November 25th, 2014

(no subject)

ЕСЛИ БЫ ОДНА ТОЛЬКО ДУША УПРАЖНЯЛАСЬ В ПОДВИГАХ ДОБРОДЕТЕЛИ, ОДНА БЫ ОНА И УВЕНЧИВАЛАСЬ, И ЕСЛИ БЫ ОДНА ТОЛЬКО ОНА ПОСТОЯННО ПРЕБЫВАЛА В УДОВОЛЬСТВИЯХ, ОДНА БЫ, ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ, И НАКАЗЫВАЛАСЬ. НО ТАК КАК НИ К ДОБРОДЕТЕЛИ, НИ К ПОРОКУ ДУША НЕ СТРЕМИЛАСЬ ОТДЕЛЬНО ОТ ТЕЛА, ТО, ПО СПРАВЕДЛИВОСТИ, ВМЕСТЕ ОНИ И ПОЛУЧАЮТ ВОЗДАЯНИЕ. И БОЖЕСТВЕННОЕ ПИСАНИЕ ТАКЖЕ СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ, ЧТО БУДЕТ ВОСКРЕСЕНИЕ ТЕЛ. (Преподобный Иоанн Дамаскин)

оперативная стрельба офицера Отдельного корпуса Русской Пограничной стражи. 1909

...отмерив хороших сто шагов, ротмистр Степанов приказал вестовому поставить на плоский камень лимонадную бутылку и на этой дистанции, взяв карабин и зарядив его одним патроном, что показывало его уверенность в результате стрельбы, произвел, почти не целясь, выстрел. При этом он держал карабин лишь одной правой рукой и приложил его не как обычно, к плечу и щеке, а к локтю, в расстоянии одного фута вправо от головы, почему он, конечно, не мог целится глазом через прицел и мушку. Бутылка была разбита. Затем он произвел несколько выстрелов, каждый раз по новой бутылке, держа все время карабин в стороне, у локтя, и поворачивая его то боком, то вниз затвором. Потом он сделал выстрел, повернувшись спиной к цели, наклонившись и смотря промеж ног. И каждый раз, без единого промаха, пуля разбивала бутылку. Наконец он положил на этот плоский камень два патрона, один в затылок другому, и, отойдя почти на то же расстояние, выстрелил в первый патрон, который разбил второй. Я был поражен такой исключительной стрельбой.

Перевоз

был перевоз на реке Великой у Выбутской веси, близ города Пскова.
Много лодок, и при лодках гребцы, дюжие мужики на жалованье, и жалованье хорошее.
Над гребцами начальник, поставленный князьями.
У начальника дочка была, небольшая девочка Ольга.
Летом и осенью она жила с родителями при перевозе, на берегу. Когда становилась Великая, семья перебиралась во Псков, в зимний дом.
Из зимнего дома начальник выходил только на кулачках побиться, а то отдыхал на печи; либо спал, либо так сидел, свесив ноги. А Ольгу мать одевала тепло и выпускала на улицу играть с детьми.
Вот идет Ольга по снежной улице меж высокими тынами и дымящимися кучками конского навоза, укутанная в платок. Вот она втаскивает салазки на горку, чтобы скатиться вниз. На ней тулупчик, из-под тулупчика суконное сборчатое платье, обшитое зеленой и красной тесьмой. Она идет, и задки ее валенок вскидывают подол. Задки эти похожи на пятки медвежонка.
Было лето.
К перевозу подъехали всадники: в кольчугах, шлемах, щит у левого плеча. На одном коне сбруя с серебряными бляхами и лунницами. Другие кони везли за ними кладь.
Начальник вышел, утирая усы: он как раз сидел за обедом. Гребцы, так же утираясь, побежали к лодкам. Застучали подковы по бревенчатому настилу, всадники стали спускаться к Великой. Ольга стояла возле отца, она перебросила косу на грудь и играла лентами.
Тот, чей конь ходил в серебре, остановился и спросил у отца:
- Дочь твоя?
И похвалил:
- Хорошая девочка. Не отдавай ее никому здесь у вас.
- Рано ей, - сказал отец. - Там видно будет.
- Не отдавай, - еще раз сказал всадник и проехал.
Он носил свой шлем низко, до бровей. Суровые брови нависали над глазами. Борода разметалась по кольчуге могучим веником. Мимо Ольгиных глаз проплыл сапог, вдетый в стремя. Проплыл конский тяжелый бок.
Ольга смотрела, как снимали с коней вьюки и как осторожно привычные умные кони вступали в лодки, и лодки отчаливали одна за другой. Бороды и конские гривы развевались на резвом ветру.
Подросла, и подошло ей время идти замуж.
Весть об этом послали в Киев.
Из Киева сваты приехали не мешкая.
Они привезли ее отцу подарки, и ей тоже - уборы, жемчуг, и повезли ее в жены князю Игорю.
И уборам, и замужеству она была рада.
Важно закинув голову и плечи, на громких каблучках сошла по настилу, за ней родня: дядья и тетки с детьми, двоюродные, троюродные.
И поплыли реками, и поскакали сушей.
Земляные города стояли у рек.
Тянули невод рыбаки. Прачки на плотах били белье вальками.
Птицы проносились серыми и белыми тучами.
И ночью плыли, и, как в колыбели, был сладок сон под холщовым пологом, в одеялах, пахнущих зверем.
Новый день разгорался за лесом по левую руку. Ольга открывала глаза из тумана улыбались румяные лица девочек-родичек, ехавших с нею. Опускали пальчики в струи за бортом, умывали личики, освежали горлышки.
Из тумана на берегу выступал лось, темнея крутой грудью и пышными рогами.
Доносились голоса витязей с других лодок, впереди и сзади. Леса перебрасывались голосами с берега на берег.
Эти витязи, сказали Ольге, - ее дружина.
И старый Гуда, приехавший за нею, будет ей служить.
У нее будут свои села, и стада, и много челяди.
Когда надо было выходить из лодок и ехать верхом, старый Гуда брал ее на своего коня. И по обе стороны ехала дружина в кольчугах и шлемах, щит у плеча.
Поначалу обмерла, когда Игорь предстал перед ней, ростом в сажень, на лице все большое, мужское: нос, рот, щеки, складки вдоль щек. Желтые волосы стекали на грудь и плечи. Руки белые были, длиннопалые. Он к ней потянулся этими руками, она вскочила, распласталась по стене, каждая жилка в ней боялась и билась.
А он смеялся и манил ее длинными руками, и она, хоть и дрожала все сильней, тоже стала смеяться и пошла к нему в руки.
Они жили в просторных хоромах. У них были сени на расписных столбах и башня, с которой видать далеко. Комнаты убраны коврами и вышивками, парчовыми подушками и дорогой посудой. Сколько строений стояло кругом двора, сколько горшков сушилось на частоколе! Баню для Ольги срубили новую, из дубовых бревен, топилась по-белому, как белый шелк были новенькие липовые лавки.
Еще за городом было у них имение. Там они держали большую часть своего скота. Кобылицы там паслись и коровы, в воловнях откармливались волы, в загородках во множестве ходили куры, гуси, утки. Сотни стогов стояли на гумне, стога от нынешнего урожая и от прежних. В строениях возле кузни сложено железо и медь.
Самое же ценное хранилось в городе. Ольга могла, когда б ни вздумала, спросить ключи, проверить, всё ли на месте. Но в проверке не было нужды, старый Гуда лучше берег ее добро, чем сама бы она уберегла, ключники перед ним трепетали. Он служил еще Рюрику, отцу Игоря. Гуда сам мог быть конунгом и держать дружину. Да только в первой же схватке с новгородцами какой-то богатырь перебил ему палицей половину костей. И хотя они срослись, но сражаться Гуда уже не мог, и Рюрик взял его к себе в дом. Как свидетельство былой своей мощи и былых надежд Гуда хранил огромный меч в ржавых ножнах, у меча было имя, как у человека: Альвад.
Таких вольных слуг в доме не много было: всё рабы. Те из военной добычи, те купленные за большую цену - всякие искусники: кто платье хорошо умел шить, лекарства составлять; гусляры, золотых дел мастера.
Вставали Ольга с Игорем, когда развиднялось. Убравшись как подобает, садились за стол с дружиной. После завтрака Игорь шел смотреть хозяйство и разбирать свары, а Ольга качалась с девушками на качелях и щелкала орешки. Перед полуднем обедали, потом спали. Потом ужинали у себя либо пировали в гостях - у кого-нибудь из бояр, у самого господина Олега. Тут уж надо было надевать богатые наряды, ожерелья и золотые башмаки. Во время пира забавляли их певцы и скоморохи, заезжие канатоходцы и ученые медведи. Игорь возвращался с пиров себя не помня, случалось - в спальню на руках его вносили. На Ольгу при этом смех нападал, заливалась, уняться не могла.
А то ездили охотиться. Ольга выучилась стрелять из лука и бить ножом, и своих завела егерей. Вот она на охоте: в мужской одежде - кафтан, островерхая шапка с наушниками. Нож в ножнах висит на груди на цепочке. Сапожки узорчатые, и на голенища чулки опрятно вывернуты. И рад ее конь легкой своей ноше.
Так прожила лето и осень без забот. Но в грудне месяце Игорь уехал с дружиной на полюдье. Не успел уехать, приходят к Ольге и спрашивают:
- Сколько станов прикажешь запускать?
А она и не знает, сколько у нее в доме станов.
Чтоб не ударить в грязь лицом, говорит:
- Все запускайте.
- А с какою пряжей? - не отступаются.
- Пряжу, - она сказала, - запустите самую лучшую.
И видя, что они в сомнении:
- Делайте идите, как велено.
Ушли и идут опять:
- В пивоварне варщики упились, передрались в кровь, в пиве друг дружку топили, бочки перебили; велишь ли наказать и как?
Она чуть было со смеху не покатилась. Но поверни на смех, дай поблажку - всё в щепы разнесут и за госпожу считать не будут. Сдержалась, нахмурилась как могла грозно:
- Убрать таких-сяких из пивоварни и услать скотину пасти!
И утвердилась главой своему дому...

ВЕРА ПАНОВА «СКАЗАНИЕ ОБ ОЛЬГЕ»

О.ГЕНРИ

НЕ СТОИТ РИСКОВАТЬ

- посмотрим, - сказал жизнерадостный импрессарио (продюсер. - germiones_muzh.), наклоняясь над географическим атласом. - Вот город, куда мы можем завернуть на обратном пути. Антананариво, столица Мадагаскара, имеет сто тысяч жителей.
- Это звучит обещающе, - сказал Марк Твен, запуская руки в густые кудри. - Прочтите, что там есть еще по этому вопросу.
- Жители Мадагаскара, - продолжал читать жизнерадостный импрессарио, - отнюдь не дикари, и лишь немногие из племен могут быть названы варварскими. Среди мадагаскарцев много ораторов, и язык их полон фигурами, метафорами и притчами. Есть много данных, чтобы судить о высоте умственного развития населения Мадагаскара.
- Звучит очень хорошо, - сказал юморист. - Читайте дальше.
- Мадагаскар, - продолжал импрессарио, - родина огромной птицы - эпиорнис - кладущей яйца величиной в 15 с половиной на 9 с половиной дюймов, весом от десяти до двенадцати фунтов. Эти яйца...
- Не стоит читать дальше, - сказал Марк Твен. - Мы не поедем на Мадагаскар.

ВИСЕНТЕ АЛЕЙСАНДРЕ (1898 - 1984. испанец. в общем, был человек непокорный)

ДЛЯ КОГО Я ПИШУ

Случается, репортер или литературный критик, а то и просто
кто-нибудь из любопытствующей публики
спрашивает меня: «Для кого ты пишешь?»
Ну, уж конечно, я пишу не для этого господина
в сюртуке щегольского покроя, и тем более не
для его сердитых усов,
и даже не ради его указательного пальца,
грозящего в такт похоронному маршу.
Наплевать мне также на всяческие кареты и экипажи,
равно как и на их содержимое (видите, там,
за стеклом, ледяными молниями посверкивают лорнеты).
Пишу я, пожалуй, для тех, кто меня не читает.
Вот, например, для этой женщины,
которая стремглав бежит по проулку, словно боится,
что опоздает отворить двери рассвету.
Или для этого старика, который прикорнул на скамейке
и не замечает того, как закатное солнце
любовно обхаживает его своими лучами.
Я пишу для всех своих не-читателей, которым
нет до меня никакого дела, но которым
я все-таки нужен, хотя они обо мне и не знают.
Для этой вот девушки, взглянувшей на меня мимоходом, —
ведь мы с ней собратья по невероятному приключению
под названием «жизнь».
Для этой ссутулившейся у порога старухи,
которая сама породила столько жизней и столько
натруженных жизнью ладоней.
Я пишу для влюбленных; пишу
для всевозможных прохожих:
для того, кто пронес мимо меня свои печальные
глаза; для того, кто даже и не взглянул в мою
сторону, для того, наконец, кто рухнул замертво,
потому что трижды кричал нам, а мы его не услышали.
Я пишу для всех. Но прежде всего, повторяю, —
для тех, кто меня не читает.
Я пишу для каждого в отдельности и для всех скопом.
Пишу для сердец, для губ, для ушей, которые,
может быть, и не слышат меня, но все равно

РОБИН ГУД. VI серия

О ШУМНОМ ОБЕДЕ В ДОМЕ ШЕРИФА НОТТИНГЕМСКОГО
Есть у меня и для хлеба мешок,
Чтоб корки просить у порога,
Для соли мешок, для зерна, для вина,
А последний — для звонкого рога.


за отдельным столом, на возвышении, сидел шериф ноттингемский Ральф Мурдах со своей женой. Пониже, за большим столом, сидели рыцари, старшие начальники городской стражи, любимые слуги шерифа и торговый люд Ноттингема.
Прислужники внесли глиняные миски с водой, и гости ополоснули руки.
Священник прочёл молитву, и трапеза началась.
Повара на огромном деревянном блюде принесли зажаренного целиком барана. Шериф первый вытащил из-за пояса нож, навострил его о сапог и отрезал по куску себе и жене.
Блюдо с бараном обошло большой стол; под конец круга на нём осталось только несколько голых костей. Перед каждым из гостей на широком ломте хлеба дымилось душистое, щедро приправленное пряностями мясо. Вино широкой струёй потекло в серебряные кубки.
Гости, подлизывая сало, стекавшее по рукам, слушали песню заезжего менестреля. Менестрель прибыл из германского города Вормса, где сидел заточенный в темницу король Англии Ричард.
— Я спою вам песню, сложенную королём, — сказал менестрель.
Он прижал подбородком к плечу свою скрипку и запел. Дробный дождь барабанил по пергаменту, которым затянуты были окна, заглушая голос певца и плач скрипки. Три-четыре пса вертелись под столами, то и дело поднимая грызню из-за лакомой кости, а у порога распахнутой настежь двери толпились полуголые, измокшие нищие, оспаривая добычу у собак.
Рейнольд Гринлиф отведал и баранины, и голубей, и кур, и каплунов.
Менестрель пел на провансальском наречии, непонятном для шотландца. Сперва стрелка позабавила тонкая фигура менестреля, шёлковый кафтан и визгливый женский голос. Потом ему наскучило слушать, он откинулся на спинку скамьи и обхватил руками колени.
«Пищит, как девчонка! То ли дело песни отца Тука!» — подумал Рейнольд Гринлиф.
Дружный раскат грома заглушил на мгновение голос менестреля.
«А славно они сейчас проводят время в Бернисдэльских пещерах. Небось изловили какого-нибудь монаха и считают его казну…»
Он протянул руку, взял с блюда жирную жареную утку и, широко размахнувшись, кинул нищим за дверь. Вокруг неожиданной добычи началась драка. Но в это время подковы процокали по камням, и всадник, подмяв одного из нищих, круто осадил коня у самого порога.
— Привет благородному лорду шерифу и знатным гостям от сэра Стефена! — сказал гонец, опускаясь на колени перед шерифом.
Скрипка взвизгнула, менестрель сразу смолк. Вся одежда гонца была залита грязью, так что нельзя было даже различить, какого она цвета. Конь тоже казался серым. Он тяжело носил боками, белоснежные сгустки пены повисли на уздечке. Шериф встал со своего места.
— Что случилось у сэра Стефена? — спросил он.
Гонец отёр лицо подкладкой плаща и с усилием перевёл дух. Рейнольд Гринлиф вгляделся в сухое, старческое лицо, воспалённые глаза. Он не знал этого человека.
— Сэр Стефен просит благородного лорда о помощи. Моего господина постигло несчастье. Вилланы из Сайлса и Вордена подняли руку на моего господина. Они убили старосту в Вордене и посадили его голову на кол. Они разбили двери вотчинного суда в Дэйрволде и сожгли на костре все писцовые книги, податные списки, свитки зелёного воска и ренталии, все, какие там были. Они повалили судью на землю и топтали его ногами, пока он не умер…
Гонец выдохнул все это сразу и замолчал. Гости сбились в кучу.
Шериф и рыцарь Гай Гисборн стояли рядом, глядя прямо в рот гонцу. Они наперебой забрасывали старика вопросами.
— В чьих руках манор?
— Сколько воинов у сэра Стефена?
— Кто вожак вилланов?
— Когда ты выехал из Дэйрволда?
— Как, вилланы в Дэйрволде?
— Кто ещё убит?..
— Все скажу, — поднял руку гонец. — Они осадили манор. У вотчинного суда их было не меньше чем пятьсот человек. Вожаков у них, сколько я знаю, трое. Первый… — Гонец боязливо оглянулся по сторонам. Даже сквозь слой грязи было видно, как побледнело его лицо. — Разрешите назвать, благородный лорд шериф?
Ральф Мурдах подался вперёд и кивнул головой.
— Первому имя — Робин Гуд, — шёпотом промолвил гонец, и эхом отдалось в зале имя стрелка.
Гонец снова поднял руку.
— Скателок из Вордена, — назвал он второе имя. — И Билль Белоручка из Сайлса… Они обложили вотчинный суд три дня назад, на рассвете. После того как сожгли свитки, часть разошлась по домам. Вокруг манора — не больше ста человек. Сэр Стефен сам охраняет манор. Двадцать три вооружённых защищают стены…
— Как ты выбрался оттуда, старик? — перебил гонца Гай Гисборн.
— Я прикинулся, будто с ними, и показал им подземный ход в манор. Но ход был засыпан. Мне поверили, потому что я сам из Дэйрволда.
Рейнольд Гринлиф стиснул в руке тяжёлый оловянный кубок. Смятый в комок, тяжёлый кубок выпал из его руки и с глухим стуком упал под стол.
— Попомним мы тебе этот подземный ход! — прошептал он, стараясь покрепче запомнить лицо старика.
— Как звать тебя, гонец? — спросила жена шерифа.
И Рейнольд Гринлиф дважды повторил долетевший до него ответ:
— Эдвард. Эдвард из Дэйрволда.
Теперь шериф с Гаем Гисборном и другими рыцарями обсуждали, какую помощь выслать сэру Стефену. Гай Гисборн никому не хотел уступить главенства в отряде. Он заявил, что отряда, который есть в Ноттингеме, мало. К утру готовы будут двинуться в путь его ратники, прямо из замка. Гонец тотчас же поскачет назад и даст знать сэру Стефену, что помощь идёт. Манор должен держаться. Ни один виллан не уйдёт от суда.
Шериф кликнул писца. Вместе с Гаем Гисборном он сел диктовать послание сэру Стефену.
Толстый нищий загородил своим дородным телом всю дверь.
Рейнольд Гринлиф обернулся и громко воскликнул:
— Вот это нищий так нищий! Уж наверно бенедиктинец… Много постился ты на своём веку, святой отец? И куда тебе столько мешков?
— Как же, как же, благородный господин! — низко кланяясь, ответил монах, просовывая голову в дверь. — Один мешочек у меня для хлеба, если милосердие ваше пожертвует корочку бедному пилигриму. Один мешочек — для зерна, коли случится протянуть руку у порога житницы, полной даров божьих. Вот этот мешочек — для соли. А этот, — тут монах осенил себя крестом, — для вина, если милости вашей будет угодно…
— Так и быть, — усмехнулся Рейнольд Гринлиф, — для твоих десяти мешков придётся пожертвовать тебе лепту вдовицы.
Он отломил маленький кусочек хлеба и протянул его нищему.
Монах подхватил подаяние и бросился целовать руку стрелку.
— Задержи гонца, — шепнул монаху Рейнольд Гринлиф и, притворно поморщившись, выдернул у него руку. — Пошёл вон, бродяга! — прикрикнул он на нищего. — От тебя разит вином, как из бочки.
Монах согнулся в три погибели, ещё раз поклонился и окунулся в дождь…

МИХАИЛ ГЕРШЕНЗОН (1900 - 1942. писатель, переводчик, интендант 2-го ранга РККА, пал в атаке)