было подумать, что он совершенно здоров, но когда стали снимать его с телеги, он сильно кричал: «батюшки, ногу! родимые, ногу!».

Три дня спустя выслали отряд собрать тела убитых: привезли 57 человек — голых, изрубленных, безголовых и в разных положениях: у одного рука, сложенная крестом, замерла на плече, другой как будто защищается, третий наносит удар... Абрамичева узнали только по носку на одной ноге; около него в крови лежал карман, с частью изорванного лампаса; левой рукой он будто замахнулся, а пальцы были изрублены.

10-го декабря положили героев в одну большую могилу, накрыли холстом и, отслужив панихиду, засыпали землей. Не одна слеза упала на свежую насыпь...

Много пройдет времени, много воды утечет, и все еще будут указывать на небольшой курган, где богатыри сложили свои кости. Мир праху вашему, герои! Славную и небывалую страницу занесли вы в историю нашего войска.

По собранным сведениям, коканцев убито и ранено до 2-х тысяч. Под Алимкулом ранена лошадь. Неприятель убрался в Ташкент и на 40 арбах повез своих раненых, а шел было отнимать у нас Туркестан.

Будут помнить коканцы Иканское дело. Единорог, говорят, повезли чуть ли не на пяти верблюдах: на одном колеса, на другом лафет, на третьем ящик. Головы наших были сложены на особой арбе и отвезены под караулом. Жителей Икана и Чилика погнали босыми до Ташкента.

Л. Алексеев

ЧТО МОЖЕТ НАТВОРИТЬ РЫСЬ (Швеция, начало XX века)

...трудно в хозяйстве без скотины. Правда, у них оставался Боббе, но от него не было ни шерсти, ни молока. Как бабушка говорила: от собачьего лая жиру не прибудет.
На чердаке стоял футляр от часов, а в нем хранились все бабушкины сбережения - около десяти крон. И не успел выветриться запах курятины на кухне, как копилка опустела.
Бабушка надела праздничные башмаки, повязала голову платком и зашагала через Бранте Клев.
Близилась весна, стояла та пора, когда мерлан мечется в водорослях и хватает крючок, как очумелый. Миккель сидел на крыльце и обгладывал куриную косточку. С утра прошло уже много времени, и курица совсем остыла. Вернее - то, что от нее осталось... В сарае было пусто.
- Бэ-э-э-э! - раздалось вдруг на Бранте Клеве.
Миккель выронил кость.
- Бэ-э-э-э! - донеслось опять сверху.
Понятно: не лось, не лиса - просто овца.
А вон и бабушка показалась. Она несла овечку на плечах, так что ноги свисали впереди - по две црги с каждой стороны. Овечку недавно остригли, она зябла и жевала бабушкино ухо.
- Ну-ка, пойди наведи порядок в сарае! - крикнула бабушка еще издали. - Первую неделю придется ее взаперти держать, не то убежит в лес!
Уже вечерело. В сарае закипела работа. Из курятника выметали перья и щепки. Мусор вон, солому в дом. Подумать только - овечка! Но как же назвать бедняжку? Овца блеяла и дергала веревку, все на волю рвалась.
"Ульрика, - решил Миккель, - вот как мы ее назовем. А по фамилии - Прекрасношерстая".
В этот самый миг овечка вбежала в сарай, подгоняемая бабушкиным башмаком.
- Бэ-э-э-э!
На шее овцы висела веревка. Миккель схватил ее и запрыгал вместе с Ульрикой. Наконец ему удалось привязать ее за крюк в стене.
Так у них завелась скотина. Правда, у богача Синтора было сорок восемь овец, но зато ни одной Ульрики.
Вот только беда, что вокруг постоялого двора трава больно жидкая. Конечно, овечке много не надо, но с одного воздуха да воды не разжиреешь, и овца до того отощала, что все ребра выступили. Она глодала деревья, грызла жестянки и вообще все, до чего могла добраться, а жиру все не прибывало.
- Ничего не поделаешь, придется везти ее на Островок, сказала бабушка. - Завтра и повезем.
Островок находился посередине залива и принадлежал богатею Синтору, а жили на нем одни чайки да сороки.
- Только-только пообвыкла и с Боббе подружилась! вздохнул Миккель.
- Придумай что-нибудь ты, - ответила бабушка.
Боббе начал знакомство с того, что попробовал съесть Ульрику. Теперь он лежал на полу и храпел, зарывшись мордой в ее теплую шерсть. Овечка тоже храпела. Мерзнуть ей не приходилось, но и досыта наедаться - тоже.
Другого выхода не было. Бабушка пошла к Симону Тукингу просить лодку. Он, правда, только что спустил ее на воду, но сказал, что протекать вроде не должна. Миккель сел на весла, а бабушка устроилась на корме, крепко держа Ульрику, которая кричала так, словно ее кололи шилом.
- Не хочется ей туда, - сказал Миккель.
- По-твоему, пусть околеет с голоду у нас на глазах? отозвалась бабушка. - Оттолкнись посильнее правым веслом, так никогда не отчалим.
Миккель оттолкнулся. Боббе стоял на берегу и скулил, овечка вторила ему. Миккель стал грести.
- Ульрика, - приговаривал он с каждым взмахом весла, ты не горюй, Ульрика. Я тебя каждый день навещать буду. И Боббе тоже. Ты разжиреешь, как богатей Синтор. А по воскресеньям буду тебе морковку привозить.
На полпути к острову в лодке появилась вода.
- Протекает! - завопила бабушка. - Греби, Миккель, греби, пока жизни не решились!
- Я и так гребу, - ответил Миккель. - Сидите тихо, не качайте лодку! Лучше вычерпывайте!
Но черпак лежал под скамейкой, а на скамейке сидела бабушка. К тому же бабушка боялась выпустить овечку.
Вода все прибывала. Ульрика попробовала ее - невкусно, соленая... Бабушка обещала, если доберется живая до берега, каждое воскресенье ходить в церковь, не глядя, что туда десять километров с лишком. Когда будет сухо, конечно, - ведь башмаки-то дырявые! Миккель греб так, что пальцы ныли.
- Неужели вы не знаете стиха, чтобы вода в лодке не прибывала?! - крикнул он.
Бабушка обняла овечку, которая собралась уже прыгать за борт, и стала бормотать все стихи, какие помнила, - и от грома, и от пожара. Потом прочла их шиворот-навыворот.
Так уж было заведено у здешних людей: как что случится читать стишок.
- Не могу припомнить подходящего, - пожаловалась бабушка. - А от засухи стих не сгодится?
Миккель не знал, но считал, что попытка не повредит.
Так и так - тонуть.
Тем временем Ульрика твердо решила, что лучше тонуть в море, чем в лодке. Бабушка Тювесон стояла на коленях в воде и держала ее за зддние ноги - передние уже болтались за бортом. И надумала бабушка испытать стишок от засухи; его часто читали в этих краях лет шестьдесят назад:
Дождик, дождик,
Хлынь скорей
И картошку
Нам полей!

Казалось бы, какой толк от такого стиха, когда тонешь?
Но, так или иначе, овечка угомонилась и решила, что лучше погибать в лодке с друзьями вместе. А в следующий миг они уже подошли к острову.
- Кому суждено с голоду помереть - тот не утонет! вздохнула бабушка и взялась за веревку. - Кончай грести, Миккель, дальше я сама управлюсь.
Она вылезла за борт и пошла вброд к берегу, таща за собой лодку.
Островок насчитывал двести шагов в длину и половину того в ширину. Зато вереска тут было вдоволь, а овцы едят вереск, когда нет ничего лучшего. И трава росла в расщелинках. И родник журчал под скалой.
Все лето жила овечка Миккеля Миккельсона на острове и стала круглая, как богатей Синтор.
Пролив между берегом и островом был всего двадцать шагов в ширину; в засушливые годы его ничего не стоило перейти вброд либо по камням.
В ту весну сильный северо-восточный ветер принес засуху, и от пролива остался бурый проток глубиной полтора метра.
Шестого июня, в тот самый день, когда бабушке Тювесон исполнилось семьдесят четыре года, Миккель попросил у Симона Тукинга лодку и отправился на Островок. Он вез с собой морковку - любимую овечью еду. Стояла духота, собиралась гроза, и он издалека услышал блеяние овечки.
Она прыгала и скакала по каменным плитам так, будто за ней гнался волк. Странно... Раньше она не боялась грозы.
- Ульрика! - окликнул ее Миккель. - Что с тобой, Ульрика?
Овца все блеяла. Тогда Миккель показал ей морковку опять не помогло. Наконец, он причалил, привязал лодку и пошел на бугор. Ульрика затрусила следом.
Миккель любил смотреть вдаль сверху. Если покажется бриг "Три лилии", он первым увидит его! Позор тому, кто теряет надежду.
- Ну, ну, Ульрика, славная, вот тебе морковка, - успокаивал он овечку.
Но она мотнула головой, отскочила в сторону и опять заблеяла. Гроза не шла, только громыхала где-то вдалеке.
Миккель лег на вереск и стал смотреть в море. Хоть бы один парус!..
Он вздохнул и повернулся лицом к проливу. Овечка легла рядом с ним; слышно было, как колотится ее сердечко.
Вдруг Миккель заметил тень. "Кошка, - подумал он и удивился. - Чья? Кто станет держать здесь свою кошку?"
Он присмотрелся. Нет... эта будет побольше кошки...
Настоящий зверь стоял по ту сторону пролива и нюхая воздух... Вот он присел и прыгнул на первый камень. Холод пробежал по спине Миккеля до самых пяток.
Рысь! Ну конечно, рысь!
Слышно было, как царапают о камень когти. Овечка притихла и тоже смотрела.
"А еще в деревне говорят, будто рыси все перевелись", подумал Миккель и пожалел, что он не старше на десять лет и что у него нет ружья.
Тогда бы он...
Рысь выскочила на берег, принюхалась и фыркнула.
Она была больше дикой кошки, мех блестел, когти скребли землю. "Когда рысь злая, она и на человека кинется", - сказал однажды Симон Тукинг.
- Господи, сбрось ее в море, - шептал Миккель, - пришиби ее камнем, чем хочешь, только спаси Ульрику!
Камнем?..
Он лежал на животе, и рука его скользнула по твердым, холодным камням. Овечка не двигалась.
- Не шевелись, Ульрика, - шепнул Миккель. - Может, не заметит...
Но рысь уже заметила. И тут он понял, что напугало Ульрику: овцы издали чуют хищников. "У одной овцы чутья больше, чем в десяти человечьих носах", - говаривал Симон Тукинг.
Всего пятьдесят шагов отделяло их от рыси. Миккель прикинул глазом. Прямо перед ним скала обрывалась вниз на три метра. Здесь рысь не пройдет. Она будет красться в обход: рысь - хитрая тварь. И оба, Миккель Хромой Заяц и Ульрика Прекрасношерстая, окажутся в западне. Этому надо помешать. Но как?
Он осторожно обернулся. Камни, что поблизости, слишком малы - ими не пришибить рысь. Большие ему не под силу поднять. А если катить?
Миккеля бросало то в жар, то в холод. Катить... потом три метра... еще как полетит! Только нужно изловчиться, чтобы попасть прямо в рысь. Но сначала - подкатить камень к краю.
Он отполз назад и попробовал сдвинуть валун. Подался... Но поднять его невозможно, только катить.
А внизу громко скребли когти: рраз, рраз. Длинные острые рысьи когти... Голодное рысье брюхо... Горящие рысьи глаза... Овечка дрожала всем телом, но не двигалась с места.
- Тихо, тихо! - шепнул он. - Потерпи еще, Ульрика, еще чуть-чуть. Сейчас мы...
До чего же тяжелый валун! Неужели не справиться?..
Пошел... медленно-медленно... пошел!
Когти перестали скрести.
- Ага, стоишь, слушаешь, - шептал Миккель. - Знаю я тебя! А теперь к скале идешь. Иди, иди!
Еще несколько метров, и валун будет у края. Хоть бы успеть вовремя...
- Ну-ка, Ульрика, подвинься немного, самую малость.
Снова заскребли когти. Только бы не свернула в сторону, не то...
- Встань, Ульрика, - шептал Миккель, подталкивая овечку. - Ну, поднимись же.
Овечка не хотела подниматься.
- Не то она обойдет нас, понимаешь? А если увидит тебя сейчас, то забудется и прыгнет, попробует сразу достать. Вставай!
Ульрика встала на дрожащие ноги и заблеяла. Что-то зашуршало, потом шлепнулось. Ага, прыгнула! И не дотянулась...
"Ну, Миккель, поднатужься..."
Ему нельзя показываться рыси, не то она свернет и обойдет их с тыла, хитрая тварь. Вереск трещал под валуном.
Еще пять сантиметров...
Снова шум: рысь прыгнула второй раз - каких-нибудь полметра не достала. Шлепнулась обратно и на мгновение замерла.
Пора!
Камень полетел с обрыва. Снизу донесся вой и шипение.
Потом глухой рокот - валун катился дальше, в море.
И... тишина.
Миккель зажмурился и притиснул Ульрику к себе.
- Милая, славная Ульрика, - прошептал он, - погляди ты, я боюсь.
Ульрика храбро заблеяла. Миккель встал на колени и поглядел вниз. Рысь распласталась на камнях и не шевелилась.
Когда Миккель греб домой, рысь лежала на носу лодки, рядом с якорем. Глаза ее были закрыты, когти выпущены, кисточки на ушах торчали вверх.
А Ульрика Прекрасношерстая грызла морковку на пригорке…

УЛЕ МАТТСОН «БРИГ «ТРИ ЛИЛИИ»»

(no subject)

если хотите иметь то, что никогда не имели, - начните делать то, что никогда не делали. (Коко Шанель)
- это мудро; и приобретения здесь не ограничиваются материальными вещами. - Возможные потери, правда, тоже.