November 6th, 2014

АНАКРЕОНТ (VI - V века до н.э.)

* * *

Бросил шар свой пурпуровый
Златовласый Эрот в меня
И зовет позабавиться
С девой пестрообутой.


Но, смеяся презрительно
Над седой головой моей,
Лесбиянка (жительница острова Лесбос. - germiones_muzh.) прекрасная
На другого глазеет.

МИХАИЛ БОЙКОВ (? - 1961. советский журналист. узник. эмигрант)

ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ

за окном раздался гудок автомобиля. Мягко прошуршали шины в дорожной пыли. Рокот мотора смолк у самых ворот.
Брат встал из-за стола. Выглянул в окно на улицу, обернулся к нам и бросил тревожно:
— Воронок подъехал... Кажется к нам.
Жена испуганно взглянула на меня, и слезы задрожали на ее ресницах. Мать молча перекрестилась.
Часы пробили полночь...
Около двух часов тому назад закончился мой тяжелый трудовой день репортера советской газеты. Брат вернулся домой немного раньше. Мы вчетвером сидели за ужином. Ели пайковый черный хлеб и кислое "повидло" — дешевый жидкий мармелад. Запивали суррогатом чая из каких-то безвкусных трав, купленного в магазине стахановской промысловой артели. Ужин более, чем скромный, но обычный для рядового советского служащего. Разговор не клеился. Изредка перебрасывались безразличными фразами. День утомил нас. Хотелось спать...
Автомобильный гудок вспугнул аппетит и сон. Охваченные тревогой мы подошли к окну. Тяжелое молчание застыло в комнате.
Длинный закрытый автомобиль ночным жутким чудовищем разлегся на улице. Тусклые лучи уличного электрического фонаря жирными мазками ложились на его черные бока. Фары машины, как огромные глаза, мигнули и погасли.
— Вам надо бежать. Пока еще не поздно, — взволнованно зашептала мне на ухо жена. — Бегите оба: ты и он, — взглянула она на брата.
Я взял ее за руки. Они были холодны и дрожали.
— Успокойся, Лида,— сказал я, сдерживая дрожь в голосе. — Может быть, приехали вовсе и не к нам, В доме много жильцов... А нас арестовывать не за что. Мы не преступники.
— Арестовывают не только преступников, — перебил брат. — В концлагерях полным-полно невинных. Это я знаю, во всяком случае, лучше тебя. Строил социализм на людских костях...
Брат недавно приехал с Дальнего Востока. Прошел там суровую и страшную советскую школу. Шесть лет назад он поверил в социалистическое строительство счастливой и радостной жизни. Начитался пропагандной литературы. Наслушался речей на комсомольских собраниях. И, как многие юноши до него, стал советским энтузиастом. Добровольцем отправился на далекую окраину строить большой военный завод. Три года строил, затем был обвинен во вредительстве и столько же лет провел в концлагере. Эти годы излечили его от энтузиазма. Нам он почти ничего не рассказывал о жизни на Дальнем Востоке. Только однажды, за стаканом водки в праздник, зло ответил на мои расспросы:
— Чего тебе рассказывать? Все равно не поверишь. Строительство коммунизма надо на собственной шкуре почувствовать. Вот я положил на его проклятый алтарь свою молодость и здоровье. А многие мои приятели и головами пожертвовали. Нам-то все теперь понятно. Нет, не хочу рассказывать. К тому же, я этим... энкаведистам дал подписку о неразглашении лагерных тайн. Только одно тебе скажу: коммунизм и советская власть — самые подлые создания человечества. Так-то, братец. Выпьем лучше...
Из концлагеря он привез больные легкие и только половину зубов. Остальные съела цынга. Иногда у него срывались ругань и злобно-иронические замечания по адресу советской власти. В таких случаях я, обычно, возражал ему. Так и теперь возразил в ответ на его замечание:
— Невинных не арестовывают. У нас в редакции тоже кое-кого забрали. Хорошими работниками считались, а впоследствии оказалось, что они — враги народа.
Брат криво усмехнулся.
— И ты этому веришь, дурак? Враги народа! Такие же, как ты. Враги-то повыше сидят. В Кремле.
— Тише, Леня, — остановила его мать. — Соседи могут подслушать. Потом беды не оберешься.
— Бросьте вы спорить. Тоже нашли время,— вмешалась жена. — Бегите! Мама, скажи им.
Мать смахнула слезу со щеки. Перекрестила нас и прошептала тоскливо и скорбно:
— Дети мои! Идите все трое... А я как-нибудь одна.
Брат сплюнул в окно. Махнул рукой и сказал решительно:
— Нет! Так дело не пойдет. Будь я один, моментально драпанул бы. Попробуй, ищи меня. Но ведь ты, — обратился он ко мне, — в таких штуках никакого опыта не имеешь. Попадешь в два счета, тем более с женщиной.
— Может быть, посчастливится? — произнес я, колеблясь.
— Бывает. Хотя и редко, — процедил сквозь зубы он. — Только ты о матери тоже подумай. Ее за нас на допрос потянут.
— Кому я, старуха, нужна? Меня не тронут.
— Еще как тронут. Объявят врагом народа. Сядешь в тюрьму на старости лет.
Жена положила мне руки на плечи.
— Уходи сейчас же. Умоляю. Сделай это для меня. Еще есть время. Через чужие дворы уйдешь, — твердила она. — А мы... мы все перетерпим.
— Но за что же? — вырвалось у меня. — В контрреволюционных организациях я не состою, против власти не выступал...
В голосе жены зазвучала досада:
— Ты удивительно наивен. Не замечаешь, что делается вокруг. Они сажают в тюрьму всех, кто попадется под руку.
— Верно, Лидочка. Ты права,— поддержал брат насмешливо. — Наивности у него хоть отбавляй. Впрочем он, до некоторой степени, прав. Сажать его, пожалуй, не за что. Он беспартийная редакционная лошадка, работает за троих и ведет себя тише воды, ниже травы. Уж за кого им хвататься, так это за меня. Вероятно они ко мне с визитом. Прошлые мои грехи вспомнили...
Говоря о моей полной невиновности перед советской властью, брат был не совсем прав. Явных и важных преступлений против нее я не совершал, но, как и у многих граждан нашей страны, кое-какие тайные антисоветские грехи у меня имелись...
Напряженно наблюдали мы через окно за арестанским автомобилем. Во время нашего разговора от него отделились две фигуры, прошли несколько раз по улице, потоптались у ворот, потом на мгновение зажгли карманные фонари, осветив ими номер дома и нырнули в калитку. Теперь момент для побега нами был уже упущен. Из груди жены вырвался короткий и безнадежный стон отчаяния.
Секунды ожидания казались вечностью. Время, как бы, остановилось. Молчание стало невыносимым... Тяжелые шаги на лестнице вызвали у меня невольный вздох облегчения. И сейчас же страх и тревога охватили всего. Куда они пойдут? Шаги раздались в коридоре и замерли у дверей в нашу квартиру.
— К нам! Господи помилуй! — шепотом выдохнула мать.
Дверь распахнулась. В комнату стремительно вошли двое. Первый был в штатском костюме, второй — в мундире НКВД; у обоих в руках наганы.
— Руки вверх! И не двигаться! — крикнул энкаведист в мундире.
— К женщинам это приказание не относится, — заметил улыбаясь человек в штатском.
Под прицелом наведенного на него револьвера брат медленно поднял руки.
— Вы тоже, — указало на меня револьверное дуло. Торопливо исполнил я приказание. Пальцы энкаведиста в мундире проворно забегали по моему телу (обыск производился левой рукой - в правой оперативный работник должен держать оружие. - germiones_muzh.), вывернули карманы, прощупали борта и рукава пиджака. Штатский обыскивал моего брата.
Неприятная и унизительная процедура нашего обыска длилась несколько минут. Со смешанным чувством страха и отвращения разглядывал я обыскивающих. Тот, который ощупывал меня был плотным, коренастым брюнетом с курчавым сальным чубом в новеньком, сидящем в обтяжку мундире. Черты полного, слегка обрюзгшего лица грубы и расплывчаты, но глаза маленькие, очень живые и внимательно-щупающие. Под носом модные "чаплинские" усики. Обыскивая меня, он громко сопел.
Человек в штатском представлял собой весьма любопытную фигуру. Светлый блондин, худой до такой степени, что казался скелетоподобным. Сутулый, сгорбленный с втянутой в плечи головой. Ноги, как палки и тонкие, почти просвечивающие кисти цепких рук. С бледного, нездорового цвета лица не сходит зловещая улыбка. При взгляде на него казалось, что улыбается мертвый череп.
Пока я рассматривал энкаведистов, брату успел надоесть обыск. Он опустил руки и запальчиво сказал улыбающемуся:
— Чего так долго копаетесь? Арсенала в моих карманах нет.
— Вы спокойнее. Без сопротивления... Не то, — и энкаведист подбросил на ладони наган.
— Ты меня своей пушкой не пугай. Видал их достаточно, — скрипнул зубами от злости брат.
— Интересуюсь, где это? — спросил улыбающийся.
— Не ваше дело. Вы не следователь... За кем пришли?
— Вот за этим приятным молодым человеком, — повел в мою сторону дулом нагана улыбающийся.
— Михаил! — истерично вскрикнула жена.
— Давайте не разговаривать с арестованным! Это не разрешается, — остановил ее энкаведист в мундире.
— За что вы меня арестуете? Я ни в чем не виноват, — задыхаясь проговорил я.
— Там разберутся. Вот прочтите, — ответил энкаведист.
Волосатая красная рука в мундире протянула мне лист бумаги. Перед моими глазами запрыгали крупные буквы:
"Ордер на арест..."
Читать дальше я не смог. Глаза застлало туманом... Энкаведисты приказали нам сесть на стулья в разных углах комнаты, а сами принялись ее обыскивать. Они вывалили на пол все вещи из ящиков комода и письменного стола. Распарывали матрасы на кроватях и рылись в корзине с грязным бельем. Перелистали все книги, журналы и мои черновые блокноты. Долго читали полученные нами старые письма. И даже разворошили остатки зимней золы в печке.
Оцепенев от страха и безнадежности, сидел я на стуле в своем углу и тоскливо обводил глазами эту комнату, в которой прожил более десяти лет. Так знакомая обстановка, убогая, но родная: письменный стол, он же и обеденный, старинный пузатый комод и старенький ветхий шкаф для одежды, этажерка с книгами и коврик у двери. Три кровати по углам комнаты, задрапированные ширмами. Может быть, на все это я смотрю в последний раз?
Тревожная мысль забилась у меня в мозгу:
"Увижу ли я еще жену... мать... брата?"
Острая боль резнула по сердцу. Невольно вскочил я со стула.
— Михаил; Михаил! — стонала жена.
— Вы, гражданочка, не отчаивайтесь. Берегите свои нервы. Денька через два-три ваш супруг вернется домой, — успокоительно заверил ее улыбающийся.
Фальшь и насмешка были в этих словах. Жена с отчаянием взглянула на него и ничего не ответила...
Обыск продолжался до рассвета. Они перерыли все наши вещи. Несколько книг, все письма и мои блокноты завернули в простыню, снятую с кровати матери. Улыбающийся стиснул этот узел подмышкой. Человек в мундире зевнул, потянулся и отрывисто бросил мне:
— Ну, что ж? Пошли!
— Кстати, — добавил улыбающийся, — захватите с собой смену белья и полотенце. Мыло можете не брать. Вам его выдадут в счет тюремного пайка.
Мать встала со стула, зашаталась и бессильно опять опустилась на него. Жена, вся в слезах, бросилась ко мне.
Энкаведист в мундире загородил ей дорогу.
— Подходить к арестованному запрещено, — отчеканил он.
Брат, сжав кулаки, шагнул вперед и крикнул:
— Дайте человеку с женой проститься! Вы... люди!
— Не прыгайте, молодой человек. До вас пока еще очередь не дошла, — с угрозой, но попрежнему улыбаясь оборвал его штатский.
Я находился в состоянии полной растерянности. Мысли мои путались, а язык как бы прилип к гортани. Ни одного слова не мог я выдавить из себя, ни одного жеста сделать...
Мать протянула мне маленький сверток. Волосатая рука перехватила его.
— Здесь белье, полотенце и хлеб, — прошептала мать.
— Передавать что-либо арестованному без предварительной проверки запрещается. Он получит вашу передачу потом, — заявил энкаведист.
Затем он повернулся ко мне и приказал:
— Давай! Пошли!
Он первым вышел из комнаты. Улыбающийся легонько толкнул меня к двери. Я пошел, с трудом волоча свои налившиеся чугунной тяжестью ноги...
Последнее, что мне бросилось в глаза, это вздрагивающие от рыданий плечи жены, скорбное, побелевшее лицо матери, сжатые в бессильной ярости кулаки брата и холодно-матовый блеск вороненых наганов в руках моих конвоиров...
В коридоре не было никого, но за дверями соседних с нашей квартиры слышались шорохи, сдержанный кашель, вздохи и приглушенные голоса. Люди там не спали. Страшный черный ворон НКВД прогнал сон из дома.
В полузабытье вышел я на улицу, по знаку энкаведиста сделал несколько шагов к автомобилю и, согнувшись, пролез через его низкие дверцы. Дважды щелкнул замок за моею спиной. Тьма окутала меня. Мотор автомобиля назойливым рокотом ворвался мне в уши.
Черный ворон полетел по кочковатым и пыльным улицам города (Пятигорска. - Ставропольский край, если кто не знает. - germiones_muzh.).
Это было 5 августа 1937 года...

ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ

ЦЗЮЙДИ ВЫСТАВЛЯЕТ ПАЛЕЦ

всякий раз, когда наставника Цзюйди спрашивали, что такое чань (чань – по-японски «дзэн» - известная китайская школа буддизма; её учение. - germiones_muzh.), он в ответ поднимал палец. Один юный послушник в подражание ему тоже стал поднимать палец, когда его спрашивали, чему учит его учитель. Услыхав об этом, Цзюйди взял нож и отрубил послушнику палец. Тот закричал от боли и побежал прочь. Цзюйди окликнул его и, когда он обернулся, снова поднял палец. В этот миг послушник внезапно достиг просветления.
… Умэнь заметит: Просветление Цзюйди и послушника пребывает совсем не на кончике пальца. Если кто-нибудь найдет его там, Тяньлун (учитель самого Цзюйди. –
germiones_muzh.) одним ударом отсечет и Цзюйди, и послушника, и себя самого!
Цзюйди унизил старого Тяньлуна,
Взмахом ножа заставив прозреть юношу.
Бог Цзюйлин (Гигантский Дух, создавший горы и реки. - germiones_muzh.), не мудрствуя, взмахнул рукой
И рассек надвое громаду горы Хуашань.


ХУЭЙКАЙ УМЭНЬ. ЗАСТАВА БЕЗ ВОРОТ, XIII век

ПОХИЩЕНИЕ В ТЮТЮРЛИСТАНЕ. XIX серия (заключительная)

РОЖДЕНИЕ ЭПИКУРИКА
в узком решётчатом окне тускло мерцал месяц. В полумраке комнаты искрились, отекая слезами, восковые свечи. Тени монахов двигались по стенам, шелестели страницы молитвенников.
— Я не могу ничего есть, — шепнула Хитраска, отставляя дымящуюся миску с тминным супом.
— Что, вам не нравится? — огорчился повар, брат Мускат, стоявший в дверях с учтиво сложенными на толстом брюшке пухлыми руками.
— Нет, великолепно, но у меня нет сил, чтобы есть. Я вся дрожу, — шепнула лиса. — Почему он не возвращается?
Я чувствую, что с ним случилось что-то нехорошее…
Подгоняемая предчувствием, слыша печальный шорох молитв, Хитраска вскочила со скамейки и, прижимая к сердцу узелок петуха, вбежала в угловую келью.
С минуту она стояла, ничего не понимая. И вдруг с душераздирающим стоном Хитраска подняла вверх лапки и рухнула без чувств на пол. Узелок выпал из рук и покатился по каменному полу.
Подбежали разбойники и подняли лису, а Уголёк, окунув руку в кропильницу, брызнул на неё водой.
Постепенно Хитраска пришла в себя; боль исказила мордочку; из глаз ручьями хлынули слёзы.
Неожиданно из упавшего узелка, из вороха тряпок, разбрасывая скорлупки и отгибая проволоку, выкарабкался задорный петушок. Он был невелик, но оперён почти как взрослый, красный гребень драчливо свешивался на левый глаз. Было похоже на то, что он уже никогда не вырастет: цыплёнок слишком долго пробыл в яичной скорлупе.
— Я Киркорек, — представился петушок. Потом, к удивлению всех, он подошёл к мёртвому телу отца и, поцеловав его в похолодевшее крыло, что-то долго шептал и обещал со слезами на глазах.
Хитраска нежно обняла малютку и прижала к груди.
— Бедный ребёнок, сиротка! — Но петушок резко отстранил лисицу и промолвил пискливым, но уже ломающимся голосом: «Тяжело, ничего не поделаешь, умер отец, но нужно за него отомстить!»
— Да ведь ты совсем маленький, — зарыдала Хитраска.
— Не такой уж маленький, — вызывающе нахохлился петушок.
— Ты наш друг, наш лучший товарищ, — обнимали его разбойники. — Завтра мы поймаем преступника, и справедливость восторжествует.
Они увели малыша в соседнюю комнату и там строили планы погони и мести. А когда добрый настоятель послал к ним брата Муската с мисками тминного супа, они попросили у него только горсть солёных бобов, и приор был приятно удивлен их покаянной суровостью. Потом, как пристало бесстрашным головорезам, пчеловоды пили вино из оплетённых тростником бутылок и заедали его солёными бобами, которые, как известно, делают напиток вкуснее и усиливают жажду.
И тут Киркорек начал со слезами на глазах припоминать подвиги отца: «Эх, — говорил он, — когда мы были под стенами Блабоны…»
— Не ври, — возмутился трезвеющий Гуляйнога.
— Чтоб у меня не вырос хвост, — божился петушок, — разве мало носил меня отец в походном ранце по полям славы… Разве мало выслушал я рассказов у ночных костров?
— А ведь он говорит правду! — воскликнул Пробка и ударил себя по лбу. — Братья, — воскликнул он, — в самом деле, ожил наш друг!
— Выше чашу! — радостно крикнули разбойники.
Вдруг в темноте, за оградой, послышались ужасающие вопли. От них дрожь пробегала по телу и волосы вставали дыбом.

ПИР ДЕМОНОВ
Слышался стук сандалий и шорох ряс — по коридорам бежали монахи. Взводя курки пистолетов, пчеловоды выскочили из кельи. Но в темноте за монастырской оградой видны были только очертания деревьев, среди которых метались какие-то зловещие тени и дрожал освещенный месяцем плющ, словно могучие звери точили когти о камни монастырских стен.
А дело было так. Когда притаившийся за деревьями цыган увидел, что привратник, звякая ключами, запирает калитку за пчеловодами, он поднялся с земли, ударил рожком о ствол ракиты и прохрипел: «С одним я расправился, а тут троих черти принесли…»
Нагнёток крадучись стал пробираться вдоль стен, высматривая выступы и углубления, на которые он мог бы опереться ногой.
Так он стоял, задрав голову, с вожделением поглядывая на свисающие из-за бойниц ветки. Над ним бесшумно кружились совы, щёлкая искривлёнными клювами.
Вдруг цыган заметил, что из-под горы к нему приближаются странные фигуры. Они напоминали людей, но у них не было ни носа, ни рук, — они скорее походили на видения кошмарного сна или на грозные призраки. Это были семь Страшных Пороков. Не имея доступа на освящённую землю монастыря, они подкарауливали закоренелых грешников около стены, осаждая и штурмуя ворота обители.
— Прочь! — крикнул им цыган, угрожая ножом.
Чудовища захохотали, и этот хохот был так ужасен, что чёрная душа цыгана задрожала в испуге и побледнела. Шествие возглавлял карлик с синим и опухшим лицом; он схватил Нагнётка за ноги и повалил его на землю. Сбитого с ног цыгана свысока измерило Высокомерие. Краснобородый Гнев разгневал его. Подскочило Убийство и ловко убило злодея, а Нечистота вымазала его с головы до ног. Потом подбежало Обжорство и стало объедать еще тёплый труп. Когда остался начисто вылизанный скелетик, притащилась Лень и принялась стонать, что для ничего уже не оставили. Потом она схватила рожок и попробовала сыграть, но рожок в руках демона отчаянно завыл. Чудовища, жалобно скуля, стали вырывать его друг у друга.
Именно эти грозные звуки и всполошили пчеловодов, они затрубили тревогу, и демоны исчезли в чёрных борах на берегах Кошмарки.
Монахи отправились спать. Но вдруг из глубины ночи засверкали багровые огни, эти огни стали расти и шириться. Кровавое зарево залило небо; разбуженные птицы, думая, что наступил рассвет, отряхнули мокрые от росы крылья и весело защебетали. Огненные гривы плавали по небосводу, брызгая ввысь искрами. Земля гудела. Все застыли в изумлении. Может быть, пришли какие-нибудь новые беды?
— Отец, — крикнул Гуляйнога, — я сяду на коня, чтобы узнать всё поскорее!
— Не делай этого, — ответил монах, — тропа извилиста, ночью всякая нечисть подкарауливает сбившегося с дороги путника, лучше поезжай на рассвете.
— Что это за пламя?.. — волновались все.
Зарево отбрасывало неверные отблески на встревоженные лица.
— Это горит в стороне трактир «Под копчёной селёдкой».
— Я понял, — крикнул, ударив себя по лбу, Эпикурик, — и как я раньше не догадался…
— Говори, Киркорек, говори скорей! — все обступили петушка.
— Это армия короля Цинамона, она перешла границу и жжёт костры на привале.
Точно в подтверждение этих слов, издалека донёсся мрачный рокот военного барабана и хриплые голоса труб, призывавшие быть начеку.

СЧАСТЛИВОЕ ОКОНЧАНИЕ
Ярко горело восходящее солнце; крупные зёрна росы поблёскивали в седых травах. Тёмной полосой на поляне обозначился след, где проскакали разбойники. Киркорек, наблюдая за ними с зубчатой стены, увидел, как разбойники вынырнули на дорогу. Внизу гудел лес от их бешеного галопа. Любезные пчеловоды мчались, припав к конским гривам; развевались перья на шляпах, сверкали стволы пистолетов. Всадники то пропадали за поворотом, то вновь появлялись; мелькая среди тенистых деревьев, они уносились вдаль, становясь меньше и меньше.
Над лесом редеет туман, и прямёхонько в небо поднимается столб дыма из трактира Завтрака. Даже отсюда, из монастыря, видны стройные шеренги войск: чёрные толпы пехотинцев и подвижные эскадроны знаменитой блаблацкой кавалерии. Волнение душит юного петуха при мысли о смерти отца, о его героической, полной самоотвержения жизни и о спасении королевны. «Да, — думает он гордо, — если бы не отец, вся эта армия вторглась бы, разрушая и сжигая родной Тютюрлистан». Петушок, прикрыв крылом глаза от солнца, видит, как трое разбойников, которые кажутся отсюда меньше муравьев, выезжают на широкую пограничную дорогу.
«Ох, если бы и в моей жизни было столько же походов, столько же приключений, — мечтает Киркорек, — то ты, отец, наверняка не постыдился бы за меня!»
Вдруг он заметил, что под стеной, у самого склона, что-то блестит среди травы, как раз там, где вчера неистовствовала нечистая сила. Петушок ловко соскочил со стены, пролез через кусты и… конечно, это был рожок.
Прижав находку к груди, Киркорек помчался во двор.
Он остановился в приоткрытых дверях часовенки.
Свечи догорали. Только двое монахов находились у гроба. Охваченный внезапной надеждой, Киркорек приложил рожок к клюву и заиграл простую и жалобную мелодию:

«Петух недавно умер,
Он злым врагом сражён;
Когда б ему сыграли,
Воскрес бы тотчас он».


Дрожь пробежала по телу Пыпеца, веки заморгали, но душа слишком далеко улетела в иной мир, она не могла уже вернуться на зов. Большая слеза медленно скатилась по клюву и, сверкнув, упала в темноту. Удручённый Киркорек стал на колени.
За стенами гудело. Не обращая внимания на отчаянные приглашения Завтрака, рыцари сели на коней. Как только король Цинамон узнал, что Виолинка ждёт его в монастыре, целая и невредимая, он всадил смертоносный меч в землю и в окружении пчеловодов помчался к дочери. И как раз в этот момент он соскакивал с коня.
— Дочурка! — воскликнул король, протягивая руки.
— Папочка! — взвизгнула Виолинка, побежала ему на встречу и, словно голубая бабочка, затрепетала, повиснув на его шее. Они долго обнимались и целовали друг друга. Тютюрлистан был спасён.

* * *

В этом месте и отец Чернилий вытирает перо, потому что слёзы радости застилают глаза и мешают ему писать.
Повсюду суматоха, возгласы и крики — и я не могу собрать мыслей.
Что бы вы хотели узнать?
Хитраска стала хозяйкой постоялого двора. Она живёт сейчас в Тулебе и с клеёнчатой сумкой, шелестя накрахмаленными юбками, спешит каждое утро за покупками на рынок.
Мышибрат унаследовал мельницу после старика Сито, но дела у него идут плохо, ведь вам хорошо известна его дружба с мышиным родом.
Прыг и Узелок дают представления в цирке «Мердано». Колдунью Друмлю солдаты не поймали: обернувшись совой, она, рыдая, улетела в лес.
А что касается трёх милых разбойников, то я сам был свидетелем следующего разговора. Юлий Пробка сказал, что он возвращается в столицу, так как ему недостаёт восторженной публики. Он заявил, что друзья его слишком необразованны, чтобы оценить всю несказанную прелесть его поэзии.
И тогда обиженный Гуляйнога крикнул:
— Позволь, мой Юлий, я тебе процитирую поэта:

«Ступай же в город, о глупец,
А я — я в лес пойду…»


— Во-первых, не «глупец», а «купец»! — обиделся в свою очередь Пробка. — А кроме того, мы все поедем в столицу. Мы заслужили под старость немного отдыха…
Чтобы познакомить вас с неизвестным, но великолепным талантом, я процитирую вам первые строки поэмы Пробки.
Поэма воспевает приключения петуха и его друзей, причём не последнюю роль играют и три разбойника:

«Муза, воспой петуха, — завоеватель Блабоны
В дальних скитался краях, долгим путём изнурённый.
Недругом злобным гоним, с верными шёл он друзьями,
По лесу, по полю шёл, переступая ногами…»


Обращаю ваше внимание на необыкновенную меткость этого наблюдения.
Что вы хотите знать, кто вас интересует? Может быть, козёл Бобковита? Мне стыдно признаться, но он один ни в чём не изменился. Он основал тайную аптеку и торгует запрещёнными снадобьями.
Это, пожалуй, всё…
— А петух? А капрал Пыпец?

СКАЗОЧНОЕ НЕБО
Когда я припоминаю этот осенний золотой день, полные гордого молчания деревья, которые склонились, словно боевые знамёна, слёзы туманят мой взор.
Петух лежал в гробу, весь усыпанный живыми цветами. Блестело оружие почётного караула. Несмотря на то, что толпы людей проходили через часовню, там царила тишина. Искали средства, чтобы спасти героя, никто не верил в его смерть.
Поскольку врачи обоих королевств, прибывшие в войсковых обозах, заявили, что они не смогут вернуть ему жизнь, созвали мудрецов, знахарей и астрологов, определяющих судьбы по бегу планет. Они поглядели в небо через большие телескопы, посмотрели на солнце через закопчённые стёклышки, поморгали глазами, в которых кружились остренькие звёздочки. Потом, наморщив лбы, они долго шелестели пергаментными страницами. И, наконец, пришли к странному решению.
Какое небо ближе всего к земле?
Разумеется, сказочное, то, которое лежит между облаком и сном. Именно туда прокрадываются дети, туда приходят поэты, дорогу на это небо так просто найти, что я, зажмурив глаза, мог бы вам тотчас его нарисовать.
Если душа капрала находится на этом небе и, согласно закону летучести, не может вернуться на землю, то что же остаётся, кроме как послать к ней тело героя? Ох, душа, наверное, придёт в восхищение от того, что она вновь сможет оживить его и затрепетать в этих доблестных перьях.
Не очень-то было это понятно опечаленным монархам.
Но тотчас портные выкроили длинные, страшно длинные языки из розового шёлка и, сидя на траве, принялись сшивать части огромного апельсина. Потом зажгли костёр.
— Мало огня! Ещё огня! — кричали почерневшие от дыма кочегары. В костёр кидали ветви, хворост, швыряли тяжёлые буковые поленья. Когда братья Горемыки бросили в огонь свои сандалии, вверх стал подниматься тёплый и ароматный сандаловый дым. Он постепенно наполнил шар и огромным чудищем заколыхался в нём. Апельсиновый диск повис над деревьями, точно осенний месяц, когда он готов скрыться за горизонтом, с тем, чтобы покатиться по орошённым росой травам другой стороны света.
Солдаты держали верёвки.
В пурпурной гондоле лежало тело ветерана, одетое в парадный мундир, сверкающий орденами Тютюрлистана и Блаблации.
— Пускайте шар, — дали знак маги.
Уносимый дыханием могучего пламени, шар умчался в светлеющую лазурь. Он медленно поднимался, точно раздумывая, в какое окно между облаками ему удобнее погрузиться. Вдруг брызнул сноп горячих лучей, указывая дорогу полосой света. Тёплый ветерок отцветшего лета качнул деревья и разбудил стаи скворцов, которые улетели, прощаясь жалобной песней с остывающей землёй. Целая туча птиц устремилась вслед за шаром, словно кто-то до срока поманил их умчаться к солнечному югу. Теряя листья, шелестели деревья, медленно склонились боевые знамёна.
Шар уносился выше, и каждому было ясно, что он уже никогда не вернётся на землю. Все стояли в глубоком молчании — и оба короля и вытянувшая мордочку Хитраска. По-птичьи наклонив голову набок, смотрел круглым глазом в небо Киркор Эпикурик. Плакала Виолинка, плакал Мышибрат, разбойники и весь, весь цвет рыцарства обоих королевств.
Хотя шар был не больше черешни, с земли все увидели, как вокруг него зароилось множество замечательных фигур; он уже влетел в сказочное небо, где царит Андерсен. По вспенённым облакам там плывут фрегаты корсаров и капитан Сильвер, с попугаем на плече, устремил свой взгляд в неведомую даль. Там лежит Пятница у ног Робинзона и из Страны Чудес выбегает Алиса.
Смотрите! Там с нетерпением ждут доблестного петуха. Там, в небе испорченных игрушек и вечной молодости!
Я вижу, как все приветствуют старого ветерана, влетающего к ним в блеске немеркнущей славы. Глядите-ка, да ведь это наша старая знакомая, Точка, кружится над ним, садится к нему на грудь, как капелька крови, и восклицает: «Здравствуй, герой!»
Всем показалось, что перед тем, как шар растворился в лазури, петух высунулся из гондолы и приветственно махнул крылом. А может быть, слёзы туманили миг расставанья.
Долго стояли мы с запрокинутыми головами. И вдруг с неба начало падать одно, одно-единственное перо. Оно кружилось, сверкая на солнце. Я жадно схватил его в тоскующие руки.
И этим пером, еще дымящимся красками неба и сиянием просторов, я написал свою повесть.

ВОЙТЕХ ЖУКРОВСКИЙ