germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

...ЧЕРНЫЙ ВЕЛИКАН. II серия, заключительная

…назавтра вечером, когда Олаф заступил на смену, черного исполина было не видно и не слышно. Появился он в начале второго, оставил ключ и молча пошел вон. А сразу после двух вернулся, снял с доски ключ и задержался возле Олафа.
- Мне опять надо Лину. И еще бутылку виски тоже, - прогудел он.
- Позвоню, узнаю, дома ли она, - сказал Олаф.
- Вот и хорошо, - сказал тот и вышел.
Думает, он сам господь бог, кипел от злости Олаф. Снял трубку, распорядился насчет Лины и виски, а на душе было муторно. На третью ночь постоялец опять потребовал Лину и виски. Когда он появился на пятую ночь, Олаф готов был уже съехидничать, мол, не пора ли тому жениться на Лине, но вовремя прикусил язык... Подумалось - да ведь он может прикончить меня одной рукой.
Олафу было страшно, и от этого зло на себя брало. Останавливаются же у них другие черные матросы и спрашивают женщин, и Олаф посылает к ним женщин, но никогда еще он не испытывал того страха и отвращения, с каким посылал Лину и бутылку виски черной громадине... Ну да ладно, тому осталось уже всего ничего. Он говорил, пробудет ночей пять-шесть, завтрашняя ночь шестая, вот и кончится эта треклятая жуть.
На шестую ночь Олаф сидел на своем вертящемся стуле перед бутылкой пива и ждал, изнывая от нетерпения, барабаня по столу пальцами. Да какая меня муха укусила?.. Черт с ним... Так, сидя, он задремал. Время от времени просыпался, прислушивался к гудкам грузовых пароходов, которые сигналили, входя в мглистую копенгагенскую гавань или выходя в открытое море. И сквозь дремоту ощутил, как на плечо опустилась тяжелая рука. Он заморгал, разлепил веки. Тот громадина, черный, могучий, застил ему свет.
- Сколько я должен, приятель? - напористо спросил он. - И мне нужны мои деньги.
- Сейчас, - с облегчением ответил Олаф, но, как всегда, его взял страх перед этой живой стеной черной плоти.
Непослушными пальцами он выписал счет, получил деньги, потом достал из сейфа пачку банкнот, положил на стол, чтоб не коснуться горы черной плоти. Вот и конец пытке. Был третий час ночи. Олаф даже умудрился криво улыбнуться, пробормотал: "Спасибо" за щедрые чаевые, что кинул ему исполин.
И вдруг ощутил странное напряжение. Дверь закрыта, и он один на один с черным титаном - хоть бы тот поскорей ушел! Но черный титан застыл на месте, уставился сверху вниз на Олафа. И никак не понять, что творится в этом загадочном черном мозгу. Две долгие минуты они просто смотрят друг на друга, крохотные глаза-бусины медленно щурятся, будто изучают, измеряют лицо Олафа. На мгновенье страх застлал глаза Олафу, его бросило в жар. А потом перехватило дыхание - это дьявол тьмы скомандовал:
- Встать!
Олаф оцепенел. По лицу ручьями пот. Сбываются худшие его опасения насчет этого черного зверя. Черная тьма вот-вот ринется на него, может, убьет...
Олаф медленно покачал головой, от ужаса только и сумел выдохнуть:
- Чего вам?
- Встать, говорю! - проревел черный исполин.
Будто околдованный, Олаф попытался подняться, и тут черная лапа зверя грубо ухватила его, помогла встать на ноги.
Они стояли почти вплотную друг к другу. Мучнисто-бледное лицо Олафа поднято к большому черному лицу. Глаза, нос, щеки, рот - все черным-черно, все молчаливо нависло над Олафом; потом медленно, неспешно огромные, могучие, точно у гориллы, ручищи поднялись к горлу Олафа. Олаф давно понимал, что грозная эта минута неотвратима, и вот им завладел чудовищный сон наяву. Нет сил шевельнуться. Закричать бы, но не вымолвишь ни слова. Губ не разжать, оледенелый язык прилип к гортани. Черные пальцы медленно, мягко обхватывают горло, черное, словно закопченное лицо гнусно ухмыляется... Олаф потерял власть над своим телом, подштанники затопило горячее, вязкое... Не дыша, глядел он в ухмыляющуюся тьму склоненного над ним лица, чувствовал, как черные пальцы бережно примериваются к горлу, и ждал острой, мучительной боли - сейчас они свернут шею, хрустнут кости... Он все время знал, что я его ненавижу... Да, и теперь убьет меня за это, в смертном ужасе подумал Олаф.
Черные пальцы все еще охватывали его шею, не сжимаясь, ласково ее поглаживали, и перед глазами все та же мерзкая ухмылка. На ресницах Олаф ощущал теплое дыхание исполина и чувствовал себя цыпленком, которому вот-вот свернут шею, а трепыхающееся в предсмертной судороге тело швырнут в пыль скотного двора... И вдруг черный исполин разнял пальцы и, все еще ухмыляясь, отступил на шаг. Олаф, дрожа, перевел дух, весь съежился - и ждал. Стыд сдавил его из-за горячей мокрети в штанах. Господи, да он же дразнит меня... Показывает, мол, ему ничего не стоит меня убить... Олаф глотнул, выжидая, тусклый взгляд застыл.
Из могучей - колесом - груди исполина вырвался раскатистый довольный смешок.
- Смеешься? - проскулил Олаф.
- Ясно, смеюсь, - прогремел исполин.
- Пожалуйста, не бей меня, - с трудом произнес Олаф.
- А я и не собирался, приятель, - насмешливо ответил исполин. - Ну, пока.
И был таков. Стараясь не потерять сознание, Олаф обмяк на вертящемся стуле. И заплакал. Показывал, мол, ему ничего не стоит меня убить... Заставил дрожать от страха, а потом посмеялся и ушел... Понемногу Олаф опамятовался, встал - и разразился руганью:
- Черт бы его побрал! Револьвер-то у меня под рукой, в ящике, пульнуть в него надо было! Господи, хоть бы его корабль пошел ко дну... Хоть бы он потонул, хоть бы его акулы сожрали!
Позднее Олаф подумал было пойти в полицию, но стыд удержал, да и все равно тот, наверно, теперь уже на борту. И надо пойти домой вымыться. Но жене-то как объяснить? Ага, можно сказать, живот схватило... Переодеться и вернуться на работу. Он позвонил хозяйке гостиницы, сказал, приболел он, ему надо хоть на час уйти; старая сука сказала - сейчас же приедет, пускай бедняга Олаф нынче посидит дома.
Олаф пришел домой и соврал Карен. И до утра лежал без сна, грезил наяву об отмщении. Вот он, грузовой пароход, на котором плывет черный исполин, корпус дал течь, опасную течь, морские воды врываются, затопляют все отсеки корабля, вот добрались до койки, в которой тот спит. И вот оно, вот - пенистые бурные воды застали врасплох спящего ублюдка, он тонет, задыхается, захлебывается, он будто крыса в мышеловке, крохотные глазки выпучились, налились кровью, горькая морская вода клокочет в горле, бьет в легкие, захлестывает болью и, наконец, разрывает их... Корабль медленно идет ко дну, в холодные, черные, безмолвные глубины, и вдоль корпуса, мимо задраенных иллюминаторов бесцельно скользит акула, не какая-нибудь, а белая акула, видит, один открыт, проскальзывает внутрь, вынюхивает и наконец подплывает к распухшему, гниющему, зловонному трупу этого черного скота и принимается обкусывать разлагающуюся, похожую на деготь плоть, дочиста объедает каждую косточку... Кости его видятся Олафу черными и блестящими, будто гагат.
Разок-другой среди этих кровожадных, мстительных фантазий Олаф чувствовал себя отчасти виноватым перед множеством ни в чем не повинных людей, перед всеми женщинами и детьми, белыми, белокурыми, которым тоже придется обрести могилу на дне морском ради того, чтобы белая акула могла сожрать черную плоть зловредного исполина... Но наперекор угрызениям совести видение упорно возвращалось, и, стоило Олафу остаться одному, оно было уже тут как тут, вытесняло все прочие мысли, и он предавался единственной доступной ему мести. Надо ж было меня мучить просто заради собственного удовольствия, исходил он злостью. Просто чтоб показать мне, какой он силач... Олаф научился ненавидеть, и ненависть доставляла ему удовольствие.
Лето улетело на крыльях дождей. Осень затопила Данию яркими красками. Зима поливала Копенгаген дождями, осыпала снегом. Наконец настала весна, зацвели фиалки и розы. Олаф служил все в той же гостинице. Долгие месяцы боялся он, что черный исполин вернется. Но прошел год, а тот все не появлялся, и мстительная фантазия Олафа поостыла, он позволял себе тешиться ею, лишь когда вспоминал, какого стыда хлебнул по милости черного чудовища.
И вот однажды, год спустя, дождливой августовской ночью Олаф клевал носом за своей конторкой - перед ним неизменная бутылка пива, он откинулся на спинку вертящегося стула, ноги задрал на угол стола, в голове кружились приятные мысли. С треском распахнулась входная дверь. Олаф скучливо оглянулся. Сердце оборвалось, и на миг вовсе замерло. Опять на него надвинулся тот черный ужас, его страх и позор, а он-то надеялся, все это в прошлом... Черный исполин вырос на пороге и все заслонил - шикарно одетый, в руке чемоданчик. Тонкие губы Олафа разжались, с них сорвался не то молчаливый стон, не то проклятие.
- Привет! - прогудел черный исполин.
Ответить Олаф был не в силах. Но им вдруг овладела решимость: на сей раз он с этим черным скотом расквитается. Пускай только подойдет на три шага - и вот ей-богу он вытащит из ящика пистолет и застрелит его на месте.
- Нынче свободных номеров нету, - услышал он свой решительный ответ.
Черный исполин ухмыльнулся; то была прежняя дьявольская гримаса веселого торжества, какую он корчил, когда мерзкие черные пальцы сомкнулись вокруг шеи Олафа...
- А мне номер не требуется, - объявил он.
- Тогда чего пожаловал? - громко и все же нетвердым голосом спросил Олаф.
Исполин шагнул к нему, подступил вплотную, возвышается горой, а Олаф, хоть и поклялся его убить, не в силах шевельнуться.
- Тогда чего надо? - снова спросил он, теперь уже, к своему стыду, еле слышно.
Исполин все ухмылялся, потом кинул на диванчик тот же, кажется, что и в прошлый раз, чемодан и наклонился над ним; одним движением ручищи-клешни расстегнул молнию, порылся в чемодане, вытащил что-то белое, плоское, поблескивающее, завернутое в сверкающий целлофан. Олаф следил за ним из-под опущенных век и гадал, какую шутку сыграют с ним на этот раз. И вдруг - он и отшатнуться не успел - исполин круто обернулся, и опять длинные черные пальцы как змеи обвились вокруг горла... Олаф закаменел, правая рука слепо зашарила по ящику, где лежал пистолет. Но исполин оказался проворнее.
- Погоди! - рявкнул он и оттолкнул Олафа от стола.
Быстро повернулся к дивану и петлю из пальцев, которая, казалось, готова была сейчас сдавить шею Олафа, приложил к верхнему краю той плоской блестящей штуки в целлофане. Олаф открыл наконец ящик стола, потными пальцами нащупал пистолет и вдруг замер. То плоское, блестящее, в целлофане - рубашка, а кольцом из черных своих пальцев исполин примерялся к воротнику...
- В самый раз! - крикнул исполин.
Олаф вытаращил глаза - что же это происходит? Пальцы, сжимавшие пистолет, разжались. Хотелось то ли расхохотаться, то ли выругаться. А исполин одну за другой вытаскивал из чемодана плоские сверкающие рубашки.
- Одна, две, три, четыре, пять, шесть, - звучно, отчетливо, деловито считал он. - Шесть нейлоновых рубашек. И все - вам. По одной за каждый приход Лины... Ясно, папаша?
Черные руки с грудой нейлоновой белизны сунулись под нос Олафу. Олаф выпустил пистолет из влажных пальцев, задвинул ящик и перевел ошарашенный взгляд с рубашек на черное ухмыляющееся лицо.
- Что, нравятся? - услышал он.
Он разразился истерическим смехом, потом вдруг заплакал, залился слезами, так что слепящая нейлоновая груда стала казаться снежным сугробом в студеную зиму. Неужто правда? Можно ли в это поверить? А может, тот опять измывается? Да нет же. Вот они, шесть рубашек, все нейлоновые, и Лина провела с черным исполином шесть ночей.
- Ты чего, а, папаша? - спросил исполин. - Спятил? Смеешься, плачешь...
Олаф трудно глотнул, хотел было жалкими своими кулачками утереть затуманенные слезами глаза, да спохватился - он же в очках. Снял очки, отер слезы, выпрямился. Облегченно вздохнул: напряжение, стыд, страх, неотступный ужас всего того, что он навообразил, отпустили, и он обмяк, привалился к спинке стула...
- Примерь-ка, - распорядился исполин.
Олаф неловко расстегнул пуговицы, спустил подтяжки, стянул рубашку через голову. Надел блестящую нейлоновую, и исполин стал ее застегивать.
- В самый раз, папаша, - сказал он.
А Олаф сидел - в очках, лицо обрамлено сверкающим нейлоном - и у него дрожали губы. Выходит, он и не думал меня убивать.
- Лина нужна, да? - едва слышным шепотом спросил од. - А я не знаю, где она есть. Ты как уехал, она больше и глаз не кажет...
- Где Лина, я сам знаю, - сказал исполин. - Мы с ней переписывались. Иду сейчас к ней. И пора мне, папаша, опаздываю.
Он застегнул молнию на чемодане, с минуту постоял, глядел сверху вниз на Олафа красными глазками, неспешно помаргивал. И в пристальном взгляде этом Олаф вдруг прочел сочувствие, с каким никто и никогда на него не смотрел.
- А я думал, ты хотел меня убить, - сказал Олаф. - Боялся тебя...
- Хотел убить? Я? - исполин заморгал. - Когда?
- В ту ночь, когда ты взял меня за горло...
- Чего? - Исполин оглушительно захохотал. - Чудной ты человек, папаша. Я б тебе худа нипочем но сделал, Ты мне нравишься. Ты добрый. Ты мне помог.
Олаф улыбался, все еще не выпуская из рук кипу белого нейлона.
- Ты тоже добрый, - пробормотал он. Потом сказал громко: - Ты добрый черный великан.
- Спятил ты, папаша, - сказал исполин.
Рывком поднял с диванчика чемодан, повернулся на каблуках, шагнул к двери.
- Спасибо! - крикнул ему вслед Олаф.
Черный исполин приостановился, повернул огромную черную голову, ухмыльнулся.
- Поди ты к черту, папаша, - сказал он и был таков.

РИЧАРД РАЙТ
Subscribe

  • из цикла О ПТИЦАХ

    АРКТИЧЕСКИЕ ПРОЗВИЩА: ЧЕМ ГЛУП ГЛУПЫШ, ТУП ТУПИК, НЕЛЕПА ОЛЯПКА И НЕОТЕСАНА ОЛУША север суров, выжить непросто. Бьёт как рыбу об лёд, морит…

  • одежда для "писающего мальчика"

    кста, зимой в Брюсселе сыровато - и ветер пронизывающий. Но знаменитый писающий вфонтан мальчик на Гранд-плас, хоть он и был создан голым…

  • поединок мессира де Сурдеваля (Брюссель, 1537)

    в одном из посольств короля Франции Франциска I к императору Карлу V посла - кардинала Жана Лотарингского - сопровождал в числе прочих дворян мессир…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments