germiones_muzh (germiones_muzh) wrote,
germiones_muzh
germiones_muzh

монгол: месть Самарканда. (улус Чагатая, то что осталось от Самарканда; вт. пол. XIII века)

…разговор с чужеземцем утомил повелителя Самарканда. За время своей власти над людьми он почти разучился думать сам и понимать чужие мысли. (- старому наместнику-монголу уж давно нескем – и незачем было биться. Несогласные втоптаны в пыль; остались рабы. Кочевье его остановилось. Он перестал жить как воин, – и незаметил, что жизнь замерла, словно конь наскаку. – germiones_muzh.)
«Проклятый чужеземец,— думал он.— Проклятый чужеземец!» Впрочем, ему только казалось, что он думал. Ведь в словах «проклятый чужеземец» никакой мысли не было.
Солнце перевалило за полдень, жара стояла нещадная, и в юрте (монголы ставили юрты и во дворцах. - germiones_muzh.) было очень душно. Повелитель Самарканда сел на кошме. Голова кружилась, и болело сердце. Тогда он встал. Это было очень трудно, но он встал и сразу почувствовал, что голова у него закружилась сильнее.
«Проклятый чужеземец,— стучало у него в висках и в затылке.— Я все делал правильно! Меня не забудут люди. И сейчас я делаю правильно. Я должен умереть, как умирают люди моей крови. Я умру в степи, в чистом поле, среди травы и колючек, под сильным солнцем. (- да, надо в степи, без погребения. Так, чтоб похоронили почастям птицы и волки. – germiones_muzh.) Ветер и солнце высушат меня, и душа моя поскачет по степи на лучшем из моих коней, павшем тридцать лет назад. Душа кочевника живет в степи. Она не может жить в городе».
Повелителю Самарканда казалось: стоит только выйти в степь — силы и молодость вернутся, он опять будет гибким и ловким, сможет сильнее всех натянуть тетиву лука и дальше всех пустить стрелу.
Повелитель вышел из юрты и с трудом, но твердо зашагал по каменным плитам двора. Он миновал разрушенный фонтан с висящими на нем лошадиными потниками, вступил под своды дворца, брезгливо сморщился, когда воины охраны склонились перед ним. В этих поклонах была рабская покорность, но было и какое-то изящество, которое раздражало его.
Через решетчатое окно он заглянул в сад женской половины дворца. Его младший сын играл в шахматы с сыном конюха. В Самарканде в шахматы играли и дети и взрослые. Сын долго просил подарить эти фигурки. Повелитель добыл (- видимо, издалека: оттуда, где не ступал еще монгольский конь. Ведь такая добыча монголу нафиг ненужна... – germiones_muzh.) самые лучшие шахматы — из слоновой кости и янтаря. Пусть забавляется мальчишка. Он и не думал, что сын целыми днями будет просиживать за этой пустой забавой.
Повелитель хотел крикнуть сыну что-то сердитое и презрительное, он топнул ногой, и боль передалась по всему телу в затылок, так что в глазах потемнело. Сын не увидел отца, не повернул к нему головы. Повелитель постоял у окна и, когда боль отпустила его, молча направился к выходу.
Перед дверью он нахлобучил на себя тяжелую лисью шапку, тверже сжал плетку, которую почти никогда не выпускал из рук, и вышел на палящее солнце.
Его затошнило, когда он увидел перед собой ненавистный город.
Начальник внешней охраны шагнул к нему с поклоном.
— Подать лошадь? — спросил он.— Или носилки с рабами?
Правитель хмуро поглядел на начальника охраны, не понимая, что ему говорят.
— Лошадь под седлом или паланкин? — еще ниже склонился тот.
«Я иду умирать. В степь иду умирать»,— хотел сказать повелитель, но язык стал деревянным, не слушался. Повелитель ничего не смог сказать, а только замычал и сам испугался своего мычания.
— Бо-до-ма...— промычал повелитель.
Начальник внешней охраны глянул на него со страхом, и тогда повелитель, сам не зная почему, изо всей силы ударил своего верного слугу плетью по лицу.
Раньше у повелителя был такой удар, что плеть до кости разрубала мясо, а теперь...
Начальник внешней охраны только на секунду зажмурился. На его смуглом жирном лице даже рубца не осталось.
С мраморных ступеней повелитель ступил на пыльную дорогу и, с трудом волоча ноги, пошел вниз по улице. Он пошел вниз по улице, потому что за спиной у него были горы, а там внизу за городом, за базаром была степь. Повелитель шел умирать.
Когда он ступил на базарную площадь, там началась суматоха. И продавцы и покупатели бросились бежать. Некоторые успели собрать свой товар, а многие бросали все и с криком, не оглядываясь, пускались наутек. Площадь опустела мгновенно...
Повелитель хотел усмехнуться, но лицо тоже теперь не слушалось его, оно словно окаменело. Каждый шаг давался все труднее и труднее. Повелитель дошел до середины площади, споткнулся о камень, за который привязывали ишаков, и упал.
Он лежал на базарной площади среди конского и овечьего навоза, тряпья, продавленных корзин, обглоданных костей, среди грязных увядших арбузных и дынных корок. Солнце стояло почти в зените, воздух был неподвижен, пахло гнилью. Площадь была пуста, как степь, но не было в ней ни травы, ни ковыля, не было в ней запахов степи и свежего ветра.
Площадь была пуста. Ни один человек не решался показаться перед глазами умирающего, но повелитель Самарканда знал, что из-за каждой стены, из каждого дома, каждой хибарки на него смотрят глаза врагов. Врагами для него сейчас были все: и жители Самарканда, и воины охраны, даже его ближайшие помощники были теперь его врагами. Все ждали, когда он умрет, все видели, как он не хочет умирать.
Повелитель поднялся на локтях, еще раз оглядел базарную площадь.
«Нет,— думал он,— это не степь (- да ясен перец. Уж куда. - germiones_muzh.). Я умираю неправильно. Неужели я жил неправильно?»
Силы оставили его, и повелитель уткнулся в грязь лицом…

КАМИЛЬ ИКРАМОВ (1927 - 1989). «МАХМУД-КАНАТОХОДЕЦ»
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments