germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

ХОСЕ ДЕ ЛА КУАДРА

СЕЛЬВА В ПЛАМЕНИ

честно говоря, Рубен Хименес мог досадовать на свою судьбу. Ему никогда не везло. Что бы он ни задумал - обстоятельства всегда складывались против него. Вот так не знают попутного ветра парусники, которым предопределено стать жертвой грозного моря. Сам Рубен Хименес не упускал случая сравнить себя с таким парусником, когда у него находились слушатели.
Всю жизнь он мечтал сидеть в тихом кабинете среди книг, картин и скульптур и писать о чем-нибудь задушевном и простом. Но ему было суждено стать репортером одного из бульварных журналов в Нью-Йорке. Кто-то другой писал рассказы, а он должен был добывать сенсационный материал о страшных или скандальных происшествиях.
В поисках событий Рубен Хименес рыскал по всей стране и нередко писал в самых невероятных условиях: и верхом на лошади, и в тряском вагоне поезда, прижав листок к стеклу; на мокрой узкой скамье каноэ и на скользком борту утлого суденышка, которое плясало румбу вместе с морскими волнами.
Хименес, грезивший о покое, не расставался с бурями. Ему, ненавидящему зло и насилие, приходилось изо дня в день вариться в котле зверств и преступлений.
Однако порой на его долю выпадали радости, о которых и не ведали "настоящие писатели". Так бывало, когда он "открывал" какое-нибудь невероятное происшествие. Или первым из всей репортерской братии помещал "сенсационный материал".
Он был вне себя от восторга, когда однажды собственными глазами увидел, - а потом написал, - как хоронят покойников в деревнях провинции Лохат, на границе с Перу. Умершего сажают верхом на лошадь, прикрепив к седлу крепко связанными подпорками, и так он совершает свой последний путь к далекому кладбищу по каменистым и трудным дорогам.
А как ликовал репортер, когда ему первому удалось поведать всему миру, разумеется, только тому миру, который читает бульварные американские журналы, "достоверную историю" о сумасшедшей баронессе, которая проповедовала нудизм и многомужие на одном из Галапагосских островов и в довершение ко всему объявила себя императрицей и владычицей этого острова.
Но Рубен Хименес не сомневался ни на одну секунду, что все его прежние успехи померкнут рядом с "открытием" чудовищного злодеяния, которое он описал в очерке "Сельва в пламени". Этот очерк Хименес рассчитывал поместить в каком-нибудь солидном журнале.

Вот в нескольких словах суть дела: к северу от Кеведо, на лесоразработках, в самой чащобе сельвы заживо сгорели двое- женщина и ее возлюбленный.
Предполагалось, что пожар начался стихийно. В жаркое лето лесные пожары - явление довольно частое. От горячего сухого ветра и палящего солнца трава и деревья пылают, как солома.
Однако ходили слухи, что это чей-то злой умысел. Кто же тогда виновник преступления? Как его найти?
Подозрение на мужа сразу же отпало: за день до несчастья он уехал. Да, пожалуй, ему и в голову не приходило, что у жены есть любовник.
Выходит, о супружеской мести не могло быть и речи. Что же тогда? Роковая случайность? Случайность, в скрытых нитях которой произошло короткое замыкание, ставшее причиной лесного пожара?
Рубен Хименес категорически отметал такое объяснение, Его насторожила одна подробность: заживо сгорела очень хорошенькая женщина, и что самое главное - американка. Это навело Хименеса на мысль, что здесь можно обнаружить материал, представляющий исключительный интерес Для читателей бульварных журналов. И он решил заняться этим делом.
Это и заставило его однажды утром покинуть Гуаякиль.
Это и привело его к месту трагического происшествия.
Пожар вспыхнул в непролазных дебрях сельвы, где растут ценнейшие породы строевого леса: гуайяко, печиче, лавр, каньяфистола - всех не перечесть. И еще знаменитое бальзовое дерево - теперь уже большая редкость в лесах Эквадора. Там в маленьком местечке Бехука жили лесорубы, которые работали на экспортную гуаякильскую лесокомпанию.
Компания была недовольна качеством леса, поступавшего из Бехуки, и туда срочно откомандировали техника-эксперта Уолта Хилса - молодого американца родом из Колорадо. Ему было поручено осмотреть лесосеки, проверить клеймение деревьев и дать необходимые указания.
В сельву Хилс прибыл вместе с молодой женой. Они поселились в Бехуке, в специально выстроенном для них домике.
Каждую неделю Хиле уезжал на соседние участки, принадлежавшие компании. Он отсутствовал по два, а то и по три дня, и жена его оставалась на попечении надсмотрщиков.
По рассказам лесорубов, Жоан Хиле была редкой красавицей. Белокурая, стройная, глаза зеленые, кожа золотистая, как у спелого апельсина. Не женщина, а картинка.
К тому же она была отважна, как дерзкий мальчишка, и любила полную опасностей жизнь сельвы любовью смелого искателя приключений. Это делало Жоан еще более привлекательной.
Все эти сведения Хименес получил безо всякого труда, сразу же по приезде в Бехуку.
Зато остальные подробности стоили ему неимоверных усилий. Пока он докопался до истины, с него сошло семь потов, и ему пришлось пустить в ход всю свою изобретательность и сноровку репортера.
Хосе Кастро ничего не знал. Не будь тростниковой водки под рукой, он бы договорился до того, что и вообще в глаза не видел жены гринго. Но хмель чуть-чуть развязал ему язык. Рубен Хименес мигом это заметил и, когда Кастро как следует нагрузился, спросил:
- А что, хороша была жена у гринго, парень?
Вальщик причмокнул губами, словно отведал какое-то лакомство:
- Язык проглотишь! Никогда не видел такой женщины!
Больше Хосе Кастро ничего не знал. И больше ничего не сказал.
Руфино Мансо - крепкий мужчина лет сорока, и негр Хесукристо Оларте в один голос уверяли репортера, что Проаньо, любовник Жоан, который сгорел вместе с ней, не человек, а гнусная тварь, и бог непременно должен был его покарать.
- Такая смерть в самый раз для Проаньо, - говорил Мансо.
- У него душа чернее моей кожи, - поддакивал Хесукристо.
- Ее, наверно, в самой преисподней смолили.
- А вы что же, не ладили с Проаньо? Он, должно быть, насолил вам? - допытывался Рубен Хименес.
- Нам-то? С нами он не связывался: ему бы это даром не прошло… - разом ответили оба.
И вместе с лютой ненавистью в их голосах сквозило брезгливое презрение.
Хонас Барсола походил на старого ощипанного попугая. Он был старше всех и уже давно жил в этих краях.
Этот человек, сдержанный и степенный, любил выражаться мудрено, обиняком.
- Так было и так будет… Да, мой мальчик. За хорошую дичь дорого платят. Если вам, к примеру, приспичило поесть оленины? А? Ведь охота на оленя - страшное дело. Того и гляди, сорвешься со скалы, и… верная смерть. Вот так, надо быть, и с покойничком приключилось…
Леон Луис был кривоногим коротышкой - почти карлик. Его прозвали Горбуном, хотя у него вовсе не было никакого горба. Рубить лес его не брали: поручали обмерять срубленные деревья и ставить клеймо.
- Один раз я видел, как она купалась, - сказал Луис, похотливо и злобно улыбаясь. - Я за дерево спрятался! Вот это да!
И чтобы этот ублюдок Проаньо спал с ней? Бывает, правда, повезет некоторым ни за что ни про что. Но бог справедлив. Он наказал Проаньо по заслугам… потому что бог всегда наказывает тех, кому слишком везет…
Арменио Нуньес выглядел много старше своих лет. Он производил впечатление человека, который прожег свою молодость. И теперь ему все опостылело - даже сама жизнь. Он всегда был угрюм и печален. Говорил вяло, неохотно, и казалось, что им владели какие-то далекие-далекие мысли. Зато взгляд его - острый и цепкий - проникал в душу, как стальной клинок.
Рубен Хименес с самого начала пытался завоевать расположение этого странного, непроницаемого человека. Он искал с Арменио встречи, не упускал случая называть его запросто по имени, чтобы сойтись с ним покороче.
Чутье подсказывало Хименесу, что именно Арменио даст ему ключ к тайне, которую он хотел раскрыть во что бы то ни стало.
- А как по-вашему, Арменио, пожар возник случайно?
- Да, сеньор инспектор.
(Чтобы не вызвать ничьих подозрений, репортер предусмотрительно договорился с лесокомпанией в Гуаякиле и приехал в Бехуку под видом инспектора.)
- Но вам ли не знать, Арменио, что пламя не вспыхнет по точно очерченному кругу? Такого не бывает.
Арменио метнул в репортера острый взгляд, от которого все леденело внутри.
- Бывает, сеньор инспектор. От ветра зависит. Ветер, он все может.
Слово "ветер" Арменио произносил как-то на свой лад, и оно резало воздух, как свист кнута. Ясно было: не о привычном, знакомом ветре шла речь. А о чем-то скрытом. О судьбе или мести. Что-то грозное прятал Арменио Нуньес за этим словом.
Ввее-тер…
- Она была что твоя кобылка - рыжая, золотистая…
- Сущий ангел… Видали вы в церкви ангелов? Ну вот, и она точно такая.
- Не женщина - загляденье!
- А когда она одевалась в узкие брюки? Вот где красота. Все при ней.
- А когда купалась?
- Она нагишом купалась.
- Я видел.
- И я тоже.
- И я.
- Вон там, за поворотом, она и купалась, где заросли.
- А до чего у нее было белое тело, ну прямо как…
- Как сметана.
- Да нет, как луна… вот-вот точно, как луна.
- Ну уж сказал! Кожа у нес была золотая, как у спелого апельсина.
- Нет, нет… такого я не видел. Я видел ее нагишом. Она белая, как луна. Особенно ноги. Я-то видел ее ноги. Ого-го!
- Эх!
- А мужу какая беда. Подумать только!
- Гринго он тупоумный. Вот и все.
- Правильно. Он не стоил того, что имел.
- Точно. Дал бог лошадь безногому.
- Свинья он поганая…
- А уж любовничек! Вот страшилище. Истинное привидение. Охо-хо!
- А она, значит, красавица была?
- Мало сказать - красавица.
- Охо-хо.
- Но у них с этим Проаньо ничего не было.
- Проаньо се целовал.
- Ну и что же, пусть целовал. А все-таки он с ней не спал, благодарение господу.
- Ты-то откуда знаешь?
- Я? Я видел. В ту самую ночь… да. Может, у них бы все и получилось. Но огонь поспел в самую пору. Только Проаньо в дом пробрался, а тут и пожар… Я же все видел.
- А как же ты сумел увидеть?
- Я?.. Я подсматривал… Проаньо на четвереньках к дому подполз, чтобы никто не заметил. И почему его змея не покусала?.. Самая полночь была, когда он вошел в дом…
- А тут еще ветер подул, и такое занялось!..
- Ну откуда тебе-то знать. Откуда?
- Я тоже подглядывал.
- Охо-хо.
Теперь и в их захмелевших головах бушевал такой же неистовый огонь, что и тот, который недавно разожгла в спящей сельве безумная человеческая ярость.
Той ночью - с тех пор уже минуло три месяца - лесорубы сидели у большого раскидистого матапало, на стволе которого каждый вырезал свое имя, а заодно и имя приятеля, не знавшего грамоты.
Издавна так повелось: после чашки кофе лесорубы собирались возле тысяченогого великана, чтобы выкурить трубку, посудачить, потолковать о делах, прежде чем отправиться на ночной отдых под тростниковый навес. В сумерках, под покровом надвигающейся ночи все были равны - и надсмотрщики, и пильщики, и подсобные рабочие.
Обычно не расходились до темноты, а потом, сломленные усталостью, полусонные плелись под навес. Этой ночью они что-то засиделись у костра, где разогревался вчерашний кофе.
Разговор то и дело обрывался, и наступала тягостная, непривычная тишина.
Поговорить, припомнить какую-нибудь интересную историю - не было для них большего удовольствия. И у каждого имелся свой запас уже изрядно потрепанных историй, которые он любил повторить при случае хоть в сотый раз.
Этой ночью все было по-другому. Казалось, они чего-то ждали, погруженные в мрачное молчание.
Внезапно тишину нарушил Хонас Барсола, тот, что походил на старого попугая.
- Лучше бы сказать все мужу… ведь.
- Да что он может! - оборвал его на полуслове Арменио Нуньес.
- Гринго он пустоголовый!
- Он бы мог увезти ее отсюда…
- Ну нет… увозить не надо… Уж что-нибудь другое, а увозить не надо, - разволновался Горбун.
- Да он и не увезет, где ему сообразить.
- Охо-хо!
Снова наступила тишина. Долгая. Тревожная. Тягучая.
- А почему нам самим не сквитаться с Проаньо, - предложил негр Хесукристо Оларте. - Так ведь честнее. Я берусь.
- Вот это по-мужски… Я согласен идти с тобой, - поддержал его мулат Мансо.
- Ну заладили! - раздался злобный окрик Арменио. - Завели старую песню. Сколько раз вам объяснять? Не будет так, слышали? Зачем лезть в грязное дело? Зачем рисковать? Мне так ни к чему. Я вам верно говорю… Рук марать не следует.
- А ну как грязный Горбун все наврал? - засомневался вдруг надсмотрщик Бенитес.
Луис Леон озлился:
- Во-первых, никакой я не горбун, а во-вторых, совсем не грязный… И я все слышал своими ушами… В полдень это было. Проаньо, значит, говорит ей "когда?". А она, значит, подумала, помолчала немного и отвечает: "Сегодня ночью, когда заснут эти типы". (Выходит, она нас типами назвала.) "Я, говорит, буду ждать тебя дома". Вот ей-ей. А потом они поцеловались. Я все сам видел и слышал… Вон там, возле того здорового ананаса все и было и еще…
Чья-то тень встала из-за кустов и двинулась к людям.
- Уже, - раздался шепот. - Проаньо у нее в доме.
Арменио Нуньес резко поднялся. За ним все остальные.
Зажгли от костра длинные ветви, которые вспыхнули, как настоящие факелы. И пошли гуськом, словно фантастическая процессия, словно тени грешников: говорят, они бродят по здешним горам в поисках навеки потерянной дороги.
Хонас Барсола поучал:
- Надо обложить поленьями со всех сторон. Ни одной бреши не оставляйте. Тащите хворосту побольше и поджигайте кустарник.
- Да не ори, старик! Сами знаем, что делать, - огрызнулся Арменио Нуньес, который возглавлял шествие.
- А ну-ка, несите водки, - приказал Барсола.
Из-под навеса выкатили бочонок. Тут же откупорили. Звякнули кружки… Выпили много.
Наверно, Горбун и забрался на верхушку матапало: он-то и знал больше других. А может быть, и не он.
Огонь вспыхнул вокруг домика, где находилась жена Хилса со своим возлюбленным. И маленькую площадку стиснул пылающий обруч. С дерева пламя перекинулось на крышу, и в одно мгновенье дом заполыхал) как гигантский факел.
Сначала выбежала женщина. Она была нагая. В красных отсветах лесного пожара сверкало се молочно-белое тело.
Вслед за ней появился темнокожий Проаньо.
Пламя надвигалось со всех сторон, неумолимо сужая круг. Мужчина обхватил руками женщину. Казалось, что он пытается укрыть ее своим телом от разбушевавшегося огня, который теперь, набравшись сил, огромными красными языками лизал темноту.
От резкого порыва ветра пламя стеной нависло над несчастной женщиной, над ее возлюбленным и над их последним объятьем.
Она упала на колени. Он оставил ее, пытаясь найти какую-нибудь лазейку. Потом вернулся и поднял ее с земли.
Все скрылось за густым дымом. Лишь доносился страшный, надсадный кашель.
И крики.

Если память мне не изменяет - редакция журнала не приняла рукопись рассказа "Сельва в пламени". Кажется, там потребовали фотографии, которые бедняга Хименес не мог раздобыть.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments