germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

СТЕФАН ГРАБИНСКИЙ

БЕЛЫЙ ВЫРАК
(быль из жизни трубочистов)

был я в те поры еще молодым подмастерьем, вот как вы, любезные мои, и работа ладно спорилась у меня в руках. Мастер Калина – упокой, Господи, справедливую душу его – не раз говаривал: тебе, мол, первому после меня надлежит заступить мастером, и величал меня не иначе, как гордостью цеха трубочистов. И в самом деле, ноги у меня были сильные, а локтями я упирался в дымволоке крепко – мало кто так умеет.
На третьем году службы получил я в помощь двух молодых парней и начал обучать их ремеслу. Вместе с мастером было нас семеро; кроме меня Калина держал еще двух подмастерьев и трех учеников на подручных работах.
Жили мы дружно. В праздники и воскресные дни собирались всей братией у мастера потолковать за пивом, а зимой – около печки за горячим чаем, песни пели, все новости обговаривали, смотришь, нежданно-негаданно вечер спустился, будто гиря со щеткой в обрывистую горловину печного дымохода. (- щетку в дымоход опускали с гирей – для лучше проходимости. – germiones_muzh.)
Калина – человек грамотный, разумный, свет повидал, не один дымоход, как говорится, вычистил. Был немного философом, книги весьма даже уважал, газету для трубочистов издавать собирался. Однако в делах веры не мудрствовал лукаво, а, как быть положено, с покорностию почитал Святого Флориана, нашего покровителя.
После мастера прилепился я всей душой к младшему подмастерью, Юзеку Бедроню, – парнишка чистое золото, полюбился он мне за доброе, приветное, как у ребенка, сердце. Да недолго пришлось радоваться дружбе с милым пареньком!
Другой товарищ наш, угрюмый молчун Осмулка, держался замкнуто, веселья сторонился, а работник из него знатный был и заядлый. Калина ценил его чуть не выше всех, на люди все его тянул, да без особого успеха.
Зато вечерами у мастера Осмулка сиживал охотно в темном своем углу, все на свете забывая про былое слушал и верил той были неукоснительно.
Никто не умел так рассказать, как наш "старик". Историями да сказами – один другого интересней, – не запнувшись, сыпал: кончал одну историю, начинал другую, приплетал третью, и – на весь вечер. И в каждой бывальщине своя глубокая мысль, сокровенная, для отвода глаз шутками-прибаутками расцвеченная. Только вот мы тогда молоды да глупы были, из сказов его чему посмешнее радовались, на безделицы словесные, для сокрытия главного приправленные, и попадались. Один Осмулка проницательный в самую сердцевину "сказок" Калиновых вникал и все за правду почитал. Потому как мы-то промеж себя потихоньку все эти россказни называли "небылицами". Интересные речи наш мастер вел: страшно порой, мороз пробирал, волосы на голове со страху шевелились, а все ж таки – "сказки" да "небылицы". Вот жизнь-то и наказала нас вскорости, и глянули мы на его сказки другими глазами…
Как-то в середине лета на вечерние наши побасенки не пришел Осмулка, до самой ночи так и не явился в свой темный угол за буфетом.
– Наверняка где-нибудь с девушками хороводится, – пошучивал Бедронь, хоть и знал, Осмулка – парень стеснительный, с женщинами не больно-то шуры-муры разводить сподручен.
– А ну тебя, не болтай лишнего, – одернул его Калина. – Малохольный он у нас, небось дома медведем, как в чащобе, залег и лапу сосет.
Вечер тянулся вяло и грустно – самого усердного слушателя впрямь недоставало.
На следующий день забеспокоились мы не на шутку: Осмулка на работу к десяти утра, как положено, не вышел. Подмастерье-то, видать, заболел, всполохнулся Калина и отправился навестить его. Да застал одну старушку мать, озабоченную отсутствием сына: Осмулка как ушел накануне утром, так по сю пору ни слуху ни духу о нем.
Калина порешил на розыски самому отправиться.
– Осмулка – сумасброд. Бог его знает, что натворил. Может, где хоронится?
Понапрасну искал его мастер до полудня. А после вспомнил – накануне предстояла подмастерью работа в старом пивоваренном заводе за городом, и направился туда разузнать, что и как.
И в самом деле: был вчера с утра подмастерье в пивоварне, вычистил дымоход, а за платой не явился.
– В котором часу работу кончил? – расспрашивал Калина седого как лунь старика в дверях какой-то пристройки на дворе пивоварни.
– Ничего не ведаю, пан мастер. Ушел парень тайком, мы и знать не знали – спешил, видать, больно, к нам и за расчетом не заглянул. Улетучился парень, что твоя камфора.
– Гм, – проворчал Калина задумчиво. – И всегда-то чудак-чудаком. Хорошо ли хоть работу сделал? Как сейчас? Тяга нормальная?
– Да не больно-то. Невестка жаловалась поутру – опять печь дымит. Ежели и завтра дымить зачнет, попрошу уж вас заново прочистить.
– Сделаем, – отрезал мастер сердито – как это недовольны его подмастерьем, – и всерьез озаботился отсутствием всяких вестей о парне.
Вечером собрались мы на совместную трапезу расстроенные и рано разошлись по домам. Назавтра все то же: про Осмулку ни слуху ни духу – будто камень в воду.
После полудня с пивоварни прислали паренька с заказом вычистить дымоход – коптит как дьявол.
Бедронь отправился около четырех. И не вернулся. Я работал в другом месте, когда Калина его посылал, и ничего не знал. Увидев под вечер серьезные лица товарищей и мастера – хмурого, чернее тучи, я испугался: кольнуло недоброе предчувствие.
– Где Юзек? – Я понапрасну высматривал Бедроня среди собравшихся.
– Не вернулся с пивоварни, – мрачно отрезал мастер.
Я вскочил, да Калина силой усадил меня на место:
– Одного не пущу. Хватит. Завтра с утра отправимся вместе. Лишенько, а не пивоварня. Уж я вычищу им дымоход!
Заснуть так и не удалось. Едва рассвело, надел я кожаный кафтан, туго стянул пояс застежкой, натянул на голову подшлемник с зажимами и, перебросив через плечо щетки с гирями, постучался к мастеру.
Калина ждал.
– Возьми-ка топорик, – протянул он вместо приветствия, видать, только что наточенный топорик. – Скорее пригодится, чем щетки да скребки.
Я молча захватил инструмент, и мы поспешили к пивоваренному заводу.
Прекрасное августовское утро, тишина такая, аж звенит в ушах, город еще спит. Миновав рыночную площадь и мост через реку, повернули бульварами влево и вышли на обсаженную тополями дорогу за город.
До пивоварни путь неблизкий. Через четверть часа быстрой ходьбы сошли с дороги и напрямик через покосы срезали путь к пригородной рощице. В отдалении над ольшаником показались медные крыши пивоваренных строений.
Калина стянул с головы подшлемник, перекрестился и, беззвучно шевеля губами, начал читать молитву. Я шел рядом и молчал – не хотелось мешать ему. Скоро мастер надел подшлемник, крепко стиснул топорик и тихо повторил:
– Лишенько, а не пивной завод. Пива уж лет десять не варят. Старая развалина и только. Последний пивовар, Розбань, говорят, обанкротился, да с горя повесился. Семья за бесценок продала городу строения, весь инвентарь и уехала. Преемник до сих пор не объявился. Котлы и машины наверняка никудышные, устарели совсем, а новые поставить не всякий сподобится – рисковать кому охота!
– А кто же велел чистить трубу? – спросил я с облегчением – наконец-то угнетающее молчание было нарушено.
– Говорят, какой-то садовник из пригорода с месяц назад почти задаром въехал в пустующую пивоварню с женой и стариком отцом. Помещений много, места хватает, там и несколько семей разместиться найдут где. Верно, переехали во внутренние комнаты – там потеплее, да и не такое запустение, – и живут себе задешево. А тяги у них нету, потому как старые трубы здорово сажей забиты. Давно не чистили… Не люблю я эти старые закоптелые трубы, – добавил он, задумчиво помолчав.
– А почему? Работы с ними больше?
– Глуп ты еще, молод. Боюсь я их – понимаешь? Боюсь я старых, годами не тронутых щетками, не чищенных скребками черных пропастей, – разобрать лучше такой дымоход и сложить новый, чем людей нанимать чистить.
Я глянул на Калину. Лицо его странно исказилось страхом и каким-то затаенным отвращением.
– Да что с вами, пан мастер?!
А он, ничего не замечая, продолжал говорить, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой.
– Опасны такие завалы сажи в узких темных горловинах, куда и солнце-то не заглядывает. Сажа, она опасная не только потому, что легко загорается. Да, не только… Мы, трубочисты, – слышь? – всю жизнь боремся с сажей, не даем скопиться залежам, чтоб не полыхнуло, копоть, она вероломная, дремлет до времени во мгле печной бездны, в духоте дымоходных обрывов, притаилась и ждет своего часа – мстительная и злобная. Никогда не знаешь, когда и что она породит.
Калина замолчал и взглянул на меня. Хоть я и не понял его слов, но убежденность и страх передались и мне. Мастер улыбнулся доброй, открытой улыбкой и, чтобы подбодрить меня, добавил:
– Может, все мои страхи – пустое, и здесь просто недоразумение. Не вешать носа! Сейчас все узнаем. Пришли.
И в самом деле, мы были уже на месте. Через широко распахнутые ворота вслед за мастером я вошел на большой двор, окруженный заводскими строениями со множеством дверей. В одной из пристроек на пороге сидела жена садовника с ребенком у груди, к притолке прислонился ее муж. Увидев нас, мужчина смешался и с явно озабоченным видом поспешил навстречу:
– Вы к нам, верно, по поводу печи?
– Само собой, – холодно ответил мастер, – к вам, только не из-за какой-то там печи, а из-за моих людей, посланных чистить дымоход.
Садовник совсем растерялся и не знал, куда глаза девать.
– Мои подмастерья до сих пор не вернулись! – с яростной угрозой закричал Калина. – Что случилось? Вы в ответе за них!
– Пан мастер, – забормотал садовник, – мы и сами ума не приложим, что бы с ними такое приключилось. Сперва думали, с первым все в порядке, а ныне вот насчет второго тоже ничего не понимаю. Вчера после полудня при мне влез в коренной дымоход через дверцу в стене; поначалу-то слышно было, как работал скребками; я дождаться хотел, пока парень кончит работу, да меня кликнули в усадьбу. Ушел на несколько часов, а как вернулся, насчет печи и вашего подмастерья и не вспомнил. Давно, мол, уже вернулся в город, на ночь вентиляционную дверцу в стене закрыли. А сейчас, как вас увидел, сделалось не по себе: упаси Боже, не случилось ли чего с парнем; а как первый-то подмастерье? Господи, неужто пропал? Только что ж такое с ними попритчиться могло, пан Калина? Что делать? Чем пособить?.. Я тут совсем ни при чем, – бормотал он, беспомощно разводя руками.
– Хоть бы дверцу в стене не закрывал, ты, раззява! – яростно рявкнул Калина. – За мной, Петрусь! – приказал он, схватив меня за плечо. – Нельзя терять ни минуты. Скорее, где эта дверца в дымволок?
Испуганный хозяин повел нас в дом на кухню.
– Вон, в углу, – показал он на квадратную дверцу в стене. Калина направился было к ней, но, я опередив его, поспешно рванул задвижку и открыл лаз.
Пахнуло гарью, на пол посыпалась сажа.
Не успел мастер помешать, как я уже встал на колени в лазе и уперся руками в стенки, чтобы начать подъем.
– Пусти меня, чумовой! – раздался за моей спиной гневный голос Калины. – Мое дело, а ты приставь лестницу к крыше и лезь наверх к трубе.
Впервые я тогда ослушался мастера. Ярость и желание узнать правду любой ценой толкали на неповиновение.
– Нет уж, пан мастер, вы сами покараульте у трубы на крыше! – крикнул я в ответ – Обещаю, без вашего сигнала не стану подниматься.
Калина выругался и волей-неволей уступил моей команде – я услышал удалявшиеся шаги. Тогда я крепче затянул под подбородком платок с шелковой прокладкой для защиты рта и носа, поправил пояс и крепко ухватил топорик. Вскорости, и двух молитв не успеть прочитать, у колена дымволока, дальше выходившего прямо на крышу, раздался стук спущенного на веревке ядра: Калина подавал условный знак.
Я тут же на четвереньках пробрался к колену и, нащупав ядро, трижды потянул за веревку, давая знать, сигнал, мол, принял, начинаю подъем.
Миновав колено, я выпрямился, инстинктивно заслоняя голову поднятым топориком.
Дымоход был широкий – вполне можно пролезть, – покрытый толстенным слоем копоти. Здесь внизу, на самом дне, сажа прикоптела к стенкам, и целые пласты легко возгоравшихся кристалликов отливали холодным металлическим блеском в тусклом свете, едва проникавшем сверху.
Я глянул вверх, туда, где вертикальные стенки трубы сходились в прямоугольник, сияющий дневным светом, и задрожал.
Надо мной, несколькими футами выше поднятого топорика, притаилось что-то белое, снежно-белое, и не спускало с меня огромных желтых совиных глаз.
Огромная тварь, полуобезьяна-полужаба, держала передними перепончатыми, когтистыми лапами что-то темное, похожее на человеческую руку, бессильно откинутую в сторону, а рядом, на соседней стенке, вырисовывался странно скорченный силуэт тела.
Обливаясь холодным потом, я уперся ногами в боковые стенки и немного продвинулся вверх. И тогда на морде твари разверзлась длинная, от уха до уха, щель, раздался странный, хищный звук, – тварь скрежетала зубами, как обезьяна. Мои движения, по-видимому, потревожили страшилище, и оно изменило положение – в темень ворвался яркий солнечный луч и осветил ужасную картину.
Каким-то чудом удерживаясь на стенке, – прилепилась, видно, присосками лап, – мерзкая тварь крепко обхватила тело Бедроня; покрытые белым пушистым мехом задние лапы стиснули крест-накрест ноги жертвы, а вытянутый, как у муравьеда, хобот жадно присосался к виску несчастного.
От ярости передо мной все поплыло в красном тумане, и, позабыв о страхе, я поднялся еще на несколько футов. Белое чудище, явно обеспокоенное, стригло ушами и скрежетало сильнее, но с места не сдвинулось.
Тварь делала отчаянные усилия, стараясь спрыгнуть на меня или ускользнуть наверх по дымоходу. Да рывки были какие-то тяжелые, вялые, словно пьяные. Тварь оцепенела, точно питон, заглотивший жертву, отяжелела, как пиявка, насосавшись крови, таращила на меня круглые выпуклые глазищи и угрожающие скрежетала…
Бешеный гнев подавил всякий страх. Я размахнулся что есть сил и обрушил топор на отвратительный белый череп.
Удар был сильный и меткий. В тот же миг огромные глазищи погасли, что-то задело меня в стремительном падении, внизу раздался глухой стон: странное существо рухнуло вниз, увлекая за собой свою жертву.
Меня затрясло от омерзения, спуститься вниз и разглядеть тварь... потом... сейчас не могу...
Оставалось одно – подняться наверх, на крышу. Впрочем, я уже оказался недалеко от трубы, а с крыши меня звал Калина.
Я быстро начал подъем, изо всех сил упираясь ногами и локтями в стенки дымохода. Вдруг меня охватил панический ужас: несколькими футами выше на вделанном в стену крюке висело неестественно иссохшее тело Осмулки.
Невиданно худое – буквально кожа да кости, – закопченное дымом, напряженно вытянутое, словно струна, сухое и твердое, как деревянное.
Трясущимися руками я снял останки с крюка (- однако крепенький трубочист. Твердый мальчик: своих не оставляют – так и надо. Снимаю шляпу. – germiones_muzh.) и, обвязав веревкой от ядра, подал знак Калине, дважды дернув веревку.
Через несколько минут я оказался на крыше, мастер, уже отвязавший тело Осмулки, встретил меня мрачный, нахмуренный.
– Где второй? – спросил коротко.
Я рассказал.
Когда мы осторожно спустили по лестнице тело Осмулки, Калина спокойно сказал:
– Белый вырак. Это он, я так и думал, что он.
Мы молча прошли через сени, через две комнаты в кухню. Нигде ни души: семейство садовника потихоньку сбежало куда-то, видно во флигель.
Положив тело Осмулки у стены, мы подошли к лазу в стене. Из дверцы торчали босые, окоченелые ноги.
Вытащили тело другого нашего несчастного товарища и положили на полу рядом с Осмулкой.
– Видишь маленькие ранки на висках у обоих? – спросил Калина глухо. – Это его знак. Так он убивает свою жертву. Белый вырак, белый вырак, – твердил он.
– Надо бы добить, – сказал я со злобой. – Вдруг не сдох.
– Сомневаюсь. Он свое получил – не переносит света. Впрочем, посмотрим.
Заглянули в отдушину. Калина принялся что-то вытаскивать…
Белый ком медленно спускался из темноты дымохода, снежно-пушистое руно уже находилось у самой вентиляционной дверцы.
Но приближаясь к свету, белый ком таял. Когда, наконец, Калина вытащил шест, на железном наконечнике висел небольшой молочно-белый клубок какого-то странного вещества: кристаллики напоминали мелкие лепестки и казались пушистым, легким белым мехом либо пухом или мелом – точь-в-точь ком сажи, только ослепительно белый, снежно-белый…
Внезапно клубок соскользнул с крюка и упал на пол. В мгновение ока клубок сделался угольно-черным, и у наших ног рассыпалась большая, металлом отливающая куча черной, как смола, сажи.
– Только и осталось… – задумчиво шепнул Калина.
И немного погодя, будто разговаривая сам с собой, добавил:
– Сажа тебя породила, в сажу и обратишься.
Положив на носилки останки наших товарищей, мы направились в город. На следующий день у меня и у мастера Калины по коже пошла какая-то странная сыпь. Все тело покрылось большими белыми пупырями, словно перловыми крупинками, продержалась сыпь несколько дней. И вдруг неожиданно и быстро исчезла.
Subscribe

  • миртовый апельсин - гриб из Океании

    этот элегантный, эксцентричный экзот растет исключительно на ветвях Nothofagus cunninghamii - древа семейства миртовых в лесах Австралии и некоторых…

  • грибы с мёдом

    после дождичка в сёднишний четверг грибы должны просто переть! Из земли. На медовый Спас попробуйте их с мёдом. Сначала найдите:) Лучше не на рынке,…

  • гриб "пальцы дьявола"

    - растет на Тасмании и в Новой Зеландии. Научные названия Антурус Арчера, Clathrus archeri. В хвойных лесах и лугах, иногда даж в песках с сентября…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments