germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

Categories:

НАГИБ МАХФУЗ

ЗААБАЛАВИ

в конце концов я пришел к убеждению, что нужно найти шейха Заабалави. Это имя я впервые услышал в популярной песенке моего детства:
Что случилось, что стряслось, о шейх Заабалави?
Мир вверх дном перевернулся, вид и облик потерял…

Неудивительно, что однажды мне пришло в голову, как бывает у детишек, вступивших в пору бесконечных вопросов, спросить о нем у отца.
— Кто такой Заабалави, отец?
Отец поглядел на меня недоверчиво, как будто взвешивая, способен ли я понять его слова, однако ответил:
— Да снизойдет на тебя его благодать, он — истинный божий святой, избавляющий от страданий и невзгод. Если бы не он, я давно бы умер в нужде…
И в последующие годы мне довелось не раз слышать от него похвалы этому доброму святому и рассказы о его милостях и чудесах.
Шло время, оно приносило с собой разные болезни, но от хворей находились лекарства — без особых хлопот и по сходной цене. Теперь же настала очередь недуга, от которого, как видно, не было избавления. Перепробовав безуспешно все средства, я совсем было потерял надежду. Но тут мне вдруг вспомнилось то, что я случайно слышал в далеком детстве. Отчего бы мне, спросил я сам у себя, не поискать шейха Заабалави?
Память подсказала, что отец когда-то познакомился с ним в квартале Гафар в доме у шейха Камара, одного из тех, кто вершит правосудие в шариатском суде. Туда я и отправился.
У дверей я на всякий случай спросил уличного продавца бобов о шейхе.
— Шейх Камар?! — воскликнул тот, вытаращив на меня глаза. — Да он уехал из этого квартала бог знает когда! Говорят, он живет теперь в Гарден-сити, а контора его помещается на площади Аль-Азхар (- здесь всё – в Каире. - germiones_muzh.).
В поисках адреса конторы я погрузился в телефонную книгу, нашел и тотчас отправился в здание Торговой палаты, где теперь располагался шейх. Когда я спросил о нем, меня провели в кабинет, который как раз покидала благоухающая дорогими духами красотка. Хозяин кабинета встретил меня профессиональной улыбкой, жестом указал на уютное кожаное кресло. Сквозь подошву ботинок ноги мои ощущали ласку роскошного ковра. Сидевший за столом был облачен в корректный европейский костюм, курил сигару. Его манеры, лицо выдавали довольство собой, своим достатком и миром. Взгляд, исполненный радушия, не оставлял сомнений, что во мне этот преуспевающий делец видит будущего клиента, и я почувствовал неловкость, стыд за свое вторжение, за покушение на его драгоценное время.
— Располагайтесь, будьте как дома! — сказал он, вызывая меня на разговор.
— Я — сын вашего старого знакомого шейха Али ат-Татави, — выпалил я, чтобы положить конец своему двусмысленному положению.
Радушие на его лице подернулось тенью безразличия, однако, по-видимому, он еще не потерял надежды заполучить клиента.
— Храни Аллах его душу, это был прекрасный человек, — вымолвил он.
Боль, таившаяся внутри, не давала мне уйти, я решил сделать попытку:
— Отец говорил мне о благочестивом святом по имени Заабалави, которого он встречал в доме вашей чести… Ах, сударь, он мне очень нужен, — если, конечно, он еще среди живых.
Апатия разливалась по его лицу все шире, поглощая все эмоции. Я не удивился бы, если бы он выставил меня за дверь, а со мной вместе и всякое воспоминание о моем отце.
— Это было очень давно, — проговорил он тоном, явно показывавшим, что прием окончен, — и я его едва припоминаю.
Я встал с кресла, чтобы успокоить хозяина, но, уходя, все же спросил:
— А правда он был святым?
— Мы смотрели на него как на чудодея.
— Где же его теперь найти? — спросил я, сделав еще шаг в направлении двери.
— Насколько мне известно, Заабалави ютился в общежитии Биргави при Аль-Азхаре (- исламский университет. – germiones_muzh.), — ответил он, перебирая какие-то бумаги на столе, всем своим видом показывая, что больше рта не раскроет. Кланяясь и рассыпаясь в благодарностях и извинениях, я покинул комнату. В голове у меня от смущения стоял шум, так что я не слышал, что происходит вокруг.
Я отправился в общежитие Биргави, расположенное в старом, густонаселенном квартале. Оказалось, что время поглотило почти все здание, оставался только ветхий фасад да дворик за ним, якобы находившийся под присмотром — на самом-то деле его использовали как помойку. В заколоченной входной нише расположился с лотком старинных книг по теологии и мистицизму какой-то невзрачный паренек, еще неоперившийся юнец.
На вопрос о Заабалави он поднял на меня узкие воспаленные глаза и с недоумением сказал:
— Заабалави! Благодатные небеса! Когда же это было?! Да, верно: он жил в этом доме, пока в нем еще можно было жить, сиживал вот здесь и рассказывал мне о старине… Но где его сейчас искать?
Огорченно пожав плечами, он отошел, чтобы обслужить появившегося покупателя. А я двинулся дальше — расспрашивать окрестных лавочников. Одни — и таких было немало — ничего о нем не знали, даже имя им было незнакомо, другие элегически вспоминали счастливые времена, проведенные с ним, но понятия не имели, где он теперь, третьи открыто насмехались над этим человеком, называли его шарлатаном и советовали мне лучше обратиться к врачам — будто я к ним никогда не ходил! Так мне и пришлось вернуться домой ни с чем.
Дни летели, как невидимые пылинки, и страдания мои усиливались, — я понял, что долго не протяну. Снова я припомнил Заабалави, и надежда на его благость затеплилась во мне. Тогда мне пришло на ум обратиться к шейху квартала. Господи, это же так просто, с этого надо было начинать! Комнатенка этого шейха была похожа на тесную лавку, но в ней был телефон и письменный стол, за которым я его и застал. Поверх галабийи на нем был надет пиджак. Я подождал, пока уйдет посетитель, с которым он беседовал. Про себя я решил, что с этим шейхом надо разговаривать просто.
Прошло совсем немного времени, и шейх приветливо пригласил меня сесть.
— Мне нужен шейх Заабалави, — проговорил я, отвечая на его вопрос о цели моего прихода.
Он посмотрел на меня с некоторым удивлением — примерно так же глядели все, кого я спрашивал прежде.
— Во всяком случае, — сказал он, сверкнув в улыбке золотыми зубами, — он еще жив. Но вся загвоздка в том, что у него нет постоянного адреса. На него можно натолкнуться, прямо выйдя отсюда, а можно искать месяцы — и все безуспешно.
— Так даже вы не можете найти его?!
— Даже я. Про него ничего нельзя загадывать, но слава Аллаху, что он еще жив!
Он пристально поглядел на меня и прошептал:
— А что, совсем дело плохо?
— Да.
— Да поможет тебе Аллах! Но давай подойдем к этому рационально.
Он развернул лист бумаги и с неожиданной быстротой и ловкостью набросал на нем полный план района, отметив все кварталы, улицы, переулки, проходы и площади. Посмотрев с удовольствием на свое произведение, он перешел к объяснениям:
— Здесь жилые дома, это — квартал парфюмеров, это — медников, вот полиция, а это — пожарники. С планом легче ориентироваться. В кофейнях надо искать особенно тщательно, а также в местах, где собираются дервиши, в мечетях и молельных домах и еще у Зеленых ворот. Иногда он скрывается среди бродяг, тогда его не узнать. Сам-то я несколько лет его не видел. Дел у меня всегда полно, и только твои расспросы вернули меня во времена счастливой юности.
Я уставился на набросок, не зная, что делать. Тут зазвонил телефон, и он поднял трубку.
— Бери, — пододвинул он ко мне бумагу, довольный собственной щедростью. — Слушаю. К вашим услугам.
Свернув план, я вышел на улицу и отправился бродить по кварталу. Я шел от площади к площади, от улицы к улице, спрашивая о шейхе всех, кто мне казался старожилом. Наконец владелец гладильни сказал мне:
— Иди к каллиграфу Хасанейну в квартале Умм ал-Гулам, они ведь были друзьями.
И я отправился в Умм ал-Гулам. Старика Хасанейна я нашел в узком и глубоком ущелье — лавке — согнувшегося над работой. Лавка была забита вывесками, банками с краской, насквозь пропитана странным запахом — смесью клея и благовоний. Старик сидел на козлиной шкуре перед доской, прислоненной к стене, он уже вывел серебром посреди доски слово «Аллах» и теперь был занят его украшением. Я остановился за его спиной, боясь помешать, спугнуть вдохновение, водившее кистью. Минуты шли, моя деликатность начинала перезревать — тут он вдруг довольно любезно сказал:
— Да?
Поняв, что он заметил мое присутствие, я представился и добавил:
— Мне говорили, что шейх Заабалави — ваш друг, а я его ищу.
Его рука приостановилась. Не без удивления он окинул меня взглядом.
— Заабалави! Слава Аллаху! — сказал он со вздохом.
— Он ведь друг вам? — настаивал я.
— Был когда-то. Загадочный человек. Зачастит к тебе, люди подумают — вот близкие и добрые друзья. А он исчезнет — как не бывало. Но святых ведь не судят.
Надежда моя угасла, будто перегорела лампочка.
— Он приходил постоянно, сидел здесь, — продолжал старик, — мне стало казаться, будто он часть всего, что я пишу. А где он теперь?..
— Он жив еще?
— Несомненно. Ах, какой тонкий вкус был у этого человека — благодаря ему я написал лучшие свои работы.
— Богу известно, — сказал я глухим голосом: пепел моих надежд душил меня, — как он мне нужен. Уж кому, как ни вам, знать, зачем его ищут…
— Да, да, конечно. Пусть поможет тебе Аллах восстановить здоровье. Он… он — человек и больше того… — широко улыбнувшись, он вдруг добавил: — Лицо его светится такой красотой! Но где он?
Я вскочил на ноги, пожал ему руку и вышел. Вновь я брел по кварталам, из одного в другой, спрашивая у всех, кто, как мне казалось, по возрасту или опыту мог оказать мне помощь. Какой-то продавец люпина (- его семена едят. - germiones_muzh.) сказал, что встречал Заабалави совсем недавно в доме шейха Гадда, известного музыканта.
Вот и особняк в Табакшийе, где живет шейх Гадд. Хозяина я застал в изысканно убранной комнате, всё, даже сами стены, дышало благородной стариной. Он сидел на диване, рядом лежала его знаменитая лютня, хранившая самые прекрасные мелодии нашего века. Из глубины дома слышался шум — звон посуды на кухне, возня детей. Поздоровавшись и представившись, я был поражен сердечностью его приема. Ни словом, ни жестом не выразил он удивления моим визитом и не проявил вульгарного любопытства. Деликатность и радушие хозяина ободрили меня.
— О шейх Гадд, я — поклонник вашего таланта, просто зачарован вашими песнями.
— Благодарю, — улыбнулся он.
— Извините за беспокойство, — продолжил я, смешавшись, — но мне говорили, что Заабалави — ваш друг, а он мне очень нужен, необходим.
— Заабалави? — переспросил он, хмуря лоб и пытаясь сосредоточиться. — Он нужен вам? Помоги вам Аллах, ибо кто знает, где Заабалави?
— Разве он к вам не приходит?
— Приходил прежде. Может зайти и сейчас, а может и до самой смерти не появится.
Я громко вздохнул и спросил:
— Почему он такой?
Шейх коснулся рукой лютни, засмеялся:
— Таковы уж эти святые!
— Хотел бы я знать, всегда ли люди так мучаются, страдают, разыскивая его…
— Страдание — часть лечения.
Он взял смычок, струны под его рукой издавали нежные звуки. Я рассеянно следил за его движениями, потом, забывшись, прошептал довольно громко:
— Значит, я зря приходил.
Он улыбнулся, прижал лютню к щеке.
— Прости вас господь, что вы так говорите о встрече, которая свела нас.
Ах, как неловко это получилось! Я начал извиняться:
— Простите, я так подавлен своей неудачей, что разучился себя вести.
— Не поддавайтесь этому чувству. Этот непостижимый человек доводит до изнеможения тех, кто его ищет. Раньше было проще — его адрес был известен. Но теперь все переменилось. Когда-то его почитали наравне с правителями, а сегодня полиция разыскивает его по обвинению в «ложных притязаниях». Неудивительно, что теперь его не найдешь. Надо набраться терпения и верить, что вы встретитесь.
Он чуть отодвинулся от лютни, взял первые аккорды мелодии, потом начал петь:
Хотя себя за то корю, любимых часто вспоминаю,
Воспоминания меня обуревают, как вино…

Теперь у меня не было ни сил, ни желания оторваться от пленительной мелодии.
Но вот он кончил и снова заговорил:
— Я сочинил музыку к этим стихам за одну ночь. Это было в канун праздника Малого Байрама. Заабалави тогда был у меня в гостях, он и подобрал стихи. Он сидел на том же месте, где вы. Посидит немного, потом встанет, отправится с детьми повозиться — сам словно дитя. А если я устану или вдохновение оставит меня, он подойдет, толкнет в грудь кулаком несильно, развеселит меня шуткой — и я снова берусь за мелодию. И так продолжалось, пока я не кончил самую лучшую свою песню.
— Он что-нибудь понимает в музыке?
— Да он сама музыка! У него исключительно красивый голос; когда он говорил, слова как песня лились. А какое одухотворение он приносил с собой…
— А как ему удавалось вылечить те болезни, перед которыми отступали прочие лекари?
— Это его секрет. Быть может, вы узнаете, встретившись с ним.
Но когда это произойдет?! Мы оба замолчали. Детский гомон вновь заполнил комнату.
Потом шейх опять запел. Он повторял слова «и память о ней со мною», и вариации, переливы его голоса были так чарующи, что, казалось, сами стены готовы были заплясать в экстазе. Я выразил свое восхищение от всей души, он ответил благодарной улыбкой.
Поднявшись, я попросил разрешения уйти, и он проводил меня до наружной двери. На прощание шейх сказал мне:
— Говорят, теперь он бывает в доме хаджи Ванаса ад-Даманхури. Вы его знаете?
Я покачал головой, в сердце опять закралась надежда.
— Это частный предприниматель, время от времени он приезжает в Каир и останавливается в какой-нибудь гостинице. Тогда каждый вечер он бывает в баре «Звезда» на улице Алфи.
Дождавшись наступления темноты, я отправился в бар. Спросил у официанта о хаджи Ванасе, тот указал мне на угол, полускрытый зеркальной ширмой. За столиком сидел в одиночестве человек, перед ним — пустая бутылка и еще одна, отпитая на три четверти. Да, как видно, передо мной был заядлый пьяница. Одет он был в небрежно спадавшую шелковую галабийю, на голове — тщательно намотанная чалма. Вытянув ноги до самой ширмы, он с интересом рассматривал себя в зеркале. Округлое и, несмотря на приближающуюся старость, красивое лицо его было красным от вина. Я тихонько подошел, остановился в нескольких шагах. Он не повернулся и никак не показал, что заметил мое присутствие.
— Добрый вечер, господин Ванас, — сказал я дружелюбно.
Он быстро оглянулся, мой голос словно вывел его из оцепенения. Взгляд был недовольный. Только я собрался объяснить, что привело меня сюда, как он решительным тоном, не лишенным, однако, светской любезности, произнес:
— Во-первых, будьте любезны сесть и, во-вторых, пожалуйста, выпейте!
Я открыл рот, собираясь извиниться, отказаться, но он заткнул пальцами уши и воскликнул:
— Ни слова, пока не сделаете того, что я говорю!
Я понял, что передо мной деспотичный пьяница, которому придется повиноваться — хотя бы частично. Садясь, я с улыбкой спросил:
— Вы позволите задать один вопрос?
Не вынимая пальцев из ушей, он кивнул на бутылку:
— Если я пьян, как сегодня, то не позволяю себе никаких разговоров, пока собеседник не дойдет до моего уровня — в противном случае взаимопонимание представляется мне невозможным.
Я показал, что не пью.
— Я тебе нужен, — сказал он небрежно, — а это мое условие.
Он наполнил рюмку, которую я взял и, не прекословя более, выпил. Тут же меня обожгло огнем. Я подождал, чтобы это жжение хоть немного утихло, потом сказал:
— Ну вот, для меня и этого достаточно, теперь, я думаю, уже можно спросить вас…
Он снова заткнул уши.
— Не желаю слушать, пока не напьешься!
Передо мной появилась новая рюмка. Я посмотрел на нее с содроганием, потом, превозмогая себя, осушил одним глотком. Ох, эта жидкость унесла всю мою силу воли. С третьей рюмкой я лишился памяти, а с четвертой исчезло будущее. Мир вокруг меня завертелся, я уже не помнил, зачем пришел сюда. Мужчина за столиком внимательно смотрел на меня, но я уже не видел его… Моя голова склонилась на спинку кресла, и я погрузился в забытье. Мне снился чудесный сон, никогда не посещавший меня дотоле. Я видел себя в огромном саду, среди роскошных деревьев, под небом, усеянным звездами, которые светили сквозь ветви. Воздух был влажным и прохладным, будто на рассвете или в облачную погоду. Я покоился на жасминовых лепестках, и они сыпались на меня белым пухом, а прозрачные струйки воды омывали мое горящее лицо. Мне было так спокойно, так легко и сладостно. Где-то звучала тихая музыка, баюкая меня. И во всем чувствовалась такая удивительная гармония… Все было на своем месте, никто никому не мешал… Вселенная тихо вращалась вокруг в упоении… Но как коротко было это сновидение! Когда я открыл глаза, сознание вернулось ко мне — с резкостью удара полицейского кулака, — и я увидел Ванаса ад-Даманхури, который заботливо смотрел на меня. В баре оставалось лишь несколько пьяных.
— Ты крепко спал, — сказал мой собутыльник, — тебе явно надо было выспаться.
Я обхватил голову ладонями. К моему удивлению, они тут же намокли. Я посмотрел: в самом деле капли воды.
— У меня мокрая голова…
— Да, мой друг пытался разбудить тебя, — быстро сказал Ванас.
— Кто меня видел в таком состоянии?
— Не беспокойся, это хороший человек. Ты не слыхал о шейхе Заабалави?
— Заабалави? — завопил я, вскочив на ноги.
— Да, — ответил он удивленно. — А что такого?
— Где он?
— Не знаю, где теперь. Он был здесь, потом ушел.
Я хотел было бежать за ним, но явно переоценил свои силы. Покачнувшись, я ухватился за стол и в отчаянии закричал:
— Единственное, ради чего я сюда пришел, — повидать его! Помоги же мне вернуть его, пошли за ним кого-нибудь…
Ванас подозвал разносчика креветок, велел ему найти шейха и вернуть в бар. Потом он обратился ко мне.
— Я не знал, что дело так серьезно. Извини…
— Вы же не давали мне слова сказать, — раздраженно сказал я.
— Какая досада! Он все время сидел рядом с тобой, поигрывал гирляндой из жасминовых лепестков, которую надела ему на шею одна из поклонниц, потом, пожалев тебя, стал брызгать в лицо водой, чтобы ты очнулся.
— Вы встречаетесь здесь каждый день? — спросил я, не отрывая глаз от двери, куда вышел разносчик креветок.
— Он был здесь сегодня, вчера, позавчера, но до этого не появлялся около месяца.
— Быть может, он завтра придет, — вздохнул я.
— Может быть.
— Я заплачу любые деньги…
— О, этим его не соблазнишь, и все же он вылечит тебя, когда встретит. — Ванас говорил со мной почти участливо.
— Без денег?
— Да, если почувствует, что ты любишь его.
Вернулся разносчик — он не нашел шейха.
У меня все же хватило сил выйти из бара. Шатаясь, я брел по улице, на каждом углу выкликая: «Заабалави!» Уличные мальчишки презрительно поглядывали на меня, пока я не укрылся в проезжавшем мимо такси.
На следующий вечер я снова отправился в бар и просидел с Ванасом ад-Даманхури до рассвета. Но шейх не появился. Ванас сказал мне, что уезжает в деревню и не вернется в Каир, пока не продаст урожая хлопка.
Ждать мне надо, ждать, говорил я себе, надо набраться терпения. Теперь я убедился в существовании Заабалави и даже в том, что он расположен ко мне — это уже дает надежду, что при встрече он поможет мне.
Однако порой эта встреча, которой я дожидаюсь, тяготит меня. Мной овладевает отчаяние, и тогда я стараюсь забыть о шейхе, выбросить его из памяти. Ведь множество людей вовсе не знают о нем или считают его существование выдумкой! Зачем же мне так мучиться?!
Но как только старая боль подступает ко мне вновь, я вспоминаю о Заабалави и спрашиваю себя, когда же мне посчастливится встретить его. От Ванаса нет никаких известий, говорят, он за границей, но это меня не смущает. Признаюсь, я окончательно убедился, что должен найти Заабалави.
Да, я должен найти Заабалави.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments