March 29th, 2012

ФРАНСИСКО ДЕ КЕВЕДО-И-ВИЛЬЕГАС (1580 - 1645. поэт, очкарик, пьяница, дуэлянт, узник. патриот Испаньи

КАРТИНЫ ИЗ ЖИЗНИ КАБАЛЬЕРО, ПРЕДАЮЩИХСЯ ПРАЗДНОСТИ

«Была вчера прелестна донья Ана!»
«Я обожаю ледяную воду».
«Форейторы пусть подождут у входа».
«Немедля денег раздобудь, Кинтана!»

«Граф, ваш слуга. Уже рассвет? Как странно!»
«Рысак отменный, и видна порода».
«Эй, кучер, стой!» (Дворцовые ворота.)
«Где камердинер мой? Позвать болвана».

«Король кивнул, и очень благосклонно».
«Клянусь вам честью, что за шут! Умора!»
«Одры (клячи. - germiones_muzh.) кузена добредут не скоро».

«Цыганочке вручите два дублона».
«Ах, все шуты – мошенники и воры».
Столичные сеньоры,

Пустые болтуны и вертопрахи,
Забыв о совести и божьем страхе,
Ведут такого рода разговоры.

(no subject)

в средние века в арабских городах, когда на улице завязывалась потасовка, первым делом закидывали друг друга сандалиями. Вообще сандали - оружие довольно удобное и для контактного боя: если кожаные - хорошо заменят короткую плеть, а с жесткой подошвой - так и кистень или кастет. Но арабы не очень любят рукопашной: между собой практически не дерутся - только ругаются (мусульмане все же); но вот чужака могут "угостить" издалека камнями. В большом ходу у них ножи и кинжалы, и во многих местах ими владеют совсем неплохо (на чисто кулачный размен не расчитывайте); мечут также умело: замечены игры, во время которых мальчики прикладывают ладонь к мишени, а их товарищи попадают броском ножа между растопыренными пальцами. Народ арабы экспансивный, порывистый - так что в арабских странах лучше ведите себя прилично (и узнайте, как там прилично себя вести).

КАТРИН РИУА

ГРЕЙПФРУТЫ НА ЗАВТРАК

я была в оранжевом льняном костюмчике, желтых, очень дорогих сандалиях и вдруг обнаружила, что колготки мои поехали. Пришлось вспомнить, что жизнь у меня не клеится. У других девушек колготки на людях никогда не ползут. А у меня — всегда. И это само за себя говорит.
Я смотрела на него. На своего Шефа. Он сидел в углу, прямо под самой лампой, и черепушка его здорово отсвечивала. Он все лысел и лысел. И вдруг мне его лысина почему-то не понравилась. А раньше, до этой самой минуты — умиляла. Я поняла, что презираю его. Презрение захлестнуло меня. До сих пор я мучилась. И вот, сию секунду перестала. Как-то сразу его возненавидела. Меня словно теплой волной окатило, почти сексуальное было ощущение. Я почувствовала, что полна сил.
Я нагнулась, послюнила палец и смочила колготки в самом верху образовавшейся дорожки, чтобы дальше не поползли. И тут отдала себе отчет в том, что должна что-то предпринять. Какая-то необходимость действовать появилась. Больше так продолжаться не могло.
Шеф встал. Никому ничего не говоря, пошел к двери. Я подумала, что он, конечно, идет в уборную. А может, просто уйдет домой, никому ничего не говоря, даже мне не сказав до свидания. Что, пожалуй, было бы слишком грубо. Обычно он изображает покровительственно-дружеское отношение. Воспитывает. Я — его протеже, хотя способ воспитания у него, прямо скажем, странный.
Я уставилась на дверь. Он ее закрыл. Ничего себе, ушел и ничего мне не сказал! Все, кончено. С меня хватит.
Он сегодня пришел ко мне в шесть. Без мужика-то я не могу. И по этой самой причине опять все у нас с ним начнется. Ведь мерзость одна. Ему еще кажется, что эта пакость чего-то стоит. Ему всегда так кажется. Он себе нравится в этом. А я себе — нет. И пора мне с ним завязывать.
Многого и не надо. Лишь бы чьи-нибудь мужские руки меня касались. Я-то себя знаю. Просто надо с кем-то спать. Мерзость не мерзость, но мужчина, которого я вообще не знаю, все лучше, чем тот, которого я знаю слишком хорошо. Между телом, головой и мной самой должна быть дистанция. Когда страдаешь, ведь всегда хочется, чтобы именно так и было.
С шести часов он со мной занимался любовью, а в половине седьмого встал, оделся и сказал: «До скорого». Все это так недавно было, а теперь он ушел. Я ему нравлюсь, я знаю, как это бывает, когда нравишься мужчине, просто он дурака валяет, показывая, что ему до меня дела нет, очень собой доволен, это же видно. Лишь бы ничего не дать. Скряга.
Я разглядывала свои сандалии. Сквозь колготки просвечивал красный лак на ногтях. Я услышала, что дверь открывается. Подняла глаза и подошла поближе.
Вошел Шеф. На рукаве его белого костюма появилось пятно, от спиртного, конечно. Он разговаривал преувеличенно весело (я прекрасно знаю этот его тон и знаю, насколько он фальшив) с молодым человеком, которого встретил в коридоре. Я решила — это Он. Подошла совсем близко. Шеф удостоил меня приличествующей обстоятельствам улыбкой. И представил мне молодого человека. Понаслышке я его знала. Потом Шеф удалился. Он не хотел, чтобы нас слишком часто видели вместе. Идиот. Очень уж он самоуверен. Краешком глаза я заметила, что он крутится возле мадемуазель Дюран из лаборатории С. А она с трудом удерживает во рту вставную челюсть. Молодой человек слегка отодвинулся от меня. Он смотрел в пол и не знал, что ему делать со своими руками. Я на него глядела в упор. Обычно, когда смотришь так пристально, человек тут же поднимает глаза. Но это был не тот случай. Я подумала, что это с ним такое, а потом поняла, что он не смотрит на меня, потому что знает, что я на него смотрю. Стесняется.
А я разбиралась, нравится он мне или нет. Долго разбираться не пришлось, не нравится. Блондинистый, волосы на шее висят, потертый вельветовый костюмчик, усики. Усатые на меня вообще ужас наводят. Это вконец закомплексованные типы, усы у них вечно в кофе мокнут, и еще, когда они вас целуют, усы неприятно колются. А кожа у меня нежная и чувствительная. Пришлось смириться с тем, что все будет не так просто.
Глаз его я разглядеть не могла, потому что он смотрел в пол. Жаль, мне очень важно, какой у мужчины взгляд. И я подумала: если у него взгляд хороший, это все искупит.
В ту же минуту я заметила, что на него смотрит девушка. Маленькая Жозиана, секретарша Шефа. Девица не бесстрастная, помешанная на брюках в обтяжку. На сей раз она была в розовых, из шелка. Они так тесно ее обтягивали, что впереди виден был треугольничек. В таких штанах недолго и острый цистит заработать.
Я увидела, что она подходит к усачу. Медленно, как бы в обход. Приосанилась, грудь вперед выставила. Ну, точно, курица на птичьем дворе. Я все ждала, когда она начнет пол лапой скрести.
Сейчас или никогда, подумала я. Если не теперь, у меня вообще смелости не хватит. Мне было стыдно, очень противно, но я была жутко обозлена, и, главное, меня подталкивало что-то вроде отчаяния. Я дошла до какого-то предела, ничего перед собой не видела и была способна на все что угодно. Я подошла к Жозиане и сказала ей, что ее хочет видеть Шеф. Она изумленно на меня глянула, открыла рот, будто собиралась что-то ответить, потом передумала, закрыла рот и развернулась на своих каблучках.
Он все стоял и не двигался. Я глубоко вздохнула и выдала:
— Итак, молодой человек, знакомы ли вы с методом Борга?
Я старалась разговаривать игриво и самоуверенно. На самом-то деле на меня словно столбняк нашел. Я ведь не из тех, кто берет на себя инициативу, я обычно жду, пока ко мне подойдут. В человеческих отношениях к гордости всегда примешивается робость. Я вообще-то не из сильных, но очень хорошо умею это скрывать. Если этого не уметь, то совсем пропадешь. Люди ведь на щедрость мало способны. Уязвимость притягивает их, как кровь в воде акул.
Молодой человек выжидающе поднял голову. Посмотрел на меня. Глаза у него были голубые, очень светлые, прозрачные, как морская вода в ясную погоду, и за этой прозрачностью открывалась бездонная глубина. Что-то здесь явно скрывалось: то ли тайна, то ли невинность. Это меня сразу подкупило. Застало врасплох: во-первых, люди с такими глазами вообще могут всего раз-другой в жизни встретиться, а потом, я не была готова к тому, что такой взгляд может быть у научного сотрудника фармацевтической лаборатории. И подумала, что же он там делает, с такими-то глазами; но расспрашивать не стала, момент был неподходящий. Слишком личные завязались бы у нас отношения, слишком настоящие. Я всего такого побаиваюсь. Бог знает куда это может завести. И потому в разговоре всегда стараюсь задавать ничего не значащие вопросы. Люди часто этого не понимают, чувствуют, что я так веду себя неспроста. Но я держусь, и душу никому не открываю. Пусть они сами для начала попробуют. Хотя этого, надо сказать, никогда не случается. И, по правде говоря, все у всех всегда ненастоящее.
Не отводя от меня взгляда, он спросил:
— Так что же такое метод Борга?
Голос у него был низкий, чуть с хрипотцой, не лишенный приятности.
— Победа над робостью за десять уроков, — лихо ответила я все тем же тоном превосходства.
Он посмотрел на меня еще пристальнее. И отвернулся. Все, подумала я, сорвалось. Тем хуже. Придется что-нибудь еще изобрести. Я была в ярости.
Я следила за ним, смотрела, что он будет делать, чем займется, чтобы начисто забыть наш разговор, наше взаимное разглядывание. Непонятно, почему я на этом застряла, все ведь было довольно бесцветным.
Я видела, что он пошел в наш бар и заказал виски. Залпом выпил стакан, потом развернулся, нашел меня глазами, словно хотел убедиться, что я по-прежнему здесь и с места не сдвинулась. Я разозлилась еще больше, ну, в самом деле, что я тут стою как идиотка, будто приросла. На кого я похожа? Мне надо было уйти отсюда немедленно, как это сделал он, влезть в какой-нибудь другой разговор. Я обернулась, чтобы посмотреть, что делалось в зале, у меня за спиной. Люди начинали танцевать. Жозиана плыла в объятиях прыщавого лаборанта. Она так прижималась к нему, что сзади сквозь розовые шелковые брюки вырисовывались ее трусики. Мужество оставило меня. Мне не хотелось танцевать с кем попало. На меня накатила тошнотворная волна, то ощущение бессмысленности жизни, которое так часто меня охватывает и которому я сопротивляюсь изо всех сил. Я просто не могу разрешить себе такие мысли. Если им поддаться, то погибнешь, это уж точно. Нельзя в жизни расслабляться.
И все же я не могла не смотреть на него. Я увидела, что он поставил пустой стакан на стол и взял еще один, и снова залпом выпил его, как и первый. Это становилось интересным. Я забыла обо всех приличиях и, не отрываясь, глядела на него.
Он поставил второй стакан возле первого, потом развернулся на 180 градусов и с опущенной головой подошел ко мне. Он ничего не сказал, но поднял правую руку, как бы приглашая меня на слоу-фокс. Зазвучала музыка, это был «Warum», маленькая Жозиана нашла эту пластинку на чердаке у родителей, тут было над чем посмеяться. И она в самом деле смеялась, пополам сложившись от смеха. Я тоже подняла руку и вложила ее в руку молодому человеку с усиками. Он прижал меня к себе, как слегка подвыпивший мужчина, и закружил меня, повторяя «warum, warum» и смотря куда-то вдаль. Ему смешно не было. От него пахло травяным шампунем и, совсем слегка, не неприятно, потом. Мне тоже было совсем не смешно.
Музыка смолкла, его окликнули, он отошел на несколько шагов, с кем-то переговорил. Вслед за «Warum» зазвучало «Индейское лето», и я вдруг увидела перед собой светящуюся лысину Шефа, который, в свой черед, обнял меня, прежде, чем я вообще успела на это отреагировать. Тут я впервые заметила, что он на несколько сантиметров ниже меня.
Шеф был в бешенстве. Я это сразу увидела, поняла по его нижней челюсти, она у него иногда выдается вперед, будто он делает для этого большое усилие. Я давно научилась распознавать у него это предвестие гнева.
— Вы рискуете, — сказала я ему тихо. — Пригласили бы лучше Жозиану. Хотя, разумеется, подозрительным может показаться и то, что вы НИКОГДА меня не приглашаете. Но в любом случае вы слишком тесно прижимаете меня к себе.
— Но ты-то что делаешь? — раздраженно прошипел Шеф сквозь зубы. — Что ты делаешь?
— Вы же прекрасно видите, кадрюсь, — ответила я очень спокойно. На самом деле я спокойной не была. Сердце колотилось так, как оно колотится, когда намечаешь цель и знаешь, что достигнешь ее. На сей раз страшно мне не было.
— Но ты не имеешь права так поступать, — сказал Шеф. — Ты не можешь так поступить со мной. Это… Это — аморально!
— И это мне говорите вы! — спокойно возразила я. — Можно подумать, что вам пристало проповедовать верность.
— Я — другое дело! — взорвался он. — Я женат.
Я не дала себе труда объяснять ему всю нелогичность его высказывания. Знала, что это бесполезно, у этого человека весьма странный способ делать умозаключения, но ему он кажется совершенно естественным. Его непонимание — его оружие, и я давным-давно перестала с этим бороться.
— Вы говорите слишком громко, — тем же светским и спокойным топом сказала я ему, тоном, которым обычно со мной говорил он и который навязывал мне, упрекая в «слишком эмоциональном» подходе к жизни и упрашивая — для моего же блага — учиться тому, что он называл «объективностью». Быть объективным значило воспринимать все под тем же углом зрения, что и он.
Он даже побагровел. Слоу-фокс сменился роком. Шеф танцевал плохо, с какой-то злобной поспешностью.
— Осторожнее, на нас обратят внимание, — добавила я спокойно.
Молодой человек с усиками стоял в нескольких шагах от нас и смотрел на меня.
Когда танец закончился, он подошел и сказал, обращаясь и к Шефу и ко мне:
— Тут небольшая компания… Мы решили поехать куда-нибудь, ну, в кабачок, красиво закончить вечер… Сегодня такой хороший вечер…
— Ну что же, — колебался Шеф, сам начавший говорить невнятно, — то есть я не знаю, собственно… Ну да, в общем, я хотел бы…
— Клеманс будет ждать вас, — сказала я нарочито дружески. — Вы же знаете, как она не любит сидеть допоздна. И к тому же будет волноваться.
Садясь в машину, молодой человек сказал мне:
— Жаль, что Шеф не мог поехать с нами. Весьма милый человек, и потом, мне нравятся ваши отношения. Видно, что у вас полное взаимопонимание, а это так редко встречается на работе.
Я ему ничего не ответила.
Проснувшись наутро, я глянула на часы. Семь часов. Я плохо и мало спала. Рядом со мной крепко спал молодой человек. И очень ровно дышал. Невинность на его лице была почти детской. Я громко и четко произнесла:
— Пора вставать.
Но он не проснулся. Я встала и пошла в ванную.
Я смотрела на себя в зеркало над умывальником. Сквозь черты, еще затуманенные сном, на какую-то минуту мне привиделось лицо пожилой женщины. Чтобы развеять это видение, я открыла холодную воду и большими пригоршнями несколько раз плеснула себе в лицо. Подняла голову и снова посмотрела в зеркало. Черты мои вернулись на место, это была я, и мне не было тридцати. Но где-то в глубине взгляда еще скрывалась пожилая женщина.
Я надела пеньюар и прошла из ванной в кухню. Налила чайник и поставила его на плиту. Достала из холодильника масло, из буфета сухарики. Пока чайник закипал, смотрела в окно. Начинался день. Сквозь голубую утреннюю дымку кое-где просматривались окна с еще не выключенным светом. Внизу ветер гонял по тротуару бумажный пакет из магазина «Унипри».
Во рту было нехорошо. Я вспомнила, что на ночь не почистила зубы.
Вода никак не закипала. Я вернулась в спальню. Он все спал. Включила радио. Битлы пели «Hey, Jude», Это его не разбудило.
Он жил в Париже. Его поезд уходил в девять тридцать. Надо было, чтобы он на него успел.
Я вернулась в кухню. Что можно было сделать? Вода закипела. Я заварила чай. Поставила его на поднос, рядом с маслом и сухариками. Подумав, взяла из вазы на столе грейпфрут, разрезала его пополам и положила в две стеклянные плошки, посыпав сахарной пудрой. Маленький завтрак в постели: так легче проглотить пилюлю. Я не хотела чувствовать себя виноватой.
Когда я вошла, от звуков радио он уже проснулся. И смотрел по сторонам, будто не понимал, где находится. Увидев меня, он просиял. Я властно поставила ему на колени поднос.
— Как это мило, — сказал он, несколько изумившись.
— Есть поезд в девять тридцать, — ответила я.
— Я не спешу. И могу провести весь день здесь.
— Но я не могу. У меня работа.
В девять часов, уже стоя на пороге, он протянул мне листочек бумаги с номером телефона.
— Позвони, если захочешь меня увидеть.
Я взяла бумажку и поцеловала его в обе щеки. Закрыла дверь. Сначала мне захотелось побежать вслед за ним, просто от избытка нежности. Я смотрела, как он спускался по лестнице, со спины он был очень юн. В жизни нельзя разрешать себе быть юным. Я дала ему уйти. Я слышала, как он шел, замедляя шаг между этажами.
Я вернулась в ванную. Пустила воду. Проходя мимо зеркала, убедилась, что лицо у меня по-прежнему молодое. Это была маска, но маска — вещь полезная.
Снимая пеньюар, я заметила, что все еще держу в руке бумажку. Нажала на педаль помойного ведра под умывальником и бросила ее туда.
Пора было пошевеливаться. В десять явится Шеф. Этого робкого посетителя он может в порошок стереть. Надо уничтожить следы его пребывания.