germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

МИХАИЛ БОЙКОВ (? - 1961. советский журналист. узник. эмигрант)

СЛЕДОВАТЕЛЬ (1937)

дверцы тюремного автомобиля открылись. Лучи восходящего солнца ослепили меня и я зажмурился.
– Давай, выходи! – в тот же миг громыхнул хриплый резкий голос.
Меднокрасное лицо с круглыми совиными глазами и козырьком надвинутой на лоб фуражки НКВД заглянуло ко мне.
Я вылез из автомобиля и осмотрелся. Несколько энкаведистов с помятыми невыспавшимися лицами окружили меня. Тех, которые меня арестовали, среди них не было. Мы находились в небольшом дворе, вымощенном каменными плитами. Со всех четырех сторон высились трехэтажные стены с множеством решетчатых окон, на две трети прикрытых снизу деревянными козырьками. Из-за них слышался гул, похожий на разноголосый приглушенный разговор.
В глубине двора, как раз напротив кованых железных ворот, в которые только что въехал автомобиль, виднелась узкая, также сделанная из железа, дверь.
– Пошли! За мной! – приказал мне один из энкаведистов, направляясь к этой двери.
– Куда вы меня привезли? – растерянно спросил я его.
– К теще в гости. Не разговаривать! – оборвал он и засмеялся хрипло и коротко.
Я направился вслед за ним. Второй энкаведист пошел сзади, находу вынимая из кобуры наган.
"Неужели расстреливать ведут?" – подумал я и все внутри меня похолодело.
Мы вошли в дверь, поднялись по лестнице и зашагали по войлочным дорожкам коридора.
– Руки назад! Смотреть прямо перед собой! Не оборачиваться! – командовал мне идущий впереди, коротко похохатывая. Он оказался не в меру смешливым.
Неожиданно задний конвоир крикнул:
– Стой! Лицом к стенке! Смотри вниз, на пол!
Ничего не понимая, я остановился.
В противоположном конце коридора показалась группа людей. Пятеро энкаведистов вели троих (- колонной через одного конвойного, очевидно. – germiones_muzh.) арестованных. Лица последних были бледны и в крови. Один вытирал рукой обильно струившуюся из носа кровь и стряхивал ее на пол. Второй хрипло кашлял, хватаясь за грудь. Третий шел, сильно прихрамывая и громко стонал.
– Ты, контра! Не слышишь, чтоли? Носом в стенку! – заорал смешливый энкаведист, толкнул меня в угол и коротко хохотнул…
Окровавленные люди скрылись за поворотом коридора, и мы пошли дальше. Спустились снова в первый этаж и остановились перед дверью с надписью:
"Комендатура управления НКВД".
Смешливый конвоир постучал в дверь, приоткрыл ее и доложил:
– Привели товарищ дежурный! Ххха!
– Давайте его сюда, – послышался голос в ответ. Меня ввели в комнату. В память, сразу врезалось: три телефона и наган на столе; вертлявый и чубатый юноша за столом, а над его головой на стене большие портреты – Сталина и наркома внутренних дел Ежова.
– Куда прикажете девать арестованного, товарищ дежурный? – спросил смешливый.
– Посадите в собачник. Пускай там подождет. Островерхов хотел сегодня его допросить, – ответил чубатый юнец.
– Пошли! Хха! – коротко бросил конвоир. Я немного успокоился и осмелел. Захотелось немедленно выяснить положение.
– Скажите, пожалуйста, – обратился я к юноше, – куда меня привезли? Что со мной будет? Кто такой Островерхов?
Юноша надменноиронически взглянул на меня.
– Интересуетесь? Любопытствуете?…Вас привезли в контрразведывательный отдел краевого управления НКВД. Островерхов – ваш следователь. Очень приятный даже, можно сказать, добрейший человек. Ласковый и сладкий. Одним словом, Сахар Иваныч (- вообще правильно: Сахар Медович. – germiones_muzh.). Подследственных любит, как собственных деток, – и он подмигнул конвоиру. Тот хрипло хохотнул в кулак.
– А что вас ожидает, затрудняюсь сказать. Может быть, даже это, – выразительно указал глазами юноша на свой наган.
Опять у меня внутри похолодело… Из комендатуры я вышел пошатываясь.
– Может быть интересуетесь также, что такое собачник? – крикнул мне вдогонку дежурный. – Помещение для ожидающих допроса. Шикарнейший кабинет!
Конвоиры засмеялись…
Меня ввели в большой зал, вдоль стен которого стояли вделанные в пол дубовые ящики с дверцами, каждый высотою в человеческий рост. Смешливый конвоир открыл дверь одного из них и приказал мне:
– Лезь туда! Скорей! Хха!
– Что это такое? – изумленно спросил я.
– Собачник. Шикарный кабинет, – ответил он, захохотав на весь зал, втолкнул меня в ящик и захлопнул дверь.
В пол ящика была ввинчена табуретка. Я сел на нее и предался горестным размышлениям:
"За что меня арестовали? В чем обвиняют? Что они со мною хотят делать?"
Долго размышлять мне не пришлось. Щелкнул замок, дверь приоткрылась и в нее просунулась краснолицая голова смешливого конвоира.
– Давай, выходи! Хха!
– Куда?
– На допрос…
Снова, уже начавшее надоедать, хождение по коридорам и нудные окрики конвоира. Но на этот раз в нашу "прогулку" вплелось нечто новое. Мы проходим мимо ряда обитых войлоком и плотно закрытых дверей. Из-за них еле слышно доносятся протяжные стоны, заглушенные крики и какие-то шлепающие удары, будто десятки людей бьют по чему-то мягкому и гибкому.
От этих звуков кровь стынет в моих жилах. Весь дрожа, спрашиваю конвоира:
– Что это?
Впервые за сегодняшнее утро, он серьезно и сочувственно, без малейшего признака смеха, смотрит на меня и говорит, покачивая головой:
– Это… большой конвейер… Там ночные допросы заканчивают.
И добавляет сквозь зубы:
– Тебе тоже этот самый конвейер пройти придется. Если не признаешься.
– Но мне не в чем признаваться. Меня арестовали по недоразумению. Я ни в чем не виноват.
Он отворачивается и угрюмо хрипит:
– Здесь многие так. Не ты один. Сахар Иваныч заставит признаться. Он – главный спец по большому конвейеру…
Конвоир останавливает меня у одной двери. На ней эмалевая табличка с цифрой 5. Он трижды стучит в нее и нажимает кнопку рядом с цифрой. Дверь открывается. Мы входим.
В большой комнате, за письменным столом сидит человек в штатском. Его лысая голова низко склонилась над пухлой папкой с бумагами.
– Товарищ следователь, примите арестованного, – обращается к нему конвоир, протягивая листок "сопроводиловки" – бумаги, по которой принимают на допросы или отвозят в тюрьму людей, попавших в НКВД. Не отрываясь от папки, следователь подписывает "сопроводиловку" и возвращает ее конвоиру со словами:
– Можете итти!
Конвоир прикладывает руку к козырьку фуражки, молча поворачивается на каблуках и выходит. Человек за столом отодвигает в сторону папку с бумагами и поднимает на меня глаза.
Передо мной типичное лицо советского барина: полное, с выбритыми до синевы и слетка припудренными щеками. На лысом бугроватом черепе несколько волосинок напомажены и аккуратно уложены в подобие прически. Глаза выпуклые и масляные, как две большие сизые сливы, прикрыты стеклами квадратных пенснэ. По лицу расползлась необычайно ласковая и сладкая улыбочка.
– Добрый день, Михаил Матвеевич, – приветливо говорит он.
Голос у него протяжный и певучемедовый.
– Здравствуйте, – отвечаю я, внимательно разглядывая следователя.
– Что же вы стоите? Садитесь! Вот здесь. Рядом со мной. Вы вероятно устали? Садитесь же, – предлагает он, пододвигая мне стул.
– Спасибо, – сажусь я и выжидающе смотрю на него.
Он устало вздыхает, трет пальцами виски и, сладко улыбаясь обращается ко мне:
– Ну-с, Михаил Матвеевич? Что же мне с вами делать?
Я молча пожимаю плечами.
– В неприятную историю вы запутались, дитя мое, – продолжает он. – Надо выпутываться.
– Произошло недоразумение. Никаких преступлений я не совершал. За что меня арестовали, не знаю, – говорю я волнуясь.
Его ласковый вид и явное сочувствие ко мне начинают внушать мне доверие.
– У нас недоразумений не бывает, сын мой, – перебивает он меня с улыбкой. – Мы работаем, как точный часовой механизм. Все заранее рассчитано, взвешено, продумано.
– Повторяю: я – невиновен.
– Ошибаетесь, дорогой мой. Разве не вы написали фельетон о стадионе "Динамо"?
Так вот оно что! начинаю припоминать. Месяц тому назад, в газете "Молодой ленинец" был, напечатан мой фельетон "Спортивные спекулянты". В нём сообщалось, – что спортивное общество "Динамо" членами которого являются обычно работники НКВД, на своем стадионе в городе Пятигорске по бешеным ценам сдавало в аренду площадки рабочим спортивным коллективам для подготовки значкистов ГТО (Спортивный значек "Готов к труду и обороне"). Фельетон обсуждался в бюро краевого комитета комсомола и был признан соответствующим действительности. Я облегченно вздыхаю.
– Это небольшая вина. Крайком комсомола признал фельетон правильным. Неужели меня за него в тюрьму посадят?
Улыбка следователя становится еще слаще.
– Крайком? На днях его первый секретарь Чернявский будет нами арестован.
– За что? – вскакиваю я со стула.
– Как шпион в пользу японской разведки.
– Не может быть!
– В наше время, дорогуша, все возможно. Японский резидент завербовал Чернявского во время работы последнего секретарем Дальневосточного крайкома ВЛКСМ. Это произошло пару лет тому назад.
– Кто бы мог подумать?
– Да-а-а! Кто бы мог подумать, друг мой нежный, что и вы запутаетесь в эту грязную историю?
– Позвольте! у меня даже в мыслях ничего такого не было.
– Было, друг мой. Ваш фельетон, конечно, пустяк. Вашим встречам с иностранцами в санаториях, а также с лицами, подозреваемыми в сочувствии абрекам (Абреки – кавказские повстанцы против советской власти) мы особенного значения не придаем. О вашей принадлежности к дикой антисоветской оппозиции журналистов нам давно известно. За все это мы предполагали просто вызвать вас и сделать вам мягкое, так сказать, отеческое внушение. И на пару месяцев посадить под замок. Чтобы вы не заедались. Но потом на вас поступили некоторые материалы… Вы обвиняетесь в более серьезных вещах.
– В чем? – шепотом выдохнул я.
– Участие в работе контрреволюционной организации, вредительство, шпионаж. И, главное, измена родине.
Эти слова произвели на меня впечатление удара дубиной по голове. Я остолбенел. У следователя постепенно сползла с лица улыбка. Сливы глаз потемнели.
– Вот что, Михаил Матвеевич, – сказал он, вставая, – поговорим серьезно. Прежде всего, разрешите представиться официально: я следователь по вашему делу, Захар Иванович Островерхов. Считаю своим долгом помочь вам, освободить вас из сетей, в которые вы попали.
– Спасибо, товарищ Островерхов. Помогите, пожалуйста, – растерянно шепчу я.
– Сделаю все, что могу, – обещает он. – Вы, конечно, помните, что недавно нами был арестован редактор вашей газеты О-в? В ходе следствия он признался, что состоял членом контрреволюционной и шпионской организации. Далее он показал, что завербовал в эту организацию еще несколько человек, в том числе и вас…
– Это ложь! Меня никто и никуда не вербовал. Как он мог это говорить? Поверьте мне…
– Я вам верю. Но в вашем положении лучше всего признаться. Иного выхода нет.
– Как же я буду признаваться в том, чего не делал? Это абсурд!
– Обожаемый мой! Вы должны признаться. Сейчас в стране проводится крупная политическая кампания. Много людей попало в тюрьмы. Среди них есть и не преступники, но они признаются в самых тягчайших преступлениях.
– Но почему? Для чего?
– Так нужно нашей большевистской партии. Она требует этого. Требует и от вас… Так надо. Понимаете? Ну, будем признаваться?
– Не могу.
– Разве вы не верите партии Ленина-Сталина?
– Верю, но не могу возводить на себя дикие обвинения.
– Неужели верите? А как же ваши связи с абреками и принадлежность к "дикой оппозиции"? Заврались, дорогой. Маловато верите.
Я молчу.
Островерхов снова заулыбался. Лицо его сморщилось в сладчайшую гримасу. Голос стал еще протяжней и медовее.
– Вы, Михаил Матвеевич, мне понравились с первого взгляда. Как-то сразу я почувствовал к вам большую симпатию. Вы, чем-то, напоминаете мне моего сына, погибшего в гражданской войне. Я хотел бы, чтобы вы были… моим сыном. И очень хочу вам помочь. От всего сердца.
Я смотрю на него в упор и, на мгновение, улавливаю холодный и жестокий блеск его глаз-слив. Он, этот блеск, совсем не вяжется с ласковыми словами и сладкой улыбкой следователя.
Искра зародившегося у меня к нему доверия гаснет. Смутно начинаю я понимать, почему его называют: Сахар Иваныч.
Он отворачивается. Прячет глаза под опущенными веками и говорит уже без улыбки:
– Послушайте. Вы должны признаться. Так надо. Это будет самое лучшее…. Ну, вы получите небольшой срок концлагерей. Допустим, два-три года. Не больше. Они пройдут незаметно. Затем вы снова вернетесь к семье… Ну, как? Договорились?
Я отрицательно качаю головой. Мысль о ложном признании и его последствиях приводит меня в ужас.
Сладкое лицо Сахара Иваныча хмурится. В голосе его уже не слышно меда.
– Имейте в виду, что мы не щадим упрямых. Если очень рассердимся, то можем подвести вас и под расстрел. Или послать на большой конвейер. Слыхали вы о нем?
– Слышал уже здесь. Сегодня. Но не знаю, что это такое.
– Я вас пока что отправлю в камеру упрямых. Там вы увидите людей, побывавших на большом конвейере. Они расскажут вам много интересного. А на досуге подумайте там о моем предложении… До скорого свиданья, Михаил Матвеевич.
Улыбка опять ползет по его лицу. Он нажимает кнопку звонка на столе и приказывает вошедшему конвоиру:
– Отведите подследственного в камеру № 3…
(- как понимаете, это только начало. И за ним сразу мог последовать финал. - Но журналист Михаил Бойков был молод, здоров, что очважно - непредубежден, и по-настоящему интересовался людьми. Так что дорога вышла длинная. Желаю вам счастья! - germiones_muzh.)

ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЫ
Tags: ну вы же этого ждали?
Subscribe

  • РЫБАКИ (Нигерия, 1990-е). - VI серия

    МЕТАМОРФОЗА Икенна претерпевал метаморфозу. И с каждым днем коренным образом менялась его жизнь. Он отгородился от всех нас, и хотя мы не могли до…

  • фазан запеченный с яблоками

    теперь давайте подзакусим! Хотелбыл предложить вам фазана по-мадьярски - рецепт королевской кухни Венгрии XVI веку... Но там капуста, а по мне, так…

  • пожарные службы древнего Рима

    древние мегаполисы (как впрочем, и нынешние) застраивались постоянно и тесно. Поэтому часто горели. В республиканский период пожарами занимались…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments